Зеленый праздник (Росляков) — ДО

Зеленый праздникъ.

Разсказъ.

На сизые луга, задымившіеся отъ тумана, опустилась ласковая, теплая ночь, обволокла все кругомъ по пути теплой, свѣтло-туманной дымкой и застыла неподвижно. Серебромъ засвѣтилось маленькое озеро въ темно-зеленой рамѣ изъ ивняка и осоки; плотной стѣной темнѣлъ сзади лѣсъ съ изломанной линіей верхушекъ, а впереди, за озеромъ, далеко уходили пахучіе цвѣтники луговъ. На свѣтломъ небѣ неспокойно мигали рѣдкія, блѣдныя звѣзды.

Временами въ осокѣ озера плескалась какая-то большая рыба, не надолго нарушая тишину. На берегу тихонько потрескивалъ костеръ, дрожа красноватыми, неровными отблесками въ спокойномъ серебрѣ воды. Отъ костра высоко къ небу взвивался синеватый дымокъ.

Около костра сидѣли три человѣка: дѣдъ Парфенъ, редакторъ «Пріозерскаго Края» Костровскій и репортеръ Захаровъ, студентъ-первокурсникъ.

Дѣда Парфена звали Бѣлымъ дѣдомъ. Носилъ онъ всегда бѣлую, длинную рубаху изъ суровой холстины, такіе же штаны, лапти бѣлые, чистые онучи; бороду имѣлъ бѣлую, мягкую и широкую — во всю грудь; волосы тоже бѣлые, курчавящіеся на концахъ колечками, расчесывалъ прямымъ проборомъ. Шапку носилъ только зимой. За это и прозвали его Бѣлымъ дѣдомъ. Говорили, что онъ своей, особенной вѣры, не то хлыстъ, не то молоканинъ, но никто этого въ точности не зналъ. Знали только, что въ церковь онъ не ходитъ и иконъ у себя въ сторожкѣ не держитъ.

Костровскій любилъ сюда съ удочками приходить, отъ тоски спасаться по праздникамъ. Иной разъ и у будней урывалъ денекъ, когда окончательно осточертѣютъ редакціонныя ножницы и губернаторскія постановленія. Еще студентомъ онъ высланъ былъ въ этотъ сѣверный губернскій городокъ, да такъ и остался здѣсь, пристроившись къ газетѣ.

Газету губернаторъ нещадно изводилъ конфискаціями, штрафами (которые никогда не платились, а отсиживалъ отвѣтственный редакторъ) и прочими мѣрами, доступными его власти, но Костровскій умудрился какъ то къ этому привыкнуть и за нѣсколько лѣтъ своего редакторства успѣлъ опуститься и облысѣть, незамѣтно превратившись изъ веселаго студента въ мрачнаго толстяка-коротышку съ одышкой, апоплексической шеей и основательнымъ брюшкомъ. Жилъ онъ размѣренной жизнью спокойнаго человѣка: въ мѣру пилъ, въ мѣру спалъ, давно уже ничѣмъ не восхищался и не возмущался. Писалъ рѣдко и только тогда, когда возвращался отъ дѣда. Временами на него накатывали приступы злѣйшей тоски, почти всегда кончавшіеся жестокимъ пьянствомъ — и тогда онъ спасался сюда.

Здѣсь у дѣда, за десять верстъ отъ города, подъ отдаленный звонъ колоколовъ Филейской обители, расположенной въ верстахъ трехъ, въ густомъ лѣсу, встряхивался отъ будничнаго, весь перерождался и возвращался въ городъ помолодѣвшимъ, энергичнымъ и бодрымъ.

Неизвѣстно, что дѣйствовало на него благотворнѣе: разговоры ли съ дѣдомъ, или же колокольный звонъ Филейской обители, лѣсъ и тишина — одно оставалось несомнѣннымъ, что экскурсіи къ дѣду больше всякихъ пьяныхъ и какихъ-либо другихъ встряхиваній, къ которымъ онъ прибѣгалъ до знакомства съ дѣдомъ въ минуты тоски, очищали его душу.

Удивительно ли, что за эти нѣсколько лѣтъ между дѣдомъ и Костровскимъ выросла и окрѣпла большая дружба, и что тяжелыя и неуклюжія дѣдовы мысли, приведенныя въ стройный порядокъ, нерѣдко находили пріютъ на страницахъ «Пріозерскаго Края»?

Захаровъ былъ здѣсь первый разъ и молчалъ, внимательно приглядываясь къ дѣду.

У костра было тепло. Сонную, лѣсную тишь разбудилъ медлительный звонъ: въ обители звонили часы. Костровскій лежалъ животомъ внизъ на разостланномъ пальто, лицомъ къ костру, курилъ и считалъ:

— Разъ. Два. Три. Четыре.

Насчиталъ одиннадцать. Дѣдъ неторопливо подкидывалъ въ костеръ сухіе сучья, лежавшіе около, слѣдилъ за чернымъ жестянымъ чайникомъ и кутался въ какую то хламиду, хотя и не было холодно.

Чайникъ вскипѣлъ, и съ клокотомъ сталъ выбрасывать изъ узенькаго горлышка клубы пара. Жестяная крышка подскакивала, тихонько звеня. Тогда дѣдъ, сбросивъ съ плечъ хламиду, снялъ чайникъ и заварилъ кусочекъ прессованнаго чаю.

— Наливай-кось, Федоръ Степановичъ, — обернулся онъ къ Костровскому, вставая: — а я пойду сучковъ пособираю въ лѣсу.

