Поезка в Троаду (Теплов) — ДО

I

Подобно тому, какъ тридцать вѣковъ тому назадъ Европа и Азія раздѣлились на два враждебныхъ лагеря съ цѣлью — одна напасть, а другая — отстоять древнюю Трою, такъ и новѣйшіе ученые въ наше время раздѣлились на два стана: одни — чтобы оспаривать предполагаемое мѣсто столицы Пріама, другіе — наоборотъ — чтобы доказывать свои предположенія и съ точностью опредѣлить то мѣсто, гдѣ находилась гомеровская Троя. Въ особенности же послѣ 1874 года, послѣ раскопокъ Шлимана, усилилась полемика по этому вопросу.

Открытія Шлимана возбудили первоначально сильное одушевленіе; но вскорѣ мѣсто восторговъ заступили порицанія и сомнѣнія. Возникла цѣлая литература, безпрерывно ростущая и теперь. Она принесла хорошіе плоды, потому что разъяснила вопросъ и поставила читателей на истинную точку зрѣнія. Шлимана перестали то превозносить до небесъ, то втаптывать въ грязь, но вмѣсто того начали понимать культурно-историческое значеніе его открытій.

Вопросъ о мѣстонахожденіи Трои обсуждался и въ древности. Потомки эолійскихъ переселенцевъ, еще въ VII в. до Р. Х. основавшіе на нынѣшнемъ холмѣ Хисарликѣ Новый-Иліонъ, доказывали, что ихъ городъ занимаетъ мѣстность города Пріама. Во время Александра Македонскаго это мнѣніе было настолько распространено, что македонскій царь, восторженный почитатель Гомера, осыпалъ городъ милостями и застроилъ его великолѣпными зданіями.

Однако уже во II вѣкѣ до Р. Х. Дмитрій, уроженецъ Троады, сталъ опровергать притязанія Новаго-Иліона, причемъ основывался на существовавшемъ тогда варіантѣ мѣстнаго преданія и на трудности согласить топографическія данныя Гомера съ нахожденіемъ города на Хисарликѣ. Страбонъ подтвердилъ это сомнѣніе и согласился съ предположеніемъ Дмитрія, по которому древняя Троя находилась въ 30 стадіяхъ къ В. отъ Новаго-Иліона, близъ нынѣшней деревни Акчикёй.

Но и въ его время тщетно искали слѣдовъ древней Трои; по словамъ Лукана, напрасны были такія-же попытки, сдѣланныя во время Юлія Цезаря, такъ какъ тогда исчезли уже самыя развалины этого города — «etiam periere ruinae». Да и не мудрено: развѣ существуютъ какіе-нибудь остатки Тира, города столь же могущественнаго, какъ и Иліонъ, и разрушеннаго гораздо позже?

Десятилѣтняя ожесточенная война, пожаръ, разграбленіе, остатки жилищъ, разнесенные по сосѣднимъ городамъ для возстановленія зданій, поврежденныхъ во время войны, — всѣ эти причины соединились съ разрушительнымъ дѣйствіемъ времени и съ теченіемъ вѣковъ уничтожили всѣ слѣды гордой Пріамовой столицы.

Въ концѣ прошлаго столѣтія французскій путешественникъ Le Chevalier издалъ сочиненіе: «Voyage dans la Troade», въ которомъ привелъ соображенія, что гомеровская Троя должна была находиться на холмѣ, гдѣ теперь деревушка Бунаръ-баши. Предположеніе это встрѣтило почти единодушное одобреніе ученыхъ и было развито многими послѣдующими путешественниками и археологами.

Внимательно разсматривая самую мѣстность гомеровскихъ битвъ, Шлиманъ нашелъ слабыя стороны въ догадкахъ Дмитрія и Ле-Шевалье, и, напротивъ, представилъ нѣкоторыя соображенія въ пользу жителей Новаго-Иліона. Онъ рѣшилъ, въ виду того, на собственный счетъ произвести обширныя раскопки въ обѣихъ мѣстностяхъ, оспаривавшихъ другъ у друга честь имени древней Трои.

Въ Бунаръ-Баши раскопки, начатыя въ апрѣлѣ 1867 года и продолжавшіяся четыре дня, не дали никакихъ результатовъ, и, по мнѣнію Шлимана, было ясно, что тамъ не могло существовать въ древности никакого значительнаго города.

Къ такимъ же отрицательнымъ результатамъ привели раскопки Шлимана въ имѣніи англійскаго вице-консула Кальверта — Батакѣ, гдѣ Страбонъ помѣщаетъ древнюю Трою: тамъ не было найдено никакихъ развалинъ, а лишь крупный песокъ, безъ примѣси какихъ-либо остатковъ древности.

Тогда неутомимый изслѣдователь перенесъ раскопки на холмъ Хисарлика, и въ 1869 г. вышло въ свѣтъ его сочиненіе: «Итака, Пелопоннезъ, Троя», гдѣ Шлиманъ старался доказать тождество Новаго-Иліона, занимавшаго Хисарликъ, съ Иліономъ древнимъ. Послѣдующее его сочиненіе: «Троянскія древности», даетъ отчетъ о раскопкахъ, произведенныхъ въ Хисарликѣ, не касаясь уже вопроса о мѣстности гомеровой Трои; дѣло представляется какъ бы окончательно рѣшеннымъ въ пользу Хисарлика.

