Семейство Булатовых (Шаликова) — ДО

СЕМЕЙСТВО БУЛАТОВЫХЪ.

ПОВѢСТЬ.

I.

У подъѣзда большаго каменнаго дома въ Москвѣ стояла карета самаго новѣйшаго фасона, запряженная парою сѣрыхъ кровныхъ лошадей. Осанистый кучеръ, парень широкоплечій, съ рыжеватою бородой, преважно возсѣдалъ на козлахъ, гордясь своимъ кафтаномъ изъ тонкаго сукна съ дорогою мѣховою опушкой и давая знать выраженіемъ своего лица что дескать по Сенькѣ и шапка. Мы знаемъ что знаемъ — у барыни въ чести, и водочка завсегда водится.

— Эхма! что, брать, морозно?… обратился онъ съ самодовольною улыбкой къ кучеру Гаврилѣ, который пріѣхалъ въ саняхъ съ своимъ бариномъ Сергѣемъ Петровичемъ и стоялъ уже часа два у подъѣзда генерала Булатова, согрѣвая руки и поколачивая время отъ времени ногами о сани.

— Вамъ что, Кондратій Силычъ, вы сейчасъ выѣхали изъ воротъ, а мы закоченѣли тутъ.

— Да, господа меня жалѣютъ, чванился Кондратій.

— Вамъ житье, откликнулся завистливо Гаврила, — и умирать почитай не надобно.... Не токмо что отъ своей барыни, да и отъ моего-то денежки получаешь… А за что кажись?

— Какъ за что? обидѣлся толстый кучеръ, чувствуя свое достоинство: — за то что четвертый годъ ѣзжу.... Ну, да что съ тобой толковать-то!… И онъ энергически махнулъ рукою: ты дескать глупъ и ничего не понимаешь; а мы видали виды....

— А должно-быть мой-то крѣпко любитъ вашу-то? выпытывалъ Гаврило. — Только мы и знаемъ что сюда шмыгаемъ. Иной разъ до двухъ-трехъ часовъ ночи дежуримъ. Мочи нѣтъ, инда ноги стынутъ.

— Это тамъ ихнія, барскія дѣла, а намъ что? философствовалъ Кондратій.

Въ это время изъ-за калитки показалось румяное лицо горничной генеральши, съ картономъ въ рукѣ.

— Скоро что ли выдутъ, Маша? спросилъ оборачиваясь осанистый кучеръ, такимъ тономъ который ясно говорилъ: у насъ съ тобою нѣтъ секретовъ.

— Какъ тебѣ не скоро! Сидятъ еще.... не наглядятся другъ на друга. Баринъ-то спитъ — нездоровъ. Меньшая барышня при немъ; а мы вотъ и заперлись съ вашимъ дружкомъ.

И Маша передергивала плечами и жалась отъ холода, и наконецъ сунувъ картонъ въ карету, вновь шмыгнула въ калитку.

— Такъ, такъ! глубокомысленно промычалъ Кондратій.

— Ужь хоть бы скорѣй мой то вышелъ, опять затосковалъ Гаврило: — жена у меня захворала.

— Вишь Марья Егоровна сказала что не скоро.... утѣшалъ его Кондратій посмѣиваясь.

Гаврило сокрушенно вздохнулъ и захлопалъ съ горя нога объ ногу. День стоялъ свѣтлый, но морозный; серебристый иней густо покрывалъ деревья Пречистенскаго бульвара; колеса безпощадно скрипѣли; мущины прятали носъ въ воротникъ. Судьба однако сжалилась надъ бѣднымъ, иззябшимъ Гаврилой: баринъ его вышелъ черезъ полчаса, и садясь въ сани, приказалъ: «домой». Лошадь красивою иноходью помчалась вдоль бульвара. Черные глаза Сергѣя Петровича свѣтились изъ-за боброваго воротника выраженіемъ умнымъ и лукавымъ; огонь не сдержанныхъ страстей горѣлъ въ нихъ, и красота этихъ глазъ была неотразима. Сергѣй Петровичъ Гребцовъ былъ замѣчательно хорошъ собою. Высокій станъ, гибкій какъ шпага, блѣдный цвѣтъ лица, съ густыми баками, самаго англійскаго покроя, все въ немъ было привлекательно. Онъ болѣе наслаждался чѣмъ разсуждалъ, ему легко жилось, все удавалось. Онъ рано лишился родителей, кромѣ своего состоянія имѣлъ дядю, который давалъ ему при жизни своей три тысячи рублей, чтобы жить прилично, а по смерти оставлялъ полторы тысяча душъ не заложеннаго имѣнія.

