Письма Ломоносова и Сумарокова к И. И. Шувалову (Грот) — ДО

ПИСЬМА ЛОМОНОСОВА И СУМАРОКОВА КЪ И. И. ШУВАЛОВУ.

МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ ИСТОРІИ РУССКАГО ОБРАЗОВАНІЯ.

) Приложеніе къ I тому Записокъ Имп. Академіи Наукъ.

1862.

Занимаясь біографіею Державина и доискиваясь слѣдовъ сношеній его съ И. И. Шуваловымъ, я узналъ отъ Петра Ивановича Бартенева, описавшаго жизнь этого вельможи, что оставшіяся послѣ него бумаги находятся въ рукахъ князя Александра Ѳедоровича Голицына, родного внука сестры Шувалова, Прасковьи Ивановны. Чрезъ благосклонное посредство г. президента Академіи Наукъ получилъ я на просмотръ изъ домашняго архива князя три тетради писемъ отъ разныхъ лицъ, какъ къ И. И. Шувалову, такъ и къ племяннику его князю Ѳедору Николаевичу Голицыну, бывшему въ 90-хъ годахъ прошлаго столѣтій кураторомъ Московскаго Университета.

Письма къ И. И. Шувалову писаны: графами Бестужевыми-Рюмиными (отцомъ Петромъ Алексѣевичемъ и сыномъ Михаиломъ Алексѣевичемъ), графомъ Александромъ Борисовичемъ Бутурлинымъ, Ломоносовымъ, Сумароковымъ, графомъ Михаиломъ Ларіоновичемъ Воронцовымъ и графами Иваномъ Григорьевичемъ и Захаромъ Григорьевичемъ Чернышевыми. Почти всѣ эти письма относятся ко времени царствованія Елизаветы Петровны и къ краткому за тѣмъ періоду до выѣзда Шувалова изъ Россіи и продолжительнаго пребыванія его за границею отъ апрѣля 1763 до сентября 1777 года.

Письма и записки къ князю Ѳ. Н. Голицыну, писанныя по большей части во время его кураторства, принадлежатъ: кн. Алексѣю Борисовичу Еуракину, О. П. Козадавлеву, кн. Я. И. Лобанову-Ростовскому, М. И. Коваленскому, Михаилу Измайлову, Захару Хитрово, кн. Александру Голицыну, кн. А. А. Безбородко, кн. Никитѣ Урусову, кн. Н. В. Репнину, М. Ѳ. Соймонову, Ѳ. М. Колокольцову, гр. А. С. Строгонову, Н. А. Львову, Державину и нѣкоторымъ другимъ лицамъ.

Письма къ Шувалову вообще очень любопытны и могутъ служить къ пополненію нашихъ свѣдѣній какъ о немъ самомъ, такъ и о другихъ лицахъ, игравшихъ роль при Елизаветинскомъ дворѣ, объ отношеніяхъ между ними и разныхъ обстоятельствахъ того времени. Особенная преданность къ Шувалову выражается въ письмахъ графа Воронцова, который черезъ него получалъ отъ императрицы ссуды и другія милости, и графовъ Чернышевыхъ: оба брата пишутъ почти всегда по-французски; Иванъ называетъ Шувалова своимъ благодѣтелемъ и постоянно подписывается Pylade; Захаръ пишетъ между прочимъ съ театра семилѣтней войны. Однажды онъ отдаетъ Шувалову отчетъ въ употребленіи денегъ, присланныхъ имъ изъ собственныхъ средствъ для раздачи раненымъ офицерамъ; въ другой разъ, послѣ кончины Елизаветы, онъ утѣшаетъ Шувалова въ понесенной имъ утратѣ и убѣждаетъ умѣрить печаль и отчаяніе, выраженныя въ полученномъ отъ него письмѣ.

Особенное вниманіе обратилъ я, разумѣется, на письма, относящіяся къ исторіи литературы. Пріобщивъ письма Державина къ остальнымъ матеріаламъ для біографіи его, и помѣщая ниже въ приложеніи семь писемъ Ломоносова, я остановлюсь здѣсь только на письмахъ Сумарокова, какъ представляющихъ нѣсколько новыхъ біографическихъ данныхъ, особливо относительно его дѣятельности при возникшемъ тогда Русскомъ театрѣ, о которой до сихъ поръ мы почти ничего не знали. Самый фактъ сношеній Сумарокова съ Шуваловымъ не былъ достаточно извѣстенъ; отсутствіе матеріаловъ по этому предмету заставляло біографовъ ихъ предполагать, что просвѣщенный вельможа покровительствовалъ одному Ломоносову.

Всѣхъ писемъ Сумарокова къ И. И. Шувалову въ доставленныхъ мнѣ тетрадяхъ двадцать одно: они относятся ко времени отъ 1757 до 1761 года и проникнуты тѣмъ же саркастическимъ тономъ, раздражительнымъ самолюбіемъ и хвастовствомъ, какими дышитъ все, что ни выходило изъ-подъ пера Сумарокова. Почти всѣ писаны собственной его рукой, почеркомъ довольно четкимъ, хотя небрежнымъ и неопрятнымъ, съ сокращеніемъ словъ, помарками и вставками между строкъ. Видно, что онъ, по праву литературной знаменитости и нужнаго человѣка, позволялъ себѣ разныя вольности въ обращеніи съ меценатомъ, напр., начиналъ письма словами Милостивый Государь, безъ имени и отчества, и подписывался иногда только начальными буквами своего имени, а иногда и вовсе не подписывался. Нѣкоторыя письма испещрены цѣлыми рядами французскихъ строкъ, а три написаны, отъ начала до конца, исключительно по-французски. Тѣ и другія доказываютъ, какъ плохо онъ владѣлъ этимъ языкомъ, на пристрастіе къ которому написалъ впослѣдствіи сатиру, проученный можетъ-быть насмѣшками, какія долженъ былъ навлекать на себя своими дѣйствительно забавными промахами, напр. je dois quitter ma quartiere (квартиру), или: la rivière est prête de chasser la glace. Такіе варваризмы въ чужомъ языкѣ были бы очень простительны, еслибъ не соединялись съ охотою французить.