При производствѣ своихъ раскопокъ Шлиману приходилось бороться не только съ естественными препятствіями, но и съ турецкими порядками, а потому не безъинтересенъ его личный разсказъ объ отношеніяхъ къ нему турецкаго правительства. "Съ самаго начала моихъ раскопокъ въ апрѣлѣ 1870 г., — говоритъ онъ, — я употребилъ всѣ усилія, чтобы пріобрѣсти въ собственность холмъ Хисарлика; для этого мнѣ пришлось сдѣлать нарочно три путешествія изъ Парижа въ Кумъ-Кале; наконецъ, мнѣ удалось уговорить владѣльцевъ этой мѣстности, двухъ туровъ, продать мнѣ ее на 1.000 франковъ. Тотчасъ же послѣ этого, въ декабрѣ 1870 г., я отправился къ Сафвету-пашѣ, бывшему тогда министромъ народнаго просвѣщенія, и сообщилъ ему, что послѣ восьми-мѣсячныхъ стараній мнѣ удалось склонить къ уступкѣ владѣльцами главной части древней Трои за 1.000 фр., и что я немедленно совершу покупку, какъ только получу фирманъ, разрѣшающій мнѣ производить раскопки на Хисарликѣ. Оказалось, что Сафветъ ничего не слыхалъ ни о Троѣ, ни о Гомерѣ; я разсказалъ ему о нихъ вкратцѣ и прибавилъ, что надѣюсь отыскать въ этой мѣстности безцѣнныя сокровища для науки. Министръ, конечно, сообразилъ, что я предполагаю отыскать много золота, освѣдомился у меня о разныхъ подробностяхъ и затѣмъ просилъ зайти въ нему черезъ недѣлю. Каковъ же былъ мой ужасъ, когда, принявъ меня въ назначенный срокъ, Сафветъ-паша объявилъ мнѣ, что онъ заставилъ обоихъ турецкихъ владѣльцевъ продать землю ему, за 600 франковъ, и что я могу производить тамъ раскопки, но съ тѣмъ, что все найденное поступитъ въ его полную собственность. Въ отвѣтѣ моемъ Сафвету я въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ объяснилъ ему всю гнусность его поступка и объявилъ, что, не желая имѣть съ нимъ никакого дѣла, отказываюсь совершенно отъ раскопокъ.

«Послѣ этого Сафветъ-паша засылалъ ко мнѣ нѣсколько разъ тогдашняго американскаго посланника въ Константинополѣ, Mr. Wyne Mac Veagh, предлагая предоставить мнѣ половину всѣхъ предметовъ, которые будутъ найдены при раскопкахъ. Я согласился, но съ тѣмъ непремѣннымъ условіемъ, что мнѣ можно будетъ вывезти изъ Турціи принадлежащую мнѣ часть предметовъ. Между тѣмъ, когда раскопки были въ полномъ ходу, право это, въ концѣ марта 1872 г., было внезапно отъ меня отнято Портою, при чемъ было добавлено, что за мною сохраняется право продать найденныя древности, но въ предѣлахъ Турціи.

«Такимъ произвольнымъ распоряженіемъ Порта сама нарушила свой контрактъ со мною и сама сняла лежавшія на мнѣ обязательства, почему я и счелъ себя въ правѣ взять себѣ всѣ предметы, представлявшіе какой-либо интересъ, и спасти ихъ такимъ образомъ для науки».

Турецкое правительство, однако, не согласилось съ такимъ толкованіемъ контракта, и когда 17-го іюля 1873 г. Шлиманъ окончилъ свои раскопки, начало противъ него процессъ, требуя выдачи половины отрытыхъ предметовъ; кончилось дѣло тѣмъ, что Шлиманъ добровольно уплатилъ 50.000 франковъ, и Порта признала его единственнымъ обладателемъ найденныхъ имъ древностей, состоявшихъ изъ золотыхъ вещей, множества оружія изъ бронзы и камня, а также изъ разнообразныхъ глиняныхъ сосудовъ.

Въ сентябрѣ 1878 г. Шлиманъ снова досталъ себѣ фирманъ и началъ раскопки, выстроивъ для себя, своихъ гостей и слугъ особыя жилища. Главнымъ результатомъ раскопокъ была находка трехъ небольшихъ и одного большого клада золотыхъ вещей. Найдены были также: два скелета воиновъ въ мѣдныхъ шлемахъ — рядомъ съ однимъ изъ нихъ лежало длинное копье — и скелетъ троянки, съ выдающеюся нижней частью лица и съ прекрасно сохранившимися, удивительно мелкими зубами. Подлѣ этого скелета въ слоѣ густого пепла найдены кольцо, серьги и брошка изъ чистаго золота. Немного далѣе — веретено съ намотанною еще шерстью и обрывки женскихъ одеждъ. Въ концѣ февраля 1879 г. Шлиманъ возвратился снова въ Хисарликъ и произвелъ свои послѣднія раскопки; на этотъ разъ ему помогали въ трудахъ извѣстные Вирховъ и Эмиль Бюрнуфъ. Слои были опредѣлены съ геологической и антропологической точекъ зрѣнія, причемъ оказалось, что весь холмъ, поднимающійся отъ гранитнаго материка на 24 метра, состоитъ изъ остатковъ человѣческихъ жилищъ. По мнѣнію Шлимана, здѣсь било послѣдовательно семь городовъ, и второй отъ материка слой былъ гомеровскою Троею.

Сначала Шлиманъ полагалъ, что древнюю Трою слѣдуетъ искать въ третьемъ слоѣ, но отказался отъ своего мнѣнія послѣ того, какъ Максъ Миллеръ доказалъ, что встрѣчающееся на сосудахъ этого слоя своеобразное изображеніе креста

распространенное по всему востоку, отъ Китая и до Западной Африки, и извѣстное въ Индіи подъ именемъ свастика, является не ранѣе IV в. до Р. Х., и что, слѣдовательно, третій слой на 600 лѣтъ моложе Пріамовой Трои.

Въ то же время были изслѣдованы и подробно описаны раскопки двухъ кургановъ — Бешикъ-Тепе и Уджекъ-Тепе. Въ послѣднемъ, на глубинѣ двухъ саженъ, найдено огромное каменное строеніе въ видѣ башенки, почти въ 12 метровъ вышиною и до 5 метровъ въ квадратѣ, покоящееся на выложенномъ изъ камней многоугольникѣ, свыше 4 саженей въ діаметрѣ. Шлиманъ и Бюрнуфъ относятъ строеніе къ 214 г. по Р. Х. и считаютъ холмъ могилою Феста, любимца Каракаллы.