Прямо и молодцевато шагая — молодому впору — дѣдъ пропалъ въ кустахъ. Костровскій поднялся на корточки, досталъ все необходимое, и, пока наливалъ чаю въ три пузатыхъ стакана изъ толстаго граненаго стекла, дѣдъ вернулся съ большой охапкой валежника въ рукахъ.

— Славно нынче, тепло. Попьемъ да спать. Завтра рано разбужу.

Дѣдъ подбросилъ сучьевъ въ костеръ и принялся за чай, закусывая его чернымъ, круто посоленнымъ хлѣбомъ.

Костровскому и самому не хотѣлось проспать. Завтра — Троицынъ день, съ дѣтства любимый праздникъ. Зелень молодыхъ березокъ, чисто выметенная улица маленькаго городка, заросшая молодой травкой, голубая рубашка, церковь старенькая — вотъ какія воспоминанія навѣвалъ Костровскому Троицынъ день, и теперь волнуя его, невѣрующаго, зеленой своей прелестью, очарованіемъ неувядаемой поэзіи дѣтства.

Какъ же можно было проспать завтрашнее утро!

Вмѣстѣ съ солнышкомъ выѣдутъ они всѣ трое на середину озера, закинутъ удочки и будутъ слушать ранній звонъ колоколовъ изъ лѣсной Филейской обители, а потомъ чайку напьются, и Костровскій съ Захаровымъ пойдутъ въ обитель къ поздней обѣднѣ.

Послышались въ темнотѣ шаркающіе по травѣ шаги. Къ костру подошелъ невысокаго роста человѣкъ, лѣтъ тридцати съ лишнимъ, въ монашеской скуфейкѣ и черномъ подрясникѣ, подпоясанный широкимъ кожанымъ поясомъ.

— Миръ вамъ и я къ вамъ, — бойко заговорилъ онъ негромкимъ, пѣвучимъ баритономъ: — чай съ сахаромъ. Не найдется ли и для меня чайку-то посудинка малая?

За спиной у него была котомка, какую носятъ странники. На лицѣ, обросшемъ густой темной бородой, свѣтились плутовато-умные глаза. Волосы длинными лохмами вылѣзали изъ-подъ скуфейки.

— Садись, садись, гость будешь. Куды путь держишь?

— Въ монастырь, дѣдушка. Трифону угоднику поклониться.

— Тааксъ. А звать-то какъ тебя?

— А по разному, милые, по разному: зимой — Кузьмой, лѣтомъ — Филаретомъ.

Онъ весело засмѣялся, присаживаясь — Изъ шатуновъ, значитъ, которые шатущіе? — спросилъ дѣдъ безъ непріязни въ голосѣ.

— А ужъ это, какъ кому: иному — изъ шатуновъ, а иному и странникъ Божій, на землѣ прохожій.

Было что-то знакомое Костровскому въ лицѣ этого плутоватаго малаго. Даже голосъ его, вкрадчиво-мягкій и игривый, звучалъ знакомыми насмѣшливыми нотками. Несомнѣнно, Костровскій гдѣ-то встрѣчалъ его раньше. Только когда и гдѣ? Дѣду, видимо, не нравился этотъ странникъ божій съ его бойкой рѣчью и плутоватыми глазами.

— На-кось, хлебни горяченькаго-то, — сказалъ онъ, подавая страннику глиняную кружку съ отбитой ручкой: — Охо-хо-о… Много нынче шатущаго народа по землѣ ходитъ. Работать неохота, а пить, ѣсть надо. Ну, и пошелъ по монастырямъ да по святымъ мѣстамъ. Вотъ и ты тоже, небось, всѣ святыя мѣста облазилъ. И на Афонѣ, и въ Соловкахъ, и въ Іерусалимѣ побывалъ… Вѣрно, вѣдь?

— Нѣтъ, не приходилось, — нерѣшительно замѣтилъ странникъ: — я, дѣдушка, больше глухія мѣстечки люблю, вродѣ, вотъ, вашей Филейской обители. А на Афонъ да въ Ерусалимъ и безъ меня охотниковъ много.

— Да это все едино, гдѣ бы ни кормиться, — сказалъ дѣдъ: — въ глухихъ-то мѣстечкахъ къ народу поближе. А коли къ народу поближе, значитъ, и посытнѣе. Русскій народъ ничего, прокормитъ. Ему только ври занятнѣе, либо напужай чѣмъ ни на есть — свѣтопреставленіемъ, али адомъ, тамъ. Ну, онъ и готовъ: все отдастъ, изъ послѣдняго!

— Не соврешь — не поужинаешь, — засмѣялся странникъ: это ты вѣрно, дѣдушка.

— Вотъ-вотъ. Я и говорю, которые шатущіе, не знающіе мѣста своего на землѣ, всегда ложью себѣ пропитаніе достаютъ. Самые никудышные люди.

Послѣднія слова дѣда, сказанныя невозмутимо и презрительно, повидимому, задѣли странника. Онъ обиженно фыркнулъ, поставилъ на траву горячій стаканъ и заговорилъ теперь уже не кривляясь и не играя прибаутками:

— Всѣ мы у Бога никудышные. Вотъ у тебя, дѣдъ, борода, что старца библейскаго, и глаза умные, а того ты не понимаешь, какія шутки надъ человѣкомъ жизнь вышучиваетъ. Иной человѣкъ гладко весь вѣкъ живетъ, а иного какъ схватитъ за шиворотъ, да какъ встряхнетъ, да еще пару хорошихъ подзатыльниковъ отпуститъ въ придачу — ну, человѣкъ-отъ и полетѣлъ кувыркомъ: на смерть расшибется. А коли не расшибется, въ колею-то свою, на мѣсто-то на свое, до смерти не попадетъ. Вотъ оно какъ.