Шуваловъ доказалъ большую мягкость характера и снисходительность, продолжая такъ долго покровительствовать человѣку, который своимъ задорнымъ высокомѣріемъ безпрестанно приходилъ въ непріятныя столкновенія съ другими. Въ запискѣ (№ 1, безъ года и числа) онъ оправдывается противъ чьего-то очень характеристическаго замѣчанія: «мы по волѣ Ея Величества ѣздимъ въ русскій театръ, а впрочемъ несносно терпѣть отъ Сумарокова». За то и ему случалось слышать такія любезности, которыя порядочному человѣку переварить трудно и однакожъ Сумароковъ ихъ переваривалъ. Такъ цѣлое 10-е письмо наполнено смѣшными выходками гнѣва и досады на то, что гр. Чернышевъ во дворцѣ, у Шувалова, назвалъ Сумарокова воромъ и грозилъ поколотить его. И въ чемъ же главная защита оскорбленнаго? «Я не графъ, а дворянинъ, я не камергеръ, однако офицеръ и служу безъ порока двадцать семь лѣтъ». «А что я стерпѣлъ», объясняетъ онъ въ концѣ письма, «тому причиною дворецъ и ваши комнаты… впрочемъ вѣрьте, что Его Сіятельство графъ Чернышевъ можетъ меня убить до смерти, а не побить» и проч.

Всѣ письма Сумарокова наполнены жалобами на его несчастныя обстоятельства, почему онъ и въ подписи своей, называя себя покорнѣйшимъ слугою, иногда присоединяетъ къ тому еще и эпитетъ: несчастнѣйшій или отчаянный. Особенно недоволенъ онъ своимъ положеніемъ въ должности директора Русскаго театра со дня учрежденія его, 30 августа 1756 года: по этой должности онъ, сверхъ бригадирскаго оклада, раціонныхъ и деньщичьихъ денегъ, получалъ 1000 рублей жалованья въ годъ, но домогался 1200, тѣмъ болѣе, что ему не шло квартирныхъ денегъ. Высоко цѣня свою авторскую и директорскую дѣятельность, онъ говорилъ (№ 15): «мои упражненія ни со придворными, ни со штатскими ни малѣйшаго сходства не имѣютъ; и ради того я ни у кого не стою въ дорогѣ, а труды мои ни чьихъ не меньше, и нѣкоторую пользу приносятъ, ежели словесныя науки на свѣтѣ пользою называются». Поэтому онъ не могъ не чувствовать себя обиженнымъ, сравнивая свое жалованье съ тѣмъ, какое получали въ то же время бывшіе въ Петербургѣ иностранные артисты. «Я», продолжалъ онъ, «Россіи по театру больше сдѣлалъ услуги нежели французскіе актеры и итальянскіе танцовщики, и меньше ихъ получаю {Досада Сумарокова на такую несправедливость вылилась и въ эпиграммѣ, напечатанной въ Трудолюбивой Пчелѣ:

Танцовщикъ ты богатъ, профессоръ ты убогъ;

Конечно голова въ почтеньи меньше ногъ.}. Что беретъ одинъ Тордо съ женою! А и моя жена служила. Гельфердингъ сверхъ большаго жалованья отъ двора и квартеру и экипажъ имѣетъ; не покупая ни дровъ ни овса и сѣна, и не имѣя ни дѣтей ни жены, съ довольствіемъ пользуется службою своею», и т. д.

Еще до учрежденія Русскаго театра Сумароковъ, какъ видно, завѣдывалъ не только самыми Русскими представленіями, но и всею хозяйственною ихъ частію: это можно заключить изъ его требованія, чтобы ему уплачены были всѣ издержанныя имъ «по точному повелѣнію» деньги, и изъ жалобы что Василій Ивановичъ Чулковъ не платитъ ему этой суммы, составлявшей около 400 р. Въ іюлѣ 1757 г. (№ 12, ср. 8) онъ проситъ Шувалова доложить о томъ императрицѣ, приводя, что въ семь лѣтъ подалъ Чулкову болѣе сорока счетовъ, но только рѣдко получалъ отъ него отвѣтъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ Сумароковъ сокрушается, что седьмой мѣсяцъ ему не выдаютъ жалованья, въ которомъ заключается почти весь его доходъ. Вѣроятно, Шуваловъ не оставилъ этихъ просьбъ безъ вниманія; но и его старанія не помогли: черезъ два мѣсяца Сумароковъ обратился уже прямо къ императрицѣ съ прошеніемъ, недавно напечатаннымъ. Надо думать, что это прошеніе имѣло успѣхъ, потому что послѣ того Сумароковъ уже не упоминаетъ о слѣдующихъ ему 400 руб.