Догадки и предположенія Шлимана встрѣтили не мало противниковъ, и изъ нихъ Брентано занимаетъ одно изъ выдающихся мѣстъ. Возраженія его сводятся въ слѣдующему: по описанію Гомера, Троя была большимъ, окруженнымъ стѣнами и прекрасно построеннымъ городомъ, съ красивыми и широкими улицами и съ высокимъ замкомъ. Она заключала въ себѣ храмы Аполлона, Минервы, Зевса, Марса, Леты и Артемиды, прекрасно выстроенныя жилища Пріама и его сыновей и многочисленные дома троянцевъ. Могъ ли подобный городъ помѣщаться на холмѣ, который можно обойти кругомъ менѣе чѣмъ въ часа; и если на немъ жилъ только Пріамъ съ своими 50 сыновьями и дочерьми, то, конечно, не оставалось затѣмъ мѣста ни для одного посторонняго обитателя. Въ этому необходимо прибавить еще то соображеніе, что на Хисарликской террасѣ нѣтъ воды; лишь во время дождя виднѣется у подошвы холма едва замѣтное просачиваніе влажности. Одной пятидесятой части греческой арміи было бы достаточно, чтобы въ десять дней овладѣть этими глиняными стѣнами и разорить немногіе дома Хисарлика, а потому нельзя признать въ этихъ жалкихъ развалинахъ политическаго центра обширнаго и богатаго царства, точно также, какъ невозможно признать открытыя Шлиманомъ стѣны за оплотъ Пріамовой столицы; ихъ грубая кладка, незначительность размѣровъ, отсутствіе всякаго строительнаго искусства невольно бросаются въ глаза, въ особенности при сравненіи ихъ съ правильными циклопическими постройками Микенъ — современницы Трои.

Вдобавокъ, въ томъ слоѣ, гдѣ Шлиманъ предполагаетъ древнюю Трою, онъ нашелъ пропасть каменнаго оружія, о которомъ между тѣмъ Гомеръ не говоритъ ни слова. И вообще самъ Шлиманъ, даже предполагая, что всѣ дома Хисарлика были трехъэтажные и расположены были одинъ около другого, утверждаетъ, что весь городъ не могъ имѣть болѣе 5.000 жителей и выставлять въ поле болѣе 500 воиновъ.

Вѣроятнѣе всего, что на Хисарликѣ издавна былъ храмъ богини огня, которую греки отождествляли съ Минервой. Храмъ былъ окруженъ жилищами жрецовъ и владѣлъ сокровищами, которыя отъ времени до времени подвергались разграбленію, а самыя жилища — сожженію. Гомеровскую же Трою слѣдуетъ искать въ 30 стадіяхъ къ востоку отъ Хисарлика, въ долинѣ Думбрека, ближе къ тѣмъ странамъ, гдѣ разыгрываются древнія троянскія преданія: тамъ Дарданія — ихъ срединный пунктъ, родовой городъ троянской династіи, тамъ страна бебриковъ, тамъ происходило похищеніе Ганимеда и т. п.

Теорія Брентано представляетъ, конечно, много основательныхъ соображеній, но для подкрѣпленія ея необходимы новыя раскопки въ указываемой имъ мѣстности; впредь же до того нельзя не признать, что въ настоящее время наиболѣе вѣроятій все-таки остается на сторонѣ открытій Ле-Шевалье.

Бунаръ-Баши дѣйствительно соединяетъ въ себѣ топографическія условія, наиболѣе подходящія какъ для объясненія описаній Гомера, такъ и для мѣстонахожденія могущественнаго города. Сосѣдній съ Эгейскимъ моремъ и Геллеспонтомъ, построенный въ Бунаръ-Баши городъ былъ, тѣмъ не менѣе, удаленъ отъ ихъ береговъ настолько, насколько это было нужно, чтобы не подвергнуться какому-либо внезапному нападенію съ моря, столь частому въ древности. Съ другой стороны, прислоненный въ отрогамъ Иды, защищенный съ востока и сѣвера теченіемъ Симоиса (Мендже-су), имѣя предъ собою обширную, обильную водою равнину, городъ этотъ имѣлъ въ себѣ всѣ задатки будущаго развитія и богатства.

Затѣмъ, неопровержимо существованіе горячихъ и холодныхъ ключей у Бунаръ-Баши, о которыхъ говорить Гомеръ, помѣщая ихъ у источниковъ Скамандра и по близости отъ троянскихъ стѣнъ.

Противники ле-Шевалье основывались также на томъ, что при отдаленности Бунаръ-Баши отъ Геллеспонта, на берегу котораго стояла греческая рать, невозможно допустить описанія въ Иліадѣ нѣкоторыхъ сраженій, когда греки по нѣскольку разъ въ день проходили это пространство.

Въ объясненіе этого необходимо замѣтить, что троянская долина съ каждымъ годомъ увеличивается въ сторону моря подъ вліяніемъ песочныхъ наносовъ Симоиса. Еще Страбонъ разсчиталъ, что съ троянской войны до его времени наносы покрыли пространство въ шесть стадій (1.110 метровъ), что составляетъ почти по одному метру ежегодно. Слѣдовательно, чтобы получить долину временъ троянской войны, нужно уменьшить нынѣшнее разстояніе отъ Бунаръ-Баши до пролива на три тысячи метровъ, что уменьшитъ на такое же разстояніе пространство между греческимъ станомъ и Иліономъ. А во-вторыхъ, какъ замѣтилъ G. Perrot, невозможно понимать буквально всѣ разсказы Гомера о сраженіяхъ; то, что онъ описываетъ какъ происходившее въ теченіе одного дня, въ дѣйствительности, быть можетъ, происходило въ теченіе нѣсколькихъ дней; поэтъ — не военный историкъ, и выводимые имъ герои и воины — не простые смертные, какъ мы; поэтъ напоминаетъ намъ о томъ постоянно: они съ легкостью кидаютъ чуть не цѣлыя скалы, а мы хотимъ судить о ихъ ногахъ по нашимъ и о продолжительности ихъ маршей по тому пути, который въ наше время могутъ пройти наши солдаты.