Странникъ съ трескомъ откусилъ сахару, подулъ въ стаканъ и, отхлебнувъ, продолжалъ, уже обращаясь больше къ Костровскому и Захарову, чѣмъ къ дѣду:

— И я, милые мои, зналъ бы мѣсто свои въ жизни, коли бы не сковырнуло. Былъ я и въ гимназіи и отъ университета на одинъ шагъ былъ. И кто знаетъ — кѣмъ бы я былъ теперь, если бы все гладко у меня пошло. Ну, а какъ сковырнуло, все вверхъ тормашками и полетѣло. И кѣмъ только не привелось мнѣ за свою жизнь быть: и репортеромъ я былъ въ газетахъ, и куплетистомъ въ садахъ, и опереточнымъ артистомъ, и статистомъ въ Большомъ театрѣ, и арапомъ въ клубахъ. Даже суфлеромъ былъ въ Художественномъ театрѣ. Подъ конецъ такой жизни я и до Хитрова рынка дошелъ. Ну, а теперь въ шатуны попалъ, въ никчемные люди.

Дѣдъ презрительно усмѣхнулся:

— Ишь ты, какъ человѣкъ казанской сиротой прикидываться привыкъ, удивленіе. Сковырнуло, говоришь? Значитъ, вѣсу въ тебѣ мало, коли сковырнуло. Настоящаго человѣка, который мѣсто себѣ знаетъ, не сковырнешь. Это опрокинетъ, а онъ, какъ ни въ чемъ не бывало: вскочилъ, да снова за дѣло. А ты, видно, вродѣ сухостоя — лѣсина эдакая сухая въ лѣсу бываетъ: дунулъ вѣтеръ — ты и свалился. Эхъ, ты!

Странникъ глубокомысленно допилъ чай, протянулъ стаканъ дѣду и медленно, точно обдумывая дѣдовы слова, заговорилъ:

— Что-жъ, можетъ, это и вѣрно ты, дѣдушка, насчетъ сухостоя-то. Я, если желаете, — повернулся онъ въ сторону Костровскаго и Захарова: — разскажу вамъ, какъ меня сковырнуло. Я разскажу, а вы ужъ сами соображайте, изъ какого я матеріала сдѣланъ. Да кромѣ того, и событія-то, которыя меня изъ колеи выбили, въ Троицынъ день произошли, такъ что и разсказъ-то мой вродѣ какъ бы злободневный будетъ.

— Разскажи, разскажи. А мы послушаемъ.

Дѣдъ подложилъ въ костеръ валежника и, снова накинувъ на плечи хламиду, расположился поудобнѣе, какъ могъ. Костровскій закурилъ и предложилъ страннику. Странникъ не отказался. Попыхивая папироской, глубоко и жадно вдыхая дымъ, какъ человѣкъ, давно не курившій, онъ не спѣша, ровнымъ и безстрастнымъ голосомъ началъ:

1.

— Было это въ одномъ небольшомъ городкѣ на Волгѣ. Въ ту весну кончалъ я гимназію. Втихомолку, между дѣломъ, писалъ я тогда плохіе стихи, такіе же разсказы, и, конечно, былъ влюбленъ. Про стихи и разсказы никто не зналъ, а любовь развѣ утаишь, разъ она наружу рвется? Вѣрно кто-то сказалъ, что кашель да любовь не скроешь. А надо вамъ сказать, что дѣвушка, которую я любилъ, была въ своемъ родъ необыкновеннымъ человѣкомъ. Была она прехорошенькимъ, избалованнымъ чертенкомъ: смуглая, тонкая, стройная, съ маленькимъ алымъ ротикомъ и большими сѣрыми глазами. Удивительно умѣла она улыбаться сквозь черные локоны, свисавшіе на лобъ. А когда засмѣется — оторваться нельзя: картина. Однимъ словомъ, вся гимназія у насъ съ ума сходила по ней. Только и слышишь, бывало, во время перемѣнъ: Галя да Галя. Отца у Гали не было, а мать-вдова да нянька старая — баловали ее Богъ знаетъ какъ. Нянька, какъ на икону, на нее смотрѣла. Смотритъ-смотритъ, да и скажетъ:

— И въ кого ты только уродилась такая!

Достаточно было Галѣ бровью шевельнуть, чтобы старуха со всѣхъ ногъ мчалась исполнять всѣ ея капризы.

— Все для тебя, матушка, сдѣлаю. Глину ѣсть заставишь — и глину ѣсть буду. Скажи только: ѣшь, старая, глину!

Ну, конечно, избаловали ее до послѣдней степени. Вотъ такую то дѣвушку и привелъ мнѣ Богъ полюбить. Ну, ужъ и любилъ я ее. Да оно и понятно: первая это и настоящая была любовь. Я еще тогда и женщины не зналъ. Да что тутъ разсказывать: извѣстно, какъ любятъ въ восемнадцать лѣтъ чистые, неиспорченные юноши.