Жалованье производилось ему изъ суммы въ 5000 рублей, которая была назначена вообще на содержаніе Русскаго театра и должна была отпускаться, но особому въ началѣ каждаго года указу изъ штатсъ-конторы. Изъ этой же суммы шло жалованье актерамъ и эконому; два опредѣленные при театрѣ кописта содержались чуть-ли не изъ того-же источника. Съ 1757 года Сумарокову разрѣшено было, въ дополненіе къ этой, слишкомъ незначительной суммѣ, собирать въ пользуактеровъ деньги, платимыя публикою за представленія; но этотъ доходъ оказывался недостаточнымъ: въ четыре слишкомъ мѣсяца собрано было менѣе 500 рублей, тогда какъ на костюмы, съ учрежденія театра, истрачено болѣе 2000 (№ 3). Актеры забирали впередъ часть назначеннаго имъ жалованья и не возвращали этихъ денегъ (№ 6). По этому поводу между ними и Сумароковымъ происходили ссоры, и они при всякомъ неудовольствіи грозили отойти; новыхъ же актеровъ, по его словамъ, не возможно было пріискать безъ указу. Уже въ апрѣлѣ 1757 года онъ писалъ (№ 3): «лѣто настаетъ, а деньги въ театральной казнѣ исчезаютъ».

Собираніе платы съ представленій для раздачи актерамъ предоставлено было самому директору; но это тяготило его не только потому, что отнимало у него много времени, мѣшая заниматься должностью и писать для театра, но и потому, что онъ находилъ это унизительнымъ для дворянскаго званія и бригадирскаго чина, а притомъ считалъ себя неспособнымъ къ такой должности, сознаваясь, что онъ «и о своихъ собственныхъ приходахъ и расходахъ большаго попеченія, а паче любя стихотворство и театръ, не имѣетъ» (№ 5). Выставляя, что онъ «не антрепренеръ, дворянинъ и офицеръ и стихотворецъ сверхъ того», онъ проситъ за себя и за всѣхъ комедіантовъ исходатайствовать у императрицы, чтобы этотъ сборъ былъ отмѣненъ и чтобы вмѣсто того увеличено было жалованье какъ актерамъ, такъ и самому директору; установленный же сборъ, по его словамъ, не только не приноситъ прибыли, но не возвращаетъ и пятой доли издержанныхъ денегъ, а иногда и день не окупается. «Три представленія», писалъ онъ въ маѣ 1758 года (№ 8), «не только не окупились, но еще и убытокъ театру принесли».

Большое затрудненіе составлялъ недостатокъ костюмовъ, продолжавшійся не смотря на то, что на этотъ предметъ издержано было въ полтора года, какъ мы видѣли, до 2000 руб. Въ 1757 году по этой причинѣ не было Русскихъ представленій на масляницѣ (№ 3); еще и въ февралѣ слѣдующаго года представленіе какой-то оперы остановилось за тѣмъ, что для восьми пѣвцовъ не было платья: chose très petite, mais très nécessaire, замѣчалъ Сумароковъ. Въ маѣ 175 8 (№ 9) онъ извѣщаетъ Шувалова, что въ четвергъ представленія не будетъ, потому что «у Трувора платья нѣтъ никакого».

Для Русскихъ представленій не было особаго театра. Сначала для нихъ назначенъ былъ на Васильевскомъ острову Головкинскій каменный домъ (на мѣстѣ нынѣшней Академіи Художествъ), гдѣ отведены были и квартиры актерамъ. Но уже въ 1757 году найдено было неудобнымъ давать тамъ представленія, вѣроятно, по отдаленности мѣста отъ болѣе населенныхъ частей города, и русскіе актеры стали играть тамъ же, гдѣ играли иностранныя труппы.

Тогда были въ Петербургѣ двѣ такія труппы. Французская пріѣхала въ началѣ царствованія Елисаветы Петровны, изъ Касселя. Съ директоромъ ея Сереньи заключенъ былъ контрактъ, по которому она получала 25.000 руб. въ годъ, и дворъ снабжалъ ее музыкантами, декораціями и свѣчами; одни костюмы оставались на собственномъ ея попеченіи. Она играла на придворномъ театрѣ, сперва въ бывшемъ, манежѣ герцога Курляндскаго, во флигелѣ зимняго дворца; потомъ, когда это помѣщеніе оказалось слишкомъ тѣснымъ, — въ другомъ манежѣ, близъ Казанской церкви, и наконецъ, послѣ пожара, уничтожившаго это строеніе въ 1749 году, — во вновь построенномъ деревянномъ театрѣ у лѣтняго дворца при каналѣ (впослѣдствіи домъ Коссиковскаго, нынѣ Елисѣева).

Другая труппа, итальянская, съ директоромъ Локателли, состояла изъ сюжетовъ для оперы буффы и для балета, и явилась въ Петербургѣ въ 1757 году. Ей отведенъ былъ для представленій старый придворный театръ близъ лѣтняго сада. Здѣсь давались оперы и балеты, стоявшіе наряду съ лучшими, какіе тогда можно было видѣть даже въ Парижѣ и Италіи. Въ первый годъ императрица подарила Локателли 5000 руб.; за входъ бралъ онъ съ человѣка по рублю; абонированная ложа стоила до 300 руб. въ годъ. Богатые люди на собственный счетъ обивали свои ложи шелковыми матеріями и убирали ихъ зеркалами. Двѣ лучшія танцовщицы, Сакки и Белюцци, раздѣляли предпочтеніе публики и произвели между зрителями двѣ партіи. Тогда хлопали такъ усердно, что однѣхъ рукъ на это недоставало и многіе привозили въ театръ на помощь имъ двѣ деревянныя дощечки, связанныя лентами; на нихъ написано было имя одной изъ любимыхъ актрисъ.