Только при условіи значительной отдаленности Трои отъ греческаго лагеря можно допустить разсказъ Гомера о Политѣ, который, какъ извѣстный быстротою своихъ ногъ, былъ посланъ соглядатаемъ на отдаленный отъ города холмъ, чтобы наблюдать за движеніями греческаго войска. Будь Троя въ Хисарликѣ, ему незачѣмъ было бы полагаться на быстроту ногъ, такъ какъ изъ-за городскихъ стѣнъ ему прекрасно была видна вся греческая армія.

Точно также слова Улисса къ Эвмею предполагаютъ большое разстояніе между городомъ и корабельною стоянкою. Кромѣ того, посылаются лазутчики (Иліада, XX) съ цѣлью узнать, останутся ли троянцы у греческихъ кораблей, удаленные на столь большое разстояніе отъ собственной стѣны, или же снова вернутся въ городъ.

Тогда какъ Шлиманъ считаетъ, что развалины Трои помѣщаются во второмъ отъ материка слоѣ Хисарлика, археологи утверждаютъ, что эти развалины и остатки, судя по ихъ признакамъ, принадлежатъ эпохѣ гораздо болѣе древнѣйшей, чѣмъ троянская война, и цивилизаціи гораздо менѣе развитой, чѣмъ троянская. Невозможно допустить, чтобы въ XII или даже XI в. до Р. Х. могущественный троянскій народъ, или вообще какой-либо другой народъ Малой Азіи, могъ находиться въ томъ поистинѣ варварскомъ состояніи, которое обличаютъ тысячи разнообразныхъ предметовъ, отрытыхъ Шлиманомъ въ Хисарликѣ. Сравнивая эти предметы съ такими же, найденными въ Кипрѣ, Родосѣ, Санторинѣ и вообще по островамъ Архипелага, Lenormant полагаетъ, что они принадлежатъ къ XVII или XVIII в. до Р. Х., находясь въ близкомъ родствѣ съ цивилизаціею бронзоваго вѣка, какою она представляется по находкамъ, сдѣланнымъ въ Европѣ отъ Скандинавіи до центральной Италіи.

Затѣмъ, съ исторической точки зрѣнія, невозможно допустить, чтобы Троя, разрушенная въ XII в. до Р. Х., не была, подобно всѣмъ остальнымъ сосѣднимъ народамъ, въ постоянныхъ торговыхъ сношеніяхъ съ финикіянами и не подверглась въ нѣкоторой степени ихъ вліянію или, по крайней мѣрѣ, не имѣла множества предметовъ финикійскаго производства, а слѣдовательно и городъ, гдѣ не найдено вовсе такихъ предметовъ и никакихъ слѣдовъ подражанія финикійскому искусству, могъ быть лишь городомъ, разрушеннымъ ранѣе историческаго періода, заканчивающагося концомъ XIV вѣка до Р. Х.

Такія же соображенія слѣдуетъ привести по поводу отсутствія въ откопанныхъ въ Хисарликѣ предметахъ слѣдовъ ассирійскаго вліянія, которое въ древней Троѣ должно было быть еще сильнѣе египетско-финивійскаго, такъ какъ, во-первыхъ, въ XII в. ассирійская монархія была въ своемъ первомъ фазисѣ завоевательнаго могущества, которое распространялось именно по направленію въ Малой Азіи, и, во-вторыхъ, существуютъ данныя о томъ, что Пріамъ былъ въ вассальныхъ отношеніяхъ къ ассирійскимь царямъ.

Равнымъ образомъ немыслимо было бы иначе объяснить полное отсутствіе въ раскопкахъ Хисарлика желѣза, извѣстнаго Моисею и евреямъ во времена библейскія, египтянамъ эпохи II династіи, индусамъ временъ составленія ведъ и халдеямъ первыхъ вѣковъ исторіи. Никакими натяжками и объясненіями, даже признаніемъ возможности быстраго окисленія желѣзныхъ предметовъ, нельзя объяснить отсутствія въ культурѣ народа, имѣвшаго обширныя торговыя связи съ далекими странами, металла, который знали даже полудикіе туземцы Эѳіопіи. По окончаніи всѣхъ работъ на Хисарликѣ Шлиманъ собралъ въ одно сочиненіе всѣ свои прежнія изслѣдованія о Троѣ, согласовалъ ихъ съ новыми открытіями и отчасти съ мнѣніями своихъ ученыхъ противниковъ, и издалъ въ 188І г. книгу: «Ilios» съ предисловіемъ Вирхова. Трудъ этотъ, болѣе серьезный и зрѣлый, не говоритъ уже о дворцѣ Пріама, а упоминаетъ лишь о кладѣ и дворцѣ начальника города или князя. Новый трудъ Шлимана былъ встрѣченъ въ Германіи сочувственно, хотя по прежнему главнѣйшіе ея археологи — Курціусъ, Конце и Штаркъ — высказались противъ убѣжденія Шлимана, будто имъ открыты развалины гомеровской Трои. Если поэтъ Иліады въ дѣйствительности видѣлъ мѣстность Трои, а не описалъ ее только по слуху, то Хисарликъ не Иліонъ, а Иліонъ слѣдуетъ искать въ другомъ мѣстѣ; тѣмъ болѣе, что селиться семь разъ на одномъ и томъ же мѣстѣ противорѣчило обычаямъ древности. Древніе скорѣе избѣгали подобныхъ селеній на покинутомъ или разрушенномъ мѣстѣ, нежели отыскивали ихъ; по ихъ мнѣнію, проклятіе лежало на такомъ мѣстѣ, наказанномъ гнѣвомъ боговъ. Въ данномъ же случаѣ, страхъ, внушаемый бывшею Троею, былъ еще тѣмъ сильнѣе, что предъ отплытіемъ грековъ Агамемнонъ, по древнему обычаю, произнесъ самыя страшныя заклятія противъ возстановленія этого города и противъ тѣхъ, кто вздумалъ бы тамъ селиться снова.