Странникъ взволнованно выпилъ остывшій чай, попросилъ папироску у Костровскаго и уже спокойнѣе продолжалъ:

— Вотъ даже теперь вспомнилъ — за живое взяло. Ну, такъ вотъ. Не знаю почему, но мнѣ казалось, что и Галя меня любитъ. И, дѣйствительно, она всегда ко мнѣ внимательнѣе была, чѣмъ къ другимъ. Гордился я этимъ вниманіемъ Богъ знаетъ до чего, а на своихъ конкурентовъ — на другихъ Галиныхъ поклонниковъ — свысока смотрѣлъ. Счастье такъ и распирало меня во всѣ стороны. Только вотъ видѣться весной не часто намъ приходилось: экзамены были и у меня, и у нея. Она тоже гимназію кончала. Мнѣ-то и наплевать бы на всѣ экзамены. Какъ только вечеръ — меня такъ и подзуживаетъ бѣжать на Раздерихинскую улицу, гдѣ Галя жила, да нельзя; она добросовѣстно готовилась къ экзаменамъ и строго настрого запретила мнѣ безъ приглашенія являться.

И вотъ — канунъ Троицы, суббота. У Гали въ тотъ день послѣдній экзаменъ былъ. И у меня почти всѣ экзамены кончились. Послѣ Троицы оставалось одинъ только французскій свалить. Считалъ я себя уже окончившимъ, даже фуражку студенческую заказалъ.

И вотъ, помню, сижу я у себя въ комнатѣ, у раскрытаго окошка. Изъ садика цвѣтущей черемухой пахнетъ. Дождикъ только что прошелъ. Отца дома нѣтъ — докторъ онъ былъ, сестра Лиза что-то играетъ на роялѣ въ сосѣдней комнатѣ, а кучеръ Митрофанъ въ красной рубахѣ, съ засученными по локоть рукавами, налаживаетъ, подъ черемухами чайный столикъ. Борода у него черная, разбойничья, по праздничному расчесана; волосы масломъ приглажены. Напѣваетъ онъ что-то, по обыкновенію, изъ божественнаго, а на него капли дождя падаютъ, когда онъ неосторожно встряхнетъ черемухой.

Сижу я у окошка, перелистываю какую-то книжку — вдругъ звонъ: ко всенощной зазвонили. Во многихъ я городахъ бывалъ, и монастырей обошелъ немало, а таково звону, вѣрите ли, и до сей поры не слыхалъ. Городъ нашъ старинный, торговля хлѣбомъ раньше была большая. Купцы и понастроили церквей съ серебрянымъ звономъ. Такая у меня радость въ душѣ отъ этого звона выросла, что и сказать не могу. Такъ я и задрожалъ отъ этой радости. Потянуло меня на Раздерихинскую улицу, такъ потянуло — прямо терпѣнья нѣтъ. Однако, идти раньше времени гордость не позволяла. Галя-то хотя и покончила въ этотъ день съ экзаменами, но приходить приказала только въ Троицу, послѣ обѣдни, къ чаю. При этомъ она намекала, что скажетъ мнѣ тогда что-то особенное. Можно было, конечно, и не послушаться, придти да и все. Но и у меня была причина не приходить раньше: во-первыхъ, хотѣлось все-таки характеръ выдержать, а во-вторыхъ, въ Троицынъ день должны были напечатать въ газетѣ мой разсказъ. Написалъ я этотъ разсказъ въ промежутки между экзаменами. Назывался онъ — Зеленый праздникъ, потому что дѣйствіе происходитъ въ Троицынъ день, а дѣйствующими лицами являются кончающіе гимназистъ и гимназистка, которые клянутся другъ другу въ вѣчной любви. Глупость, конечно, этотъ разсказъ, но тогда я былъ объ этомъ другого мнѣнія и надѣялся при помощи его окончательно завоевать Галино сердце.

Кое-какъ скороталъ я вечеръ, ходилъ на Вѣнецъ, на Волгу спускался, катался на лодкѣ, а потомъ выпилъ пива и пораньше залегъ спать. Только что сталъ я засыпать, слышу звонокъ: какой-то взволнованный голосъ отца спрашиваетъ. Ну, думаю, опять къ больному. Бѣдный отецъ!

Проснулся я утромъ отъ какого то толчка въ сердце. Проснулся и чувствую, какъ разливается радость въ душѣ. Все пріятное, что меня, ожидало въ этотъ день, сразу пронеслось въ головѣ: Галя, разсказъ въ газетѣ и еще многое, что словами и передать трудно. Солнышко прямо въ окно ко мнѣ свѣтитъ, запахомъ черемухи тянетъ изъ сада, звонятъ колокола. И отецъ въ дверь стучитъ:

— Вставай, писатель, вставай. Чай пить.

2.

Вскочилъ я поскорѣе, умылся, рубашку бѣлую надѣлъ, надушился даже. Сестра Лиза заглянула въ комнату; нарядная, но невеселая.

— Ты знаешь, куда вчера папу вызывали? Стефановичъ стрѣлялся.

— Стефановичъ… Стрѣлялся?

Какъ громомъ это меня поразило. Стефановичъ? Умница? Первый скрипачъ на весь городъ? За четыре дня до окончанія гимназіи?

Стою я, какъ обалдѣлый какой, въ головѣ съ быстротой молніи мелькаютъ разныя соображенія о причинахъ, а Лиза продолжаетъ:

— Папа въ семь часовъ вернулся, всю ночь дежурилъ. Говоритъ — ничего, поправится.