Актеры Сумарокова играли то на французскомъ, то на итальянскомъ театрѣ въ тѣ дни, когда эти театры не были заняты своими труппами, обыкновенно по четвергамъ. Странно, что по праздникамъ не было спектакля. 2-го января 1758 (№ 5) Сумароковъ писалъ: «нѣсколько праздниковъ было по четвергамъ, и для того я въ тѣ дни играть не могъ, а нынѣ на которомъ театрѣ мнѣ играть, я не вѣдаю: тамъ Локателли, а здѣсь французы, а я, не имѣя особливаго театра, не могу назначить дня безъ сношенія съ ними, да имъ иногда знать нельзя; что мнѣ въ такомъ обстоятельствѣ дѣлать?» Это затрудненіе еще увеличивалось тѣмъ, что для каждаго представленія нужно было особое разрѣшеніе гофмаршала, а это разрѣшеніе часто приходило только наканунѣ, уже послѣ полудня. Вмѣстѣ съ тѣмъ иногда присылалось увѣдомленіе, что музыки отъ двора не будетъ, потому что музыканты наканунѣ играли въ маскарадѣ и устали. Тогда Сумароковъ долженъ былъ самъ пріискивать другихъ музыкантовъ и, разумѣется, находилъ срокъ для приготовленія спектакля слишкомъ короткимъ: «я все бы исправилъ», пишетъ онъ Шувалову 20 мая 1758 г. (№ 8), «ежели бы была возможность, а сегодня послѣ обѣда зачавъ, до завтра я не знаю какъ передѣлать». Любопытно далѣе исчисленіе всего, что еще остается сдѣлать, именно: 1) нанимать музыкантовъ; 2) покупать и разливать воскъ; 3) дѣлать публикаціи но всѣмъ вѣдомствамъ; 4) дѣлать репетицію; 5) посылать за фигурантами; 6) посылать къ машинисту; 7) дѣлать распоряженія о раздачѣ мѣстъ въ театрѣ; 8) посылать за карауломъ.

Жалобы на недостатокъ времени для приготовленій къ представленіямъ повторялись очень часто въ письмахъ Сумарокова къ Шувалову, и онъ съ искреннимъ отчаяніемъ описывалъ всѣ неудобства своего положенія, хлопоты и тревоги; «отъ начала театра», говорилъ онъ въ маѣ 1759, «ни одного представленія еще не было, которое бы миновалося безъ превеликихъ трудностей, не приносящихъ никому плода, кромѣ приключаемыхъ мнѣ мученій и превеликихъ замѣшательствъ». При этомъ онъ намекаетъ на козни какихъ-то враговъ Русскаго театра и даетъ почувствовать, что было бы гораздо лучше, еслибъ исполнили поданный имъ проектъ учрежденія театра. Въ чемъ состоялъ этотъ проектъ, мы не знаемъ, но по выраженію «сто бы разъ лучше было, еслибъ однажды всему театру положено было основаніе», можно заключить, что Сумароковъ предлагалъ дать Русскому театру совершенно отдѣльное самостоятельное существованье, такъ, чтобъ онъ имѣлъ свой собственный оркестръ, костюмы и всѣ другія принадлежности отъ казны, а также и особое зданіе для русскихъ представленій, въ которомъ могли бы помѣщаться и всѣ лица, принадлежащія къ управленію театра, и самая труппа.

На обязанности директора лежало не только управлять театромъ, но вмѣстѣ и поставлять пьесы своего сочиненія, а эти два дѣла не возможно было соединить съ успѣхомъ. Сумароковъ понималъ это и сѣтовалъ, что хлопоты по театру отнимали у него все время, лишали, его спокойствія и «поэтическихъ мыслей», истощали его силы. «Удивительно ли будетъ ваше превосходительство», писалъ онъ однажды. (№ 3), «что я отъ моихъ горестей сопьюсь, когда люди и отъ радостей спиваются?»

Ненависть Сумарокова къ подъячимъ находила пищу и при театрѣ. Подъячіе, жаловался онъ, пользуются прибылью, которая слѣдуетъ, труппѣ, «собирая за мои трагедіи по два рубли и по рублю съ человѣка, а я сижу не имѣя платья актерамъ, будто бы театра не было».. По своему управленію онъ не имѣлъ иныхъ помощниковъ, кромѣ двухъ копистовъ. Жалуясь, что некого разсылать наканунѣ представленій, онъ говорилъ (№ 8): «они копеисты, они разсыльщики, они портіеры». Къ этимъ-то двумъ лицамъ конечно относится статья Сумарокова О копіистахъ, напечатанная имъ въ Трудолюбивой Пчелѣ и въ которой онъ между прочимъ помѣстилъ слѣдующій скромный отзывъ о самомъ себѣ: «что только видѣли Аѳины и видитъ Парижъ, и что они по долгомъ увидѣли времени, ты нынѣ то вдругъ Россія стараніемъ моимъ увидѣла. Въ то самое время, въ которое возникъ, приведенъ и въ совершенство, въ Россіи, театръ твой, Мельпомена! всѣ. я преодолѣлъ трудности, всѣ преодолѣлъ препятствія. Наконецъ видите вы, любезные мои сограждане, что ни сочиненія мои, ни актеры вамъ стыда не приносятъ, и до него въ Германіи многими стихотворцами не достигли, до того я одинъ, и въ такое еще время, въ которое у насъ науки словесныя только начинаются, и нашъ языкъ едва чиститься началъ, однимъ своимъ перомъ достигнуть могъ. Лейпцигъ и Парижъ, вы тому свидѣтели, сколько единой моей трагедіи скорый переводъ чести мнѣ сдѣлалъ! Лейпцигское ученое собраніе удостоило меня своимъ членомъ, а въ Парижѣ вознесли мое имя въ чужестранномъ журналѣ, колико возможно, а я далѣ еще драматическими моими сочиненіями хотѣлъ вознестися; но скажу словами апостола Павла: Дадеся мнѣ пакостникъ ангелъ сатанинъ, который мнѣ пакости дѣлаетъ: да не превозношуся. Озлобленный мною родъ подъяческій, которымъ вся Россія озлоблена, извергъ на меня самаго безграмотнаго изъ себя подъячаго и самаго скареднаго крючкотворца».