Въ 1884 г. Шлиманъ издалъ въ Лондонѣ у Мёрреля новое сочиненіе подъ названіемъ: «Результаты послѣднихъ изслѣдованій и открытій относительно мѣстности гомеровской Трои». Въ этой книгѣ онъ сознается во многихъ сдѣланныхъ имъ прежде промахахъ и измѣняетъ нѣкоторыя изъ начальныхъ своихъ положеній. Новѣйшія свои раскопки онъ производилъ въ прежнихъ мѣстахъ, при содѣйствіи двухъ ученыхъ архитекторовъ, и успѣлъ кое-что исправить изъ того, что сперва испортилъ по своей неподготовленности къ дѣлу. Онъ подтверждаетъ, что сожженная Троя была вторымъ, а не третьимъ (какъ онъ прежде предполагалъ) городомъ на возвышенности Хисарлика. Этотъ второй городъ существовалъ, должно быть, долгое время, потому что по его стѣнамъ и общественнымъ зданіямъ видно, что онъ былъ въ извѣстное время расширенъ и возобновленъ, а толстый слой земли, лежащій надъ этимъ городомъ и служащій основаніемъ третьему городу, указываетъ на нѣсколько столѣтій, прошедшихъ прежде, нежели этотъ пустырь былъ вновь застроенъ. Шлиманъ отступается отъ прежде высказаннаго имъ мнѣнія, что Троя была вся расположена только на узкой возвышенности Хисарлика. Новыми его изслѣдованіями обнаружено, что городъ, и повидимому значительный, былъ раскинутъ по сѣверную, западную и южную стороны Хисарлика, и развалины этого города принадлежатъ къ тому же періоду, къ которому относятся развалины второго слоя; такимъ образомъ, все это вмѣстѣ составляло обширный городъ, какимъ и долженъ былъ быть гомеровскій Иліонъ. Наконецъ, Шлиманъ открылъ остатки двухъ монументальныхъ зданіи, по всей вѣроятности храмовъ, но большая часть главнаго храма не можетъ быть возстановлена, потому что она была искажена при первоначальныхъ, веденныхъ безъ системы, раскопкахъ.

Что касается до найденныхъ въ Хисарликѣ вещей, то всѣ онѣ въ количествѣ болѣе 20.000 предметовъ принесены Шлиманомъ въ даръ Германіи и будутъ выставлены въ берлинскомъ этнографическомъ музеѣ.

Такимъ образомъ, въ настоящее время можно утверждать съ достаточною основательностью, что Шлиману не удалось открыть гомеровской Трои, что, впрочемъ, нисколько не умаляетъ заслугъ этого замѣчательнаго человѣка, съ которымъ я имѣлъ случай познакомиться лично въ Константинополѣ, въ 1878 г.: достигнутые имъ результаты хисарликскихъ раскопокъ имѣютъ первостепенное археологическое значеніе и должны считаться однимъ изъ лучшихъ научныхъ открытій нашей эпохи.

Рѣдко можно, въ самомъ дѣлѣ, встрѣтить человѣка, который все свое время, состояніе и самыя упорныя усилія посвятилъ бы въ теченіе долгихъ лѣтъ на выясненіе одного историко-археологическаго вопроса. Ни трудныя условія существованія въ турецкомъ захолустьѣ, ни лишенія, ни климатъ, не могли сломить энергіи Шлимана, который, не останавливаясь ни предъ какими препятствіями, прорылъ громадныя пространства земли, произведя раскопки, далеко превышающія то, чего можно было бы ожидать отъ одного частнаго человѣка, и которыя скорѣе по плечу правительству большой страны. Если добытые результаты и не подтвердили излюбленной мысли Шлимана, тѣмъ не менѣе раскопки въ открытомъ имъ древнемъ городѣ, гораздо болѣе древнемъ, чѣмъ сама Пріамова Троя, бросили яркій свѣтъ на древности пелазгическихъ народовъ вообще.

Труды Шлимана не будутъ забыты археологами, и имя его будетъ вѣчно храниться вмѣстѣ съ именами ученыхъ, наиболѣе потрудившихся на трудномъ поприщѣ изученія древней жизни и цивилизаціи.

II

Тихимъ, безоблачнымъ утромъ выѣхали мы въ большомъ каюкѣ изъ Чанакъ-кале и направились въ Кумъ-кале; предъ нами потянулись берега пролива: европейскій — покрытый горами; выставлявшими свои крупныя ребра, лишь изрѣдка зеленѣвшія какою-то сухою травою и верескомъ, тогда какъ азіатскій, болѣе смѣющійся, кокетничалъ мягкими очертаніями своихъ холмовъ и разбросанными на нихъ рощами чинаровъ, фиговыхъ деревъ и орѣшника. Вотъ и мысъ между Сестосомъ и бухтою Майто (древняя Мадитосъ), на которомъ Ксантиппа, аѳинскій полководецъ, распялъ одного изъ вождей Ксеркса, Артіакта, попавшагося ему въ плѣнъ, въ наказаніе за то, что онъ разграбилъ храмъ Протезилая — бога-покровителя города Элеонта.