Всю мою радость точно рукой сняло. Иду чай пить самъ не свой. Отецъ уже тамъ. Двухъ часовъ онъ не спалъ, а бодрый, шутитъ, улыбается, поздравляетъ меня съ писательскимъ дебютомъ и номеръ газеты въ рукахъ держитъ. Славный у меня былъ старикъ. Старикъ, а душа, какъ у двадцатилѣтняго: не отецъ; а другъ и пріятель.

Стали мы съ нимъ чай питъ. Я переждалъ время, когда Лиза ушла, и спрашиваю насчетъ Стефановича, какъ и что, а самъ думаю: навѣрно, что-нибудь случилось у него на романической почвѣ. А надо вамъ сказать, что Стефановичъ пользовался у губернскихъ дамъ большимъ успѣхомъ, и всегда у него какой-нибудь былъ романъ.

Отецъ вдругъ сталъ серьезнымъ, и сразу же отъ этой серьезности холодокъ у меня по спинѣ пробѣжалъ.

— Опасности теперь нѣтъ, развѣ несчастная какая случайность, — медленно заговорилъ отецъ: — пуля навылетъ прошла. Черезъ недѣлю, черезъ двѣ на ноги встанетъ. Да не въ этомъ дѣло-то. Дырочку-то теперь ужъ не трудно залечить, а вотъ кровь-то больную, пожалуй, потруднѣе будетъ вылечить. Понимаешь? Ни за грошъ мальчикъ жизнь себѣ испортилъ. Боленъ онъ, сифилисомъ. Чувствуешь?

Еще бы мнѣ этого было не чувствовать. Я чувствовалъ, какъ по спинѣ у меня мурашки пробѣгаютъ.

— Конечно, — продолжаетъ отецъ: — и эта болѣзнь залечивается. Мало ли людей живетъ съ этой болѣзнью? Да вѣдь какъ бы ни залечивалась, все-таки спокойствія не будетъ, потому что на дѣтяхъ проявиться можетъ. Вотъ и выходитъ, что испорчена у мальчика жизнь. А чего ради — спрашивается? Минутное пьяное желаніе — и погибъ человѣкъ. Ахъ, Боря, какая это отвратительная штука — пьяное минутное желаніе! Сколько молодыхъ жизней оно губитъ!

Отецъ въ волненіи закурилъ, помѣшалъ ложечкой чай и продолжалъ.

— Ты знаешь, Боря, я не осуждаю молодежь за попойки. Что-жъ, напиваются отъ разныхъ причинъ: и отъ избытка силъ напиваются. Ничего въ этомъ худого я не вижу. Но такое пьянство, которое толкаетъ въ гнилыя объятія накрашенныхъ развалинъ — я бы запретилъ, коли бы моя власть. Ты только подумай, Боря: мигъ одинъ — и вся жизнь испорчена. Развѣ это не ужасъ? По-моему ужъ лучше глупостей надѣлать, коль ужъ нельзя обходиться будетъ: ну, романъ завести… жениться тамъ, пусть даже и неудачно. Ну, еще тамъ что-нибудь. Только не это. Потому что, если и не всѣ глупости на свѣтѣ поправимы, то послѣдствія то имѣютъ менѣе тяжелыя, чѣмъ эта болѣзнь. Иной разъ видишь, выходитъ ночью изъ ресторана компанія подвыпившихъ студентовъ, и думаешь: вотъ пьяны они, море имъ по колѣно теперь. Въ этотъ моментъ нѣтъ для нихъ ничего страшнаго. Все на свѣтѣ условно, и все въ высшей степени хорошо. А того они и не думаютъ, что кто-нибудь изъ нихъ уже обреченъ въ жертву, чье тѣло черезъ мѣсяцъ начнетъ уже разлагаться. И вотъ, въ такія минуты я и о тебѣ думаю. И страшно мнѣ становится за тебя, милый мальчикъ!

А я сижу, слушаю, до глубины костей проникся словами одца:

— Да, да. Лучше нелѣпостей натворить, только не это.

И сквозь жуть, которая охватила меня отъ словъ отца, чувствую, какъ въ самое сердце стучится радость: вѣдь это же не съ тобой… не съ тобой!

Стучится въ сердце радость: обѣщаетъ много-много радостныхъ дней. А отецъ уже чувствуетъ, что со мной происходитъ, и уже снова шутитъ и улыбается. А потомъ подошелъ ко мнѣ, обнялъ сзади и спрашиваетъ:

— А ну-ка, паренекъ, признавайся. Какъ у насъ сердечныя дѣла обстоятъ?

— Очень, — говорю, — хорошо.

Ну и разсказалъ ему все и про Галю, и про то, какъ у насъ съ ней.

— Ладно, парень, ладно. Очень хорошо, что любишь. — Хлопнулъ онъ меня по плечу, улыбается и на газету показываетъ:

— Вижу, что хорошо. Въ газетѣ-то, небось, себя и ее выводишь? Ну, конечно. А фельетончикъ-то, вѣдь, недурно написанъ. Ей-Богу, недурно. Правду говорить — не ожидалъ. И еще, чай, накропалъ что-нибудь?

— Какъ же! — Есть кое-что.

Ну, вотъ, сидимъ мы такъ, разговариваемъ, а въ сердцѣ у меня снова радость случится: такъ бы вскочилъ да и расцѣловалъ старика своего милаго.

3.