Но кого же Сумароковъ разумѣетъ здѣсь подъ этимъ подъячимъ, который, какъ онъ говоритъ вслѣдъ за тѣмъ, претворился въ клопа, «всползъ на Геликонъ, ввернулся подъ одежду Мельпомены и грызетъ прекрасное тѣло ея?» Далѣе видно, что этотъ подъячій, съ 6 янв. 1759, «отправлялъ при Русскомъ театрѣ прокурорскую должность», обязанъ былъ наблюдать за правильнымъ ходомъ всего учрежденія и вмѣстѣ съ тѣмъ заниматься цензурою пьесъ, и что онъ отнялъ у театральныхъ копистовъ право носить шпаги, которымъ они отличались отъ всѣхъ другихъ приказныхъ служителей. Это распоряженіе Сумароковъ принялъ за личное себѣ оскорбленіе и самъ сознается, въ той-же статьѣ, что «оное ему смертно досадно» было. Онъ предсказываетъ, что вслѣдствіе такой обиды, ужъ никто не пойдетъ по стопамъ его или, по крайней мѣрѣ, никто не захочетъ списывать его сочиненія.

«Ежели», продолжаетъ онъ, «и сіе ободреніе отнять у обучаемыхъ отъ меня людей, такъ никогда путнаго кописта я не увижу; ибо всякій писецъ лучше захочетъ быти безграмотнымъ регистраторомъ и грабить, нежели обучаться правописанію и таскаться безъ шпаги» и проч. Въ своемъ озлобленіи Сумароковъ поклялся, что пока это опредѣленіе не отмѣнится, онъ «больше ничего драматическаго писать не станетъ».

Письма Сумарокова позволяютъ намъ съ нѣкоторою достовѣрностію догадываться, противъ кого были направлены эти выходки. Статья о копистахъ была напечатана въ декабрѣ 1759 г.; къ сожалѣнію, за весь этотъ годъ вовсе не сохранилось писемъ Сумарокова къ Шувалову; въ слѣдующемъ году также нѣтъ писемъ до декабря; но въ этомъ мѣсяцѣ Сумароковъ пишетъ (№ 16): «при театрѣ я больше подъ гофмаршаломъ ради десяти тысячъ жалованья быть нехочу… ибо нападенія его несносны мнѣ стали, и сдѣлать при немъ театру добраго ничего нельзя… Помилуйте меня и освободите отъ графа Сиверса и проч.» Эти жалобы повторяются и въ 1761 году. Онѣ бросаютъ нѣкоторый свѣтъ и на статьи Сумарокова: Сонъ и Блохи, напечатанныя въ журналѣ «Праздное время» въ 1760 году. Тутъ подъ иноплеменниками онъ разумѣетъ конечно не однихъ академиковъ, но и врага своего по театру, графа Сиверса. Жалуясь на него, Сумароковъ проситъ защиты Шувалова, говоря, что гофмаршалъ его всякую минуту мучитъ и выживаетъ изъ театра.

Если предположить, что въ журнальной статьѣ Сумароковъ не могъ позволить себѣ такихъ рѣзкихъ выходокъ противъ лица, занимавшаго высокое мѣсто при дворѣ, то можно принять, что онѣ относились еще прямѣе къ какому-нибудь служившему при Сиверсѣ чиновнику, имѣвшему сильное на него вліяніе. Эта догадка подтверждается замѣчаніемъ въ одномъ изъ послѣднихъ его писемъ, что Сиверсъ самъ «о немногомъ по театру знаетъ, а правятъ театромъ подъячіе». Притомъ нѣсколькими годами позже, въ своихъ замѣткахъ о путешествіяхъ (т. IX, стр. 331), онъ жалуется, что здоровье его, за труды по театру, совсѣмъ испорчено «священной римской имперіи графомъ K. Е. С. и его сіятельства регистраторомъ». Но главнымъ виновникомъ своихъ непріятностей по этой службѣ Сумароковъ все-таки считалъ самого Сиверса и черезъ много лѣтъ еще помнилъ ихъ живо. Изъ записокъ Порошина (стр. 5) мы знаемъ, что обѣдая разъ въ концѣ 1764 г. у молодого великаго князя, Сумароковъ очень забавлялъ его разсказомъ «о бывшихъ своихъ побранкахъ съ оберъ-маршаломъ Сиверсомъ».

До начала 1761 года Сумароковъ жилъ на Васильевскомъ островѣ близъ дома Головкина, гдѣ помѣщались актеры; но теперь этотъ домъ понадобился Шувалову для Академіи Художествъ, и такъ какъ жительство актеровъ на островѣ представляло большое неудобство (снятіе моста два раза въ годъ прерывало представленія), то стали пріискивать для труппы другую квартиру на той сторонѣ Невы. Сумароковъ предвидѣлъ, что вслѣдъ за актерами и ему придется переѣхать въ такую часть города, гдѣ квартиры гораздо дороже, и потому сталъ хлопотать, чтобъ ему дали помѣщеніе въ одномъ домѣ съ актерами. Кажется, Сумароковъ чѣмъ-то навлекъ на себя неудовольствіе Сиверса и долженъ былъ писать ему оправдательное письмо, но отговаривался недосугомъ и нездоровьемъ. Къ этимъ-то обстоятельствамъ относится все 17 письмо (26 февраля 1761 года). Здѣсь онъ опять намекаетъ на какихъ-то подъячихъ, замаравшихъ его, и объявляетъ, что въ угодность имъ не хочетъ покинуть театра. Въ слѣдующемъ письмѣ онъ снова проситъ не давать графу Сиверсу мучить его и доказываетъ, что не прилично удалить его отъ театра безъ всякаго основанія и безъ указу, но вмѣстѣ съ тѣмъ увѣряетъ, что онъ вовсе не желаетъ оставаться при театрѣ: «я объ этомъ больше не пекуся, мнѣ все равно, когда мои старанія такое воздаяніе заслужили».