Вообще Херсонесъ Ѳракійскій, вдоль берега котораго мы идемъ, богатъ воспоминаніями древности. Тутъ именно былъ убитъ младшій сынъ Пріама, Полидоръ. Опасаясь худого исхода войны, отецъ отправилъ его къ родственному ему владѣтелю Херсонеса, Полимнестору. Полидору были вручены большія сокровища, и онъ долженъ былъ, въ случаѣ паденія Трои, раздѣлить ихъ между всѣми братьями, которые къ тому времени останутся въ живыхъ. Пока городъ держался, Полимнесторъ ласкалъ Полидора; но какъ только Иліонъ былъ взятъ, скупой и коварный ѳракійскій царь предпочелъ захватить сокровища въ свою собственную пользу. Полидоръ былъ умерщвленъ, а тѣло его брошено въ Геллеспонтъ. Мать его, Гекуба, при взятіи Трои, попала невольницей къ Улиссу. Когда на обратномъ пути въ Грецію, Одиссей посѣтилъ Полимнестора, Гекуба узнала о горькой участи своего сына. Желая отомстить убійцѣ, она сдѣлала видъ, что ничего не знаетъ о случившемся, и просила тайнаго свиданія съ Полимнесторомъ, чтобы наединѣ передать ему еще одно сокровище. Тотъ согласился, и когда былъ уже вдали отъ своей стражи, Гекуба бросилась на него и выколола ему глаза. Сбѣжавшіися на крики народъ побилъ Гекубу камнями; могила ея находилась на томъ мѣстѣ, гдѣ теперь выстроенъ Килидуль-Бахръ.

Почти на оконечности Галипольскаго полуострова, древняго Херсонеса ѳракійскаго, и близъ крѣпости Седдиль-Бахръ, виднѣется курганъ — могила Протезилая.

Царь Фтіотиды, Протезилай отправился въ походъ подъ Трою, несмотря на то, что только-что женился предъ тѣмъ на Лаодаміи, и несмотря на предсказаніе, что будетъ убитъ, если приметъ участіе въ походѣ.

Оракулъ предсказалъ также, что первый грекъ, который ступитъ на троянскую землю, погибнетъ. Ладья, въ которой былъ Протезилай вмѣстѣ съ Улиссомъ, пристала къ берегу. Хитроумный Улиссъ выскочилъ, желая выказать свое великодушіе, первымъ, но имѣлъ предосторожность бросить сначала на землю свой щитъ и потомъ уже поставилъ на него свою ногу; такимъ образомъ, предсказаніе оракула сбылось надъ Протезилаемъ, который ступилъ на берегъ слѣдомъ за Улиссомъ. На гробницѣ Протезилая росли, по преданію, тѣ деревья, которыя всякій разъ засыхали, какъ только вершинки ихъ доростали до такой высоты, что могли видѣть Иліонъ, и потомъ начинали рости сызнова.

Не доѣзжая Кумъ-Кале, влѣво отъ насъ, мы увидѣли на самомъ берегу пролива могильный холмъ Аякса. Павзаній разсказываетъ, что въ его время прибой волнъ размылъ съ одной стороны холмъ, и сквозь образовавшееся отверстіе можно было видѣть скелетъ человѣка необычайно огромнаго роста, что какъ бы подтверждаетъ преданіе о томъ, что тѣло Аякса не было сожжено: тому воспротивился Калхасъ, объявивъ, что религія воспрещаетъ воздавать такую почесть самоубійцамъ. Такой же почести были лишаемы и убитые молніей, такъ какъ древніе считали ихъ врагами боговъ. На вершинѣ холма, который имѣетъ около 13 футовъ вышины и около 80 въ діаметрѣ при его основаніи, находился храмъ Аянтіонъ, перестроенный императоромъ Адріаномъ; онъ существовалъ до 1770 г., когда комендантъ сосѣдней крѣпости приказалъ его разрушить и употребить остатки на постройку моста чрезъ протекающую вблизи кургана рѣку. Внутри храма стояла статуя Аякса настолько искусной работы, что Маркъ-Антоній счелъ ее достойною быть поднесенной въ подарокъ Клеопатрѣ. Послѣ многихъ стараній статуя эта была возвращена храму и пользовалась глубокимъ уваженіемъ до той самой поры, когда христіанскіе императоры стали истреблять повсюду памятники язычества. Въ настоящее время холмъ этотъ зовется Инъ-Тепе — сокращенное изъ Аянъ-Тепе; въ древности около него былъ раскинутъ городъ Аянтіонъ. Курганъ былъ раскопанъ въ 1788 г. и внутри найденъ былъ кирпичный сводъ и римская постройка въ видѣ пирамиды.

Мѣстные жители относились съ Аяксову кургану съ благоговѣніемъ, смѣшаннымъ со страхомъ, и всячески старались жертвоприношеніями задобрить тѣнь погибшаго героя, которая часто выходила изъ своей гробницы и пугала всѣхъ встрѣчныхъ своимъ зловѣщимъ видомъ и ужасными завываніями; вышиною же она была свыше 15 футовъ. Въ воспоминаніе того, что Аяксъ передъ смертью избилъ стадо барановъ, пастухи и до сихъ поръ не позволяютъ скоту пастись по кургану, считая вредною ростущую тамъ траву.