Кое-какъ дождался я половины двѣнадцатаго. Недалеко отъ меня Галя жила, минутъ десять ходьбы, а меня такъ и подталкиваетъ побѣжать. Однако, взялъ себя въ руки и на рочно медленнѣе иду. Вотъ и Раздерихинская улица. Галинъ домикъ — маленькій, трехъоконный, посѣрѣвшій и поизносившійся. Около домика сирени распустились. За сиренями веранды не видно. Открываю я калитку, еще ничего не успѣлъ разсмотрѣть, а Бубликъ — старая, глухая дворняжка, съ лаемъ клубкомъ мнѣ подъ ноги бросилась, за ногу норовитъ беззубымъ ртомъ. Не знаю, что съ ней тогда сдѣлалось: никогда даже и не лаяла на меня раньше, а тутъ, какъ нарочно. Растерялся я отъ неожиданности, а растерявшись, фуражку уронилъ. Съ грѣхомъ пополамъ отдѣлался я отъ сумасшедшей собаки — смотрю, еще сюрпризъ: за столомъ, рядомъ съ Галей — учитель словесности Томилинъ, изъ Галиной гимназіи. Знакомъ я съ нимъ не былъ, но въ лицо зналъ хорошо. Тутъ ужъ я окончательно растерялся. Стою, какъ чурбанъ, и не знаю, не то снять фуражку, не то въ фуражкѣ остаться. Не ожидалъ я здѣсь Томилина встрѣтить и какъ-то, знаете, сразу, нутромъ, почуялъ въ немъ самаго злѣйшаго, смертельнаго своего врага. Стою я такъ, — а Анна Сергѣевна, мать Гали, зоветъ:

— Что же вы стоите, Боренька? Входите и знакомьтесь.

Вошелъ я на веранду, какъ автоматъ какой, здороваюсь съ Анной Сергѣевной, съ, Галей, поздравляю ее съ окончаніемъ гимназіи, еще что-то говорю, ужъ не помню что, а самъ чувствую, что и голосъ у меня какой то глухой, деревянный, и самъ я какъ полѣно какое. Наконецъ, подхожу и здороваюсь съ Томилинымъ, а у него рожа такъ и свѣтится отъ довольной улыбочки. Красивый, бестія, былъ: лицо правильное, усы пушистые, русые, бородка клинышкомъ.

— Очень, очень радъ познакомиться. Галина Всеволодовна мнѣ столько о васъ говорила.

Потомъ какъ бы спохватывается и снова трясетъ мнѣ руку:

— Васъ, вѣдь, вдвойнѣ можно поздравить: съ окончаніемъ гимназіи и съ литературнымъ выступленіемъ. Какъ же? Мы здѣсь только что прочитали вашъ разсказъ. Очень, очень хорошъ. По-моему, у васъ талантъ, и вамъ надо продолжать.

Я бормочу какую-то благодарность и такимъ же, какъ и вначалѣ, деревяннымъ голосомъ говорю что-то насчетъ того, что, молъ, у меня еще экзаменъ по-французскому остался, и что поздравлять меня рано. Словомъ, глупость мелю какую-то несуразную.

— Для начала — великолѣпно, — не унимается Томилинъ: — ä особенно понравилось мнѣ вотъ какое мѣсто въ вашемъ разсказѣ. Сейчасъ я вамъ найду.

И ищетъ номеръ газеты на столѣ. Взглянулъ и я на столъ, а на разсказѣ-то моемъ кринка съ молокомъ стоитъ. Когда Галя сняла ее и переставила на столъ, оказалось, что то мѣсто, гдѣ кринка стояла — какъ разъ это середина разсказа была — молокомъ подмокло.

— Ахъ, мама… Вѣчно вы все молокомъ зальете. Я же хотѣла сохранить этотъ номеръ на память, — говоритъ Галя, какъ бы съ укоромъ, а сама губы кусаетъ, чтобы не расхохотаться. Томилинъ тоже чуть удерживается отъ смѣха, концы усовъ кусаетъ.

Что же это, думаю, издѣвательство? Нарочно для меня все это устроено? Чувствую, что покраснѣлъ я, какъ ракъ, вспотѣлъ даже и ни на кого смотрѣть не могу. Такъ и кажется, что, если посмотрю, догадаются, отчего я такой, и еще больше смѣяться будутъ.

Анна Сергѣевна наливаетъ мнѣ чаю, угощаетъ вареньемъ, пирожками, сливки подаетъ, а я какъ въ туманѣ: и стыдно мнѣ, и злость меня беретъ на себя, и Богъ знаетъ что.

Томилинъ, чтобы сгладить неловкость, спрашиваетъ меня, какой я факультетъ выбираю, и гдѣ буду, въ Москвѣ или въ Петербургѣ. Я что-то такое невпопадъ говорю и тихонько на Галю посматриваю. Ужъ очень она хороша была. Смуглое лицо ея чуть-чуть разрумянилось, а отъ глазъ прямо сіяніе какое-то исходитъ: все лицо свѣтится. Улыбка ея и злитъ меня, и оторваться не могу. Вижу, что и надъ моимъ растеряннымъ видомъ она смѣется. Какъ нарочно она въ томъ самомъ бѣломъ платьѣ, въ какомъ я особенно любилъ ее видѣть. Горько и обидно мнѣ. Съ Томилинымъ она я ласкова, и внимательна, а на меня еле смотритъ, точно ей досадно, что я пришелъ и не ухожу.