12 марта (№ 20) онъ уже пишетъ, что если онъ заслужилъ быть отрѣшеннымъ отъ театра, то проситъ, чтобы это сдѣлалось безотлагательно, но подать просьбу о своемъ увольненіи не соглашается. Волкова думали назначить директоромъ на его мѣсто, а Сумарокову предлагали остаться при театрѣ въ качествѣ драматическаго писателя, т. е. поставщика пьесъ. Отсюда же видно, что Сиверсъ удалялъ его за какую-то вину: кажется, на честность Сумарокова была наброшена тѣнь врагами его, чиновниками Сиверса. Сумароковъ при этомъ повторяетъ клятву, что онъ больше не будетъ писать для театра, «а если буду сочинять, скажите всему свѣту, что я, какъ безчестный человѣкъ, преступилъ мою клятву». Но перспектива отставки и нужды заставляетъ Сумарокова вдругъ измѣнить свой тонъ въ отношеніи къ Сиверсу: отличая его отъ людей, которые старались ихъ поссорить, Сумароковъ изъявляетъ готовность просить прощенія у Сиверса. «А его сіятельство умилостивляти мнѣ не стыдно и злобы въ моемъ сердцѣ противъ его особы нѣтъ, и ежели столько же въ его сердцѣ противъ меня, такъ я не вѣдаю, что препятствуетъ возвращенію моего спокойства». Въ своемъ лихорадочномъ волненіи Сумароковъ не замѣчаетъ, какъ у него самонадѣяпная похвальба постоянно смѣняется съ униженіемъ. «Я готовъ отрѣшеніе отъ театра терпѣть, все потомство о моей прослугѣ знать будетъ, вѣдь я сколько Россіи театромъ услугъ сдѣлалъ». Наконецъ, въ послѣднемъ письмѣ, онъ жалуется на новую обиду отъ Сиверса, или вѣрнѣе, отъ его чиновниковъ и тутъ уже самъ проситъ Шувалова о своемъ увольненіи. Прежде онъ напоминалъ, что уже шесть лѣтъ состоитъ бригадиромъ (слѣдовательно съ 1755 г.) и что при отставкѣ дается слѣдующій чинъ; теперь онъ объявляетъ, что не хочетъ статскаго чина: «ибо я носилъ во весь вѣкъ мой мундиръ и сапоги, башмаки носить не скоро выучуся: да яжъ иду въ отставку, а не къ штатскимъ дѣламъ и лучше пойду въ капитаны нежели съ произвожденіемъ въ штатскій чинъ». Въ заключеніе онъ говоритъ, что не хочетъ имѣть никакого дѣла съ главнымъ злодѣемъ своимъ, Сиверсомъ.

Такимъ образомъ можно принять за достовѣрное, что отъ должности директора театра Сумароковъ былъ удаленъ по неудовольствіямъ съ гофмаршаломъ графомъ Сиверсомъ, что Шуваловъ долго поддерживалъ его, не смотря на эти неудовольствія, но что наконецъ и онъ долженъ былъ согласиться на увольненіе Сумарокова. Показаніе Штелина, будто причиною удаленія Сумарокова отъ театра были ссоры его съ актрисами, можетъ быть справедливо только отчасти: онъ ссорился съ труппою такъ же какъ и съ копистами своими, и съ чиновниками Сиверса. Характеристична послѣдняя фраза переписки его съ Шуваловымъ: «моя отставка не безполезная отставка будетъ, но полезная служба весьма отечеству моему».

Увольненіе Сумарокова послѣдовало вскорѣ послѣ письма, оканчивающагося этими словами и писаннаго 24 апрѣля 1761 года. Что около середины этого года онъ уже не былъ директоромъ театра, о томъ есть и другое свидѣтельство, именно письмо отца его Петра Панкратьевича, который отъ 12 іюля изъ Москвы увѣдомлялъ сына, что получилъ письмо его съ извѣстіемъ о томъ.

Письмо Сумарокова къ императрицѣ Екатеринѣ II отъ 3 мая 1764 г. показываетъ, что онъ, бывъ уволенъ отъ управленія театромъ, все еще нѣсколько принадлежалъ къ нему по званію драматическаго писателя и продолжалъ ссорится съ Сиверсомъ, который теперь самъ завѣдывалъ дирекціею.