Послѣ двухъ-часового плаванія мы прибыли въ крѣпость Кумъ-Кале (песочную крѣпость), выстроенную на песочныхъ отложеніяхъ рѣки Мендере-Су; кругомъ ея раскинулась небольшая турецкая деревушка, самая же крѣпость полуразрушена. Съ ея зубчатыхъ стѣнъ развертывается видъ на всю троянскую долину. Уныла и однообразна теперь эта долина, гдѣ совершились событія, столько вѣковъ живущія въ памяти народовъ. Печально и ровно тянется она, поднимаясь лишь къ морскому берегу, гдѣ образуетъ гребень, на которомъ раскинуты двѣ деревушки — Енишахръ и Еникёй. Съ лѣвой стороны тянется рядъ невысокихъ желтыхъ холмовъ, почти лишенныхъ растительности: лишь тамъ и сямъ торчитъ отдѣльное тутовое либо фиговое дерево, какъ бы скучающія о своемъ одиночествѣ. Самая равнина покрыта цѣлою сѣтью маленькихъ рѣчекъ, потоковъ, въ настоящее время года въ большинствѣ случаевъ пересохшихъ; по срединѣ лишь змѣится Мендере-Су (древній Симоисъ), скрываясь часто за камышами, такъ что за теченіемъ его можно слѣдить по ростущимъ, какъ бы нарочно посаженнымъ рукою садовника, одинокимъ деревьямъ ивъ и тута. Прямо предъ нами равнина замыкается высотами Бунаръ-Баши, изъ-за которыхъ выглядываетъ Балидагъ и снѣговая шапка Иды. Особенность пейзажа составляютъ могильные курганы, разбросанные кругомъ насъ. Налѣво могила Аякса; близъ насъ — общая могила грековъ, павшихъ при осадѣ Трои; далеко впереди — Уджекъ-Тепе (могила Ила); правѣе отъ насъ — могила Ахилла и конусообразный холмъ на горѣ между Енишахромъ и Еникёемъ — могила Феста — любимца Каракаллы. Слѣва же вздымается Хисарликъ съ громадными траншеями, прорѣзанными Шлиманомъ, которыя зіяютъ своими отверстіями; отъ нихъ же до самой равнины правильною наклонною плоскостью спускаются бѣлыя груды мусора и земли, извлеченныя во время раскопокъ, и эти бѣлыя пятна какъ-то рѣжутъ глазъ на общемъ сѣромъ, однотонномъ фонѣ всей картины. На этой землѣ, преданной опустошенію, нѣтъ даже и развалинъ. Въ развалинахъ сохраняется по крайней мѣрѣ память старины, а здѣсь, въ царствѣ смерти и ничтожества, заглохъ и этотъ посмертный голосъ минувшаго.

Проклятіе Агамемнона какъ бы понынѣ звучитъ надъ всѣмъ этимъ погруженнымъ въ могильную тишину краемъ. Кругомъ — величавое спокойствіе смерти, какъ на гигантскомъ кладбищѣ, на которомъ нашло себѣ успокоеніе цѣлое царство, цѣлый могучій народъ.

Отъ Кумъ-Кале началось уже мое сухопутное путешествіе; крѣпкая турецкая лошадь бодро затрусила по старинной мостовой, сложенной изъ большихъ камней; слѣдомъ за мной ѣхали конюхъ и два турецкихъ заптіе (жандарма), которыми комендантъ Чанакъ-Кале снабдилъ меня съ двойною цѣлью: охранить меня по возможности отъ разбойниковъ, которые никогда не переводятся внутри Малой Азіи, а во-вторыхъ, и самое главное, наблюсти за мною, — узнать, что за причина, побуждающая «москова» ѣхать въ дикую страну. Турки не понимаютъ путешествій или поѣздокъ просто изъ любознательности, а потому склонны въ такихъ случаяхъ пріискивать различныя тайныя цѣли, клонящіяся пожалуй ко вреду правовѣрныхъ. Впрочемъ о моихъ провожатыхъ могу сказать, что это были въ высшей степени добродушные люди, которые не знали просто, чѣмъ мнѣ угодить, и которые дѣйствительно оказали мнѣ значительныя услуги.

Свернувъ съ мостовой, идущей въ Енишахръ, мы цѣликомъ чрезъ пашню добрались до большого холма, которымъ оканчивается Сигейскій мысъ и который извѣстенъ подъ именемъ Ахилловой могилы. Холмъ этотъ вмѣстѣ съ двумя другими курганами въ честь Патрокла и Антилоха, изъ коихъ послѣдній не существуетъ уже болѣе, были насыпаны надъ прахомъ убитыхъ героевъ — всею греческою арміею, стоявшей станомъ между Сигейскимъ и Ретійскимъ мысами, дабы могила знаменитаго сына Пелея «была видна всѣмъ плавающимъ по Эгейскому морю не только въ наше время, но и на вѣки вѣчные».

Курганы насыпались вообще какъ знакъ того, что покойному были отданы послѣднія погребальныя почести. По древнѣйшимъ вѣрованіямъ грековъ и римлянъ, душа умершаго не переселялась ни въ какой другой міръ, а оставалась близъ живущихъ, въ землѣ, подлѣ праха погребеннаго человѣка. Рождаясь вмѣстѣ съ тѣломъ, душа не отдѣлялась отъ него по смерти, а входила вмѣстѣ съ нимъ въ могилу. Когда опускали трупъ въ землю, то вѣровали, что съ нимъ вмѣстѣ нисходитъ въ могилу нѣчто вѣчно живое, и потому закапывали туда же предметы, въ которыхъ это вѣчно живущее существо могло имѣть надобность: одѣянія, вазы, оружіе; на могилу разливали вино, чтобы утолить его жажду; ставили кушанье, чтобы насытить его; закалывали лошадей и рабовъ дабы, будучи въ землѣ въ одной могилѣ съ погребеннымъ, они могли продолжать ему служить, какъ то дѣлали при его жизни. Когда по взятіи Трои каждый воинъ возвращается на родину съ прекрасною невольницею, Ахиллъ изъ-подъ земли требуетъ свою рабыню, и ему отдаютъ Поликсену.