— Дѣдушкѣ-то, пожалуй, и неинтересны всѣ эти подробности и мелочи, но вѣдь вы-то, не знаю вашего имени отчества, — обернулся разсказчикъ къ Костровскому: — вы то поймете, какое значеніе имѣютъ мелочи въ человѣческой жизни, и какъ часто онѣ коверкаютъ людямъ жизнь. Не случись бы того-то — не было и этого. Такъ и у меня. Не пойди я въ Троицынъ день къ Аттѣ Сергѣевнѣ — навѣрно, совсѣмъ бы иначе сложилась моя жизнь. И съ вами здѣсь, можетъ быть, не сидѣлъ бы я теперь. Впрочемъ, ужъ лучше все по порядку. Гнусное состояніе я испытывалъ тогда. На вопросы отвѣчаю невпопадъ, голосъ у меня какой-то глухой. И слова въ языка нейдутъ. Анна Сергѣевна даже встревожилась за меня:

— Что это вы какой сегодня, Боренька? Ужъ не случилось ли чего?

— Товарищъ одинъ стрѣлялся ночью, Стефановичъ, — cказалъ я.

Я ужъ и забылъ было о томъ, что Стефановичъ стрѣлялся, и сказалъ это совершенно случайно для себя. Сказалъ и вижу, что очень удачно вышло: и новость имъ сообщилъ, и для своего несуразнаго поведенія удовлетворительное объясненіе сдѣлалъ. У нихъ, у всѣхъ и вправду получилось впечатлѣніе, что это самоубійство товарища такъ на меня нодѣйствовало.

— Что-же, онъ живъ? — спросилъ Томилинъ.

— Отецъ говоритъ, что ничего, поправится. Всю ночь у жего дежурилъ.

— Что-же это такое, коли ужъ такіе стрѣляться начали, — соболѣзнующе сказала Анна Сергѣевна.

Всѣ какъ то примолкли, углубились, стали серьезнѣе. Ѳама собой прекратилась болтовня. И Галя какъ-то испуганно съежилась. Теперь уже не надо бы деревяннымъ голосомъ отвѣчать на ненужные вопросы, которые дѣлались только потому, чтобы поддерживался разговоръ. Произошла длинная пауза. Я ужъ оправился было отъ волненія, какъ вдругъ Галя встаетъ и говоритъ Томилину:

— Ну, Викторъ Львовичъ, намъ пора. До-свиданія, Борисъ Васильевичъ.

— Куда же вы? — спросилъ я, остолбенѣвъ отъ невжиданности.

— А мы въ Киндяковку, на велосипедахъ.

Галя слегка улыбнулась мнѣ и, какъ будто ни въ чемъ не бывало, приколовъ шляпу, пошла вмѣстѣ съ Томилинымъ. Велосипеды стояли тутъ-же, около веранды, подъ сиренями. Я не замѣтилъ этого, когда входилъ. Въ калиткѣ Галя остановилась, пропустила Томилина впередъ и снова мнѣ улыбнулась. Показалось мнѣ, что она все еще смѣется надо мной, отъ улыбки ли этой, или отъ ревности, ужъ и не знаю, я и залѣзъ въ варенье щипчиками, которыми сахаръ колютъ. Тутъ ужъ Анна Сергѣевна окончательно встревожилась.

— Да что это съ вами, Боренька? У васъ совсѣмъ больной видъ.

— Голова болитъ, Анна Сергѣевна.

Поднялся я, стакана чаю не допилъ и прощаюсь. На улицѣ такъ и подмываетъ меня закричать отъ всей этой гнусности. Состояніе у меня такое было, точно высѣкли меня публично. И стыдно, и горько мнѣ было. Съ такимъ нетерпѣніемъ я ждалъ этого дня — и вдругъ такой конецъ.

«Значитъ, она только забавлялась со мной», — думалъ я.

4.

Дома брякнулся я на кровать, да такъ и пролежалъ до самаго вечера. А вечеромъ отправился въ Загородный Садъ. Въ саду встрѣтился съ кончающими пріятелями — Николаевымъ и Кетковичемъ. Они сидѣли на верандѣ ресторана и были уже слегка пьяны. Это было для меня кстати…

— А-а, писатель… добро пожаловать! — встрѣтили они меня.

Жали мнѣ руки, поздравляли и говорили много глупостей. Я присоединился, пилъ водку изъ стакана, но почему то не пьянѣлъ. Не помню ужъ, что мы говорили, знаю только, что выпито было много. Чтобы немного освѣжиться, мы пошли въ садъ, потолкаться среди публики. Почему то остановились у тира, и почему то я началъ стрѣлять. Мнѣ повезло: когда стрѣлять мнѣ надоѣло, и я бросилъ это занятіе, мнѣ дали никкелированный подносъ, дѣтскій барабанъ и медвѣдя Все это мы захватили съ собой и снова пошли на веранду ужинать. Смѣялись надъ нами, когда мы шли съ барабаномъ и медвѣдемъ на подносѣ, но мнѣ было все равно, а пріятели мои были сильно пьяны, и имъ было не до этого. Барабанъ и подносъ мы положили подъ столъ; къ медвѣдю же неожиданную нѣжность вдругъ почувствовалъ Николаевъ и ни на минуту не выпускалъ его изъ рукъ. Онъ долго гладилъ медвѣдя по спинѣ, ставилъ его на заднія лапы и вдругъ расплакался.

— Перестань. Какъ тебѣ не стыдно, — сказалъ я.

А онъ посмотрѣлъ на меня и, точно извиняясь, говоритъ, еле ворочая языкомъ:

— Дѣтства жалко, Борисъ. Понимаешь, медвѣжьяго и барабаннаго дѣтства жалко. Ушло, вѣдь… И и-никогда не повторится. Н-никогда!