Настоящія письма доставляютъ намъ и нѣсколько другихъ свѣдѣній для біографіи Сумарокова. Изъ 15-го письма мы узнаемъ въ точности время рожденія его — 14-ое ноября 1717 года, а не 1718, какъ до сихъ поръ принимали. «Вчера, писалъ онъ 15-го ноября 1759, исполнилось мнѣ 42 года». Нѣсколько далѣе онъ говоритъ, что служитъ и носитъ военный мундиръ уже 28 лѣтъ: слѣдовательно онъ службу свою считалъ съ 1732 года, когда ему было всего 14 лѣтъ; тогда онъ поступилъ въ новоучрежденный корпусъ и за успѣхи произведенъ былъ въ капралы. Въ 1761 году 24 апр. онъ пишетъ: «20 лѣтъ взавтрѣ исполнится какъ я служу Ея Величеству»; слѣдовательно онъ считалъ, что въ службѣ императрицы находился съ 25 апрѣля 1741 года; но здѣсь онъ, кажется, самъ ошибался, потому что въ апрѣлѣ 1741 г. Елизавета еще не царствовала: она вступила на престолъ только 25 ноября; въ показаніи Сумарокова должно, вѣроятно, разумѣть 1742-й годъ; 25 апрѣля было днемъ ея коронованія. Въ этотъ день Сумароковъ могъ поступить въ лейбъ-компанію, подъ начальство графа А. Г. Разумовскаго, при которомъ черезъ 10 лѣтъ, можетъ быть, получилъ должность адъютанта, ибо онъ въ одномъ письмѣ говоритъ, что отъ графа поступилъ въ директоры театра. Вышедши изъ корпуса 14 апрѣля 1740 года, онъ, по однимъ свѣдѣніямъ, былъ оставленъ на службѣ при этомъ заведеніи, а по другимъ сдѣлался чьимъ-то адъютантомъ: «при графѣ», говоритъ онъ, «правивъ канцеляріею лейбъ-компаніи десять лѣтъ, основалъ порядокъ тамо по канцеляріи. Лейбъ-компанія была 18 тыс. должна, а я собралъ съ полтораста тысячей». Любопытно, что онъ, говоря потомъ о своихъ будущихъ сочиненіяхъ и закаиваясь писать драмы, пока Сиверсъ будетъ управлять театромъ, прибавляетъ: «да и всего времени къ сочиненію осталось мнѣ 4 года»; слѣдовательно послѣднимъ предѣломъ своей авторской дѣятельности онъ полагалъ 48-й годъ жизни. Почему? неизвѣстно; но подобную мысль о скоромъ окончаніи своего литературнаго поприща онъ высказываетъ гдѣ-то и въ другомъ мѣстѣ. Забавны и пошлы повторенія одного и того же, которыя безпрестранно встрѣчаются въ письмахъ Сумарокова.

Любопытную сторону этой переписки составляютъ частыя выходки его противъ Ломоносова и Академіи Наукъ. Извѣстно, что въ Академической типографіи печатались какъ драматическія сочиненія Сумарокова, такъ и Трудолюбивая Пчела его. Ему не нравились ни счеты, которые онъ по этому предмету получалъ изъ Академіи, ни цензурныя поправки, которымъ тамъ подвергались его сочиненія. По извѣстіямъ Штелина, онъ ссорился съ факторомъ типографіи и обвинялъ академическую Канцелярію въ неуспѣхѣ Трудолюбивой Пчелы, существовавшей одинъ только годъ (1759).

Въ 8-мъ письмѣ онъ говоритъ: «жалованья за неимѣніемъ денегъ и по волѣ Ломоносова не даютъ, въ Академіи съ меня не христіанскою выкладкою за работу трагедій правятъ». Здѣсь вина Ломоносова состояла въ томъ, что по его требованіямъ вычитались изъ театральнаго жалованья Сумарокова деньги, которыя онъ обязался платить по третямъ за печатаніе своихъ изданій.

Въ слѣдующемъ письмѣ (19 мая 1758) онъ замѣчаетъ, что еслибы имѣлъ болѣе досуга, то «могъ бы отвращать Ломоносова противъ себя толкованія съ употребленіемъ имени вашего и тѣхъ придворныхъ кавалеровъ. Ему, деревни, домъ и хорошіе доходы имѣющему, жить легко, а мнѣ со всѣмъ моимъ домомъ лишаему быть на цѣлую треть моего пропитанія, трудновато. Когда Ломоносовъ пьетъ и во пьянствѣ подписываетъ промеморіи, долженъ ли я въ чужомъ пиру имѣть похмѣлье? Онъ опивается, а я чувствую похмѣлье.» 27 іюля 1758 (№ 12) онъ писалъ: «члены Академической канцеляріи имѣютъ способъ получать жалованье, а прочіе академики, будучи въ подобномъ состояніи мнѣ, прибѣгаютъ къ своему президенту, больше думая о хлѣбѣ нежели о наукахъ, а я, не имѣя инова президента кромѣ васъ, къ вамъ въ моихъ злоключеніяхъ прибѣгаю».

Въ началѣ 14-го письма онъ говоритъ о своемъ опроверженіи похвальной надписи Ломоносову, что если не напечаталъ его, то не изъ страха отвѣта отъ Поповскаго и «всѣхъ въ Московскомъ университетѣ труждающихся», а только изъ уваженія къ совѣтамъ Шувалова, которые онъ всегда принимаетъ какъ приказанія. Кажется, можно опредѣлить, о какихъ стихахъ тутъ рѣчь идетъ. Извѣстно, что въ 1757 году въ новоучрежденной типографіи Московскаго университета напечатаны сочиненія Ломоносова съ гравированнымъ его портретомъ. По желанію Шувалова, подъ этимъ портретомъ помѣщены были стихи, сочиненные Поповскимъ. Какъ ни гордился Ломоносовъ своими успѣхами, однакожъ въ этомъ случаѣ обнаружилъ большую скромность. «Ваше Превосходительство», писалъ онъ къ Шувалову, посылая ему пять оттисковъ этой гравюры (No У), «изволили говорить чтобъ подъ помянутый портретъ подписать какіе нибудь стихи. Но того, милостивый государь, отнюдь не желаю; и стыжусь, что я нагрыдорованъ». Протестъ Ломоносова не былъ принятъ Шуваловымъ, и портретъ явился съ слѣдующими стихами:

Московскій здѣсь Парнассъ изобразилъ витію,

Что чистый слогъ стиховъ и прозы ввелъ въ Россію.

Что въ Римѣ Цицеронъ и что Виргилій былъ,

То онъ одинъ въ своемъ понятіи вмѣстилъ.

Открылъ натуры храмъ богатымъ словомъ Россовъ,

Примѣръ ихъ остроты въ наукахъ, Ломоносовъ.