Изъ этого первоначальнаго вѣрованія истекала необходимость погребенія. Дабы душа была прикрѣплена къ подземному жилищу, гдѣ она должна была оставаться во все свое посмертное существованіе, необходимо было, чтобы тѣло, съ коимъ она была соединена, было прикрыто землею. Душа, у которой не было гробницы, не имѣла жилища; она вынуждена бывала блуждать. Напрасно помышляла она о покоѣ, представлявшемся ей желаннымъ послѣ житейскихъ бурь и треволненій, — ея долей было скитаться вѣчно въ видѣ призрака или вампира, никогда не останавливаясь, никогда не получая ни жертвоприношеній, ни пищи, въ которой она такъ нуждалась. Несчастная сама, она скоро начинала приносить несчастіе и другимъ. Она мучила живущихъ, насылала на нихъ болѣзни, портила ихъ жатвы, пугала ихъ своими зловѣщими появленіями, все для того, чтобы заставить ихъ похоронить ее и ея тѣло.

Всѣ древніе были убѣждены, что безъ погребенія душа была глубоко несчастна, послѣ же погребенія для нея наступало вѣчное блаженство. Не для того, чтобы выказать свою скорбь, исполняли древніе всѣ погребальные обряды, а ради спокойствія и счастія погребеннаго человѣка. Считалось недостаточнымъ просто закопать трупъ въ землю. Необходимо было совершить извѣстные обряды, произнести опредѣленныя молитвы, и лишь тогда души пріобрѣтали свое постоянное жилище и не могли уже покинуть своей могилы. У древнихъ писателей можно найти указанія на то, какъ мучились люди опасеніемъ, чтобы надъ прахомъ ихъ не забыли исполнить какого-нибудь погребальнаго обряда; опасеніе это дѣлалось источникомъ смертельнаго безпокойства. Менѣе боялись смерти, чѣмъ лишенія погребенія, такъ какъ въ этомъ послѣднемъ случаѣ дѣло шло о вѣчномъ успокоеніи и блаженствѣ. Аѳиняне казнили своихъ полководцевъ, которые послѣ морской побѣды при Лесбосѣ не озаботились погребеніемъ убитыхъ. Побѣдою своею они спасли Аѳины, но погубили своею нерадивостью тысячи душъ. Родственники погибшихъ, подъ вліяніемъ мысли о вѣчныхъ мученіяхъ, на которыя были обречены души убитыхъ и непогребенныхъ воиновъ, явились въ судъ въ траурныхъ одѣяніяхъ и взывали къ отмщенію. Народный судъ согласился съ ними и, обвинивъ вождей-побѣдителей въ нечестіи, предалъ ихъ казни.

Понятно также, почему Гомеръ описываетъ терзанія Пріама, который во что бы то ни стало старается выкупить у Ахилла тѣло Гектора: онъ не жалѣетъ богатыхъ даровъ и не останавливается предъ рискованнымъ шагомъ отправиться самому во вражескій станъ и слезами и личными просьбами вымолить возвращеніе тѣла дорогого сына. Гомеръ влагаетъ ему въ уста трогательныя слова:

…Я еще болѣе жалкъ!

Я испытую, чего на землѣ не испытывалъ смертный:

Мужа, убійцы дѣтей моихъ, руки къ устамъ прижимаю!

Близъ Ахилловой могилы происходили торжественныя похороны Патрокла, весьма подробно описанныя въ Иліадѣ; тутъ въ честь его были военныя игры: бѣгъ на колесницахъ, бой на копьяхъ, стрѣльба изъ лука, кулачный бой, борьба, бѣгъ, единоборство, метаніе диска.

Такая же церемонія повторилась вскорѣ и для самого Ахилла, похороны которому были устроены Агамемнономъ и всею оплакивавшею смерть молодого героя греческою ратью.

Глубокое уваженіе къ памяти Ахилла, ставшаго предметомъ религіознаго культа, охраняло въ теченіе вѣковъ его могилу, на которую, въ знакъ поклоненія, возлагали первые изъ собираемыхъ плодовъ. Никто не осмѣливался провести ночь близъ кургана, такъ какъ изъ него по ночамъ часто выходила тѣнь Ахилла, одѣтаго въ доспѣхи и потрясающаго своимъ огромнымъ копьемъ съ ясеневымъ древкомъ; онъ билъ владыкою и ужасомъ окрестной страны, нѣкогда видѣвшей его подвиги.

Послѣ троянской войны, въ теченіе долгаго времени, ѳессалійцы ежегодно присылали выборныхъ для жертвоприношеній на могилѣ Ахилла и для совершенія около нея игръ. Династія царей, смѣнившая эакидовъ, мало-по-малу уклонилась отъ этого обычая, которому оставались вѣрны лишь немногіе города; впослѣдствіи ревность и этихъ послѣднихъ стала ослабѣвать, такъ что древній обычай почти вышелъ изъ употребленія, какъ вдругъ страшная засуха явилась доказательствомъ гнѣва боговъ. Спрошенный по этому поводу, додонскій оракулъ выразилъ ѳессалійцамъ порицаніе за то, что они забыли свой священный долгъ, и предписалъ имъ ежегодно посылать на могилу Ахилла жрецовъ для принесенія божественному сыну Пелея двойной жертвы — какъ богу и какъ смертному, покинувшему жизнь. Ладья съ черными парусами привозила въ извѣстные дни въ троянскимъ берегамъ четырнадцать жрецовъ, двухъ быковъ — чернаго и бѣлаго, — вскормленныхъ въ лѣсахъ горы Пеліона, священный огонь, зажженный въ Ѳессаліи и для возліяній воду Сперхія. По этому случаю ѳессалійцы первые ввели въ обычай погребальные вѣнки изъ амарантовыхъ цвѣтовъ, дабы, въ случаѣ неблагопріятныхъ вѣтровъ, они, не увянувъ, могли быть привезены на берега Геллеспонта. Ладья должна была войти въ бухту ночью, и прежде, чѣмъ высадиться, пѣли гимнъ Ѳетидѣ, божественной матери Ахилла.