За сосѣдними столиками засмѣялись. Посмотрѣлъ я кругомъ — вижу, недалеко отъ насъ сидятъ Томилинъ и какой-то судейскій, и оба улыбаются. Томилинъ что-то разсказываетъ судейскому и показываетъ на меня. Такъ это меня и обожгло.

А Николаевъ совсѣмъ раскисъ:

— Медвѣдь ты мой милый! — "продолжалъ онъ: — Ты такой же смѣшной, какъ и я. Только тебѣ и подъ столомъ хорошо, а я, братъ, къ дѣвочкамъ хочу!

Сказалъ онъ это и удивленно смотритъ на меня, точно это не онъ сказалъ, а кто-то другой, и ему только послышалось все это. Скандалъ, публика хохочетъ. Вижу, пріятели мои совсѣмъ расклеились. Пора, думаю, уходить. Расплатились мы по счету, захватили игрушки и пошли. На бѣду Николаевъ покачнулся и медвѣдемъ сшибъ фуражку съ головы того судейскаго, который сидѣлъ съ Томилинымъ. Сшибъ фуражку и идетъ, не оборачиваясь. Судейскій, весь красный, кричитъ:

— Извиняйся, нахалъ!

И у Томилина лицо злое. А у меня ужъ накипѣло на него, такъ и хочется ввязаться съ нимъ въ ссору.

— Попугай, — кричу я по адресу судейскаго, а самъ на Томилина смотрю: — повтори, что ты сказалъ!

Томилинъ же вынимаетъ часы и тономъ, отъ котораго внутри меня все задрожало отъ бѣшенства, говоритъ:

— Я пока еще ничего не сказалъ, молодой человѣкъ, но если вамъ угодно, чтобы я что-нибудь сказалъ, то извольте, я скажу, что вамъ пора домой… къ переэкзаменовкѣ готовиться. И кромѣ то-то, гимназистамъ здѣсь послѣ шести воспрещено....

Не отдавая себѣ яснаго отчета, я размахнулся и съ непередаваемымъ наслажденіемъ ударилъ его по его выхоленной рожѣ. Не помню, что тутъ произошло, помню только, что меня крѣпко держали, а Томилинъ, упавшій со стула, держался за ушибленныя мѣста и бѣшено кричалъ:

— Мальчишка… щенокъ… я къ твоему директору поѣду.

Кругомъ насъ была плотная стѣна, любопытныхъ. Кетковичъ съ Николаевымъ значительно отрезвѣли. Изъ толпы любопытныхъ, откуда ни возьмись, появился нашъ надзиратель — Лисій Хвостъ.

Я былъ не въ формѣ, и онъ не подошелъ ко мнѣ, но по его глазамъ я понялъ, что гимназическаго аттестата мнѣ не видать, какъ своихъ ушей.

«Ну, теперь все равно. Все пропало», — пронеслось у меня въ головѣ.

Сквозь шумъ, голоса, одинъ только голосъ мнѣ былъ слышенъ Томилина, которому должно быть было очень стыдно:

— Щенокъ! мальчишка!

— Ну, что-же… Ну, и поѣзжай къ директору, жалуйся, — возбужденно кричалъ я: — А ты, Лисій Хвостъ, почему молчишь? Вырази сочувствіе побитому коллегѣ и отправь меня въ участокъ!

А кругомъ событіе уже обсуждалось на всѣ лады.

— Это — гимназистъ. Двойку получилъ на экзаменѣ, — говорилъ кто-то.

— Ну, нѣтъ, — возражалъ другой: — учитель то изъ женской гимназіи… я его знаю.

Въ это время въ толпу прошелъ помощникъ пристава. Черезъ четверть часа мы были въ участкѣ: насъ трое, Томилинъ съ судейскимъ, Лисій Хвостъ и трое или четверо свидѣтелей. Кетковичъ съ Николаевымъ протрезвѣли и фигурировали въ качествѣ свидѣтелей моего съ Томилинымъ столкновенія. Когда мы вышли изъ участка — было уже темно. Идти домой не хотѣлось, хотѣлось разгула. Я крикнулъ извозчика, и мы молча, безъ всякаго уговора, поѣхали въ публичный домъ. Тамъ всѣ безобразно напились и побили какого-то почтоваго чиновника за то, что онъ лѣзъ къ намъ цѣловаться. А въ концѣ-концовъ я очутился въ маленькой комнаткѣ съ какой-то женщиной.

— Тьфу! — сплюнулъ молчавшій до этого времени дѣдъ и подложилъ въ костеръ сучьевъ: — погань-то какая!

— Именно, дѣдушка, — съ большой искренностью воскликнулъ странникъ: — именно — погань. Въ тотъ вечеръ я въ первый разъ и опоганился.

5.

Выбѣжалъ я поскорѣй изъ этого дома, гдѣ чистоту свою оставилъ — и о Кетковичѣ съ Николаевымъ и позабылъ. Сѣлъ на извозчика, ѣду домой, а самому ревѣть въ пору.

«Вотъ тебѣ и Зеленый праздникъ! — пробѣжало у меня въ головѣ. И такую злобу къ Галѣ я почувствовалъ, что, кажется, убить ее могъ. Всѣ событія этого дня въ головѣ пронеслись. Вспомнился Стефановичъ, разговоръ съ отцомъ, женщина въ маленькой комнаткѣ вспомнилась — жуть меня охватила: а что, если и со мной то же будетъ, что со Стефановичемъ!

Настоящій ужасъ я отъ этой мысли почувствовалъ.