Какъ похвалы, которыя Елагинъ воздавалъ Сумарокову, не понравились Ломоносову, такъ и стихи въ честь послѣдняго возбудили неудовольствіе Сумарокова, и онъ написалъ опроверженіе ихъ. Между мелкими его стихотвореніями мы находимъ эпитафію, гдѣ подъ именемъ Гомера очевидно осмѣянъ Ломоносовъ, воспѣвающій Петра Великаго. Эта пьеса написана тѣмъ же размѣромъ, какъ приведенные стихи Поповскаго, и первоначально состояла также изъ шести стиховъ: потому можно полагать, что это именно то опроверженіе, о которомъ говоритъ Сумароковъ въ письмѣ своемъ. Изъ печатаемыхъ нынѣ писемъ Ломоносова (№ III) видно, что поэма Петръ Великій была начата имъ еще въ 1757 году. Слѣдовательно Сумароковъ спустя годъ могъ уже знать о предпріятіи своего соперника и осмѣять его въ своихъ стихахъ. Привожу ихъ такъ, какъ они сохранились въ тетрадяхъ Державина по поводу, о которомъ сейчасъ будетъ упомянуто.

Подъ камнемъ симъ лежитъ Фирсъ Фирсовичъ 1) Гомеръ,

Который, вознесясь ученьемъ выше мѣръ,

Великаго воспѣть монарха устремился;

Отважился, дерзнулъ, запѣлъ и осрамился:

Дѣла онъ обѣщалъ воспѣть велика мужа;

Онъ къ морю велъ чтеца, а вылилася лужа 2).

1) Т. е. Ѳерситъ, извѣстное лицо въ Иліадѣ.

2) Ср. эпитафію 17 въ соч. Сумарокова (т. IX, стр. 139), гдѣ она нѣсколько передѣлана и распространена.

Черезъ 10 лѣтъ послѣ того, какъ написаны были эти стихи, когда уже Ломоносова не было въ живыхъ, за него вступился молодой, еще неизвѣстный и очень незрѣлый въ то время поэтъ, именно Державину который, хотя безсознательно и подражалъ иногда Сумарокову, однако живо чувствовалъ смѣшныя стороны Сѣвернаго Расина.

Въ 1768 году онъ написалъ на приведенное надгробіе Ломоносову пародію, также въ шести александрійскихъ стихахъ, на тѣ же риѳмы, гдѣ назвалъ Сумарокова, по имени славнаго римскаго комика, Терентіемъ. Эпиграмму эту онъ озаглавилъ Вывѣской, въ подражаніе «Вывѣскѣ» Сумарокова на писаря Саву. Вотъ пародія Державина.

Терентій здѣсь живетъ Облаевичъ Церберъ,

Который обругалъ подъячихъ выше мѣръ;

Кощунствовать своимъ Опекуномъ стремился 1),

Отважился, дерзнулъ, зѣвнулъ и подавился:

Хулилъ онъ наконецъ дѣла почтенна мужа,

Чтобъ сей изъ моря сталъ ему подобна лужа.

1) Здѣсь Державинъ конечно разумѣлъ нѣкоторыя рѣчи Чужехвата и Пасквина въ комедіи Опекунъ, напр. то, что онъ говоритъ въ явленіяхъ IV (стр. 13 и 14), X (стр. 23), XI (стр. 26), XII (стр. 27) и XIV (стр. 36).

Сумароковъ завидовалъ не только литературной славѣ Ломоносова, но и тому, что онъ былъ членомъ Академіи, чести, которой самъ онъ напрасно домогался, обвиняя въ своемъ неуспѣхѣ Ломоносова. Съ такою же досадой смотрѣлъ онъ на Поповскаго, который принадлежалъ къ Московскому Университету, тогда какъ самъ онъ не могъ попасть ни въ какое Русское учебное общество. «Писатели Русскіе», говоритъ онъ (№ 14), «привязаны или къ Академіи или къ Университету, а я по недостоинству моему ни къ чему, и будучи Русскимъ, не имѣю чести членомъ быть никакого въ Россіи ученаго мѣста, да и нельзя, ибо г. Ломоносовъ меня до сообщества академическаго не допускаетъ, а въ Университетѣ словесныхъ наукъ собранія вамъ уставить еще не благоволилось».

Мы уже видѣли, какъ онъ въ другой разъ сердился на Ломоносова за то, что по его милости не получалъ жалованья. Наконецъ, Ломоносовъ же, по его словамъ, не давалъ хода его сочиненіямъ, которыя печатались въ Академіи и подвергались ея цензурѣ. Письмо, гдѣ онъ жалуется на это (№ 15), было писано въ концѣ 1759 года, когда Сумароковъ еще издавалъ Трудолюбивую Пчелу. Слѣдовательно онъ былъ недоволенъ вмѣшательствомъ Ломоносова въ его дѣла и по этому изданію. Когда онъ, за годъ передъ тѣмъ, испрашивалъ у Академіи позволенія печатать свой журналъ въ ея типографіи, съ тѣмъ, чтобы съ него взыскивались деньги по истеченіи каждой трети, то онъ предоставлялъ Академіи цензуру этого изданія и только просилъ не трогать его слога и «избавить его отъ помѣшательства и затрудненій въ печатаніи». Въ сказанномъ письмѣ, называя Ломоносова крайнимъ своимъ злодѣемъ, онъ уже говоритъ: «избраны ценсоры, не знаю для чего, чему и президентъ дивится, а что они подпишутъ, то еще Ломоносовъ просматриваетъ, приказывая корректору всякой листъ моихъ изданій къ себѣ взносить, и что ему не покажется, то именемъ канцеляріи останавливаетъ, а я печатаю не по указу и плачу деньги!»