Ему было 25 лѣтъ. Четыре года тому назадъ, еще будучи студентомъ, онъ влюбился въ женщину, которая была десятью годами старѣе его и которая умѣла такъ искусно повести это дѣло что онъ незамѣтно очутился опутаннымъ по рукамъ и ногамъ самою серіозною связью. Съ нимъ не шутили, его держали въ строгой опекѣ; его любили, обожали, но приказывали ему это помнить. Уже четыре года какъ онъ исполняетъ всѣ прихоти Авдотьи Михайловны и не только не тяготился этими нѣжными цѣпями любви, но совершенно освоился съ ними. Генералъ Булатовъ, невзирая на его воинственно благородный видъ, казался ему далеко не такъ страшенъ, какъ супруга его, эта ревнивая, энергичная, находчивая брюнетка съ усиками, у которой, подъ личиной скромности, скрывалась самая рѣшительная воля. Она была миніатюрна, нервна, пуглива; то безъ причины капризна, то весела какъ дитя, и всегда привлекательна. Сквозь смуглый цвѣтъ кожи пробивался жаркій румянецъ; синіе глаза оттѣнялись пушистыми рѣсницами, взглядъ былъ проницательный и страстный, ротикъ часто надутый, недовольный или насмѣшливый. Она говорила мало, сидѣла сжавшись въ углу дивана и казалось ничѣмъ не могла быть удовлетворена. Пустота жизни, увѣряла она, тяготитъ ее; ничто изъ окружавшихъ ее предметовъ не имѣло счастія ей нравиться. Падчерицы не занимали, а му жъ положительно надоѣдалъ. Ея самолюбію нуженъ былъ поклонникъ, и вотъ наконецъ явился, въ лицѣ Сергѣя Петровича, тотъ ожидаемый идеалъ, который скоро подчинился ея гордой волѣ. Каждое дѣйствіе Авдотьи Михайловны сопровождалось великою увѣренностію, и приговоръ ея своей непогрѣшностію равнялся папскому. Упрочивъ себѣ добродѣтельную репутацію, владѣя неотразимою силой обаянія, эта женщина уже не считала нужнымъ стѣснять себя ни въ чемъ.

Когда женился на ней Булатовъ, она была не больше какъ гувернантка его двухъ дѣвочекъ. Онъ полагалъ что поступилъ очень благоразумно давъ имъ такую умную мачиху, и хотя былъ самъ очень уменъ, но по свойственной мущинамъ недальновидности, не замѣтилъ что исполнилъ только волю скромной и тихой гувернантки, которой страхъ какъ захотѣлось сдѣлаться богатою генеральшей. Вскорѣ послѣ вѣнца кошечка показала когти; несчастный генералъ почувствовалъ ихъ, но раскаяніе уже было безполезно. Додо думала только о себѣ. Старшая дочь Булатова, Адель, отчасти слабаго характера, хотя и любила отца, но по свойственному молодости легкомыслію, увлекалась ложнымъ блескомъ ума своей мачихи. Авдотья Михайловна взяла ее подъ свое покровительство. Но младшая, Александра, которую въ семействѣ прозвали Алиной, была дѣвушка кроткая, но самостоятельная, съ умомъ яснымъ и прямымъ; ей скоро стали понятны всѣ двусмысленные поступки мачихи, и она отвернулась отъ нея, посвятивъ всю свою жизнь, всю дѣятельность своей души несчастному отцу. За то и Антонъ Борисовичъ боготворилъ Алину, какъ свое единственное утѣшеніе, какъ свою послѣднюю радость. Онъ не могъ дня пробыть безъ нея, онъ любовался ею, вспоминая ея мать, бѣдную Ольгу, такъ рано вырванную смертью изъ семьи своей. Обвѣнчанная Авдотья Михайловна скоро сбросила съ себя маску нѣжной души и явилась предъ мужемъ полнѣйшею эгоисткой. Всѣ должны были служить ей, она никому.

Въ домѣ она сдѣлалась вскорѣ первымъ лицомъ, и самымъ незамѣтнымъ образомъ отрѣшила мужа отъ управленія домашними дѣлами, и загнала такъ-сказать въ кабинетъ. Алина, но избѣжаніе непріятныхъ столкновеній съ мачихою, уединилась вмѣстѣ съ отцомъ отъ домашнихъ дрязгъ въ тотъ нравственный уголокъ который изготовленъ людямъ развитымъ въ предѣлахъ науки и религіи. Семейство раздѣлилось на два лагеря. Адель подчинилась мачихѣ и всѣмъ ея мелкимъ интересамъ. Алина стояла въ сторонѣ, все видѣла, но молчала. Не рѣдко и Адели приходилось жутко отъ эгоистической неделикатности Авдотьи Михайловны; бѣдняжка роптала, жаловалась на судьбу. но вырваться изъ-подъ бархатной лапки хитрой женщины было уже ей невозможно. Частыя посѣщенія Сергѣя Петровича наводили обѣихъ сестеръ на нѣкоторыя подозрѣнія, но онѣ никогда другъ другу прямо не намекали на этотъ счетъ; такъ ловко умѣли отъ нихъ все скрывать. Да между сестрами не было большой дружбы.

Адели исполнилось уже двадцать два года и она была бы не прочь отъ замужстаа, да гдѣ взять «приличныхъ» жениховъ? Вся надежда была возложена на мачиху, которая вывозила ее въ свѣтъ, потому что сама любила вечера и балы. Алина, моложе двумя годами сестры, казалась старѣе ее, по выраженію лица, которое было гораздо серіознѣе и сдержаннѣе. Сама мачиха боялась ея правдиваго характера. Ненавидя младшую падчерицу до глубины души, Авдотья Михайловна старалась передать это чувство и Сергѣю Петровичу. И такъ какъ онъ смотрѣлъ на все глазами своей обожаемой Авдотьи Михайловны, то и не мудрено что не отдавалъ справедливости высокимъ качествамъ Алины; а на Адель обращалъ мало вниманія. Но возвышенный умъ Алины, ея свѣтлый взглядъ, въ которомъ отражалась чистота души, ни для кого не проходилъ незамѣченнымъ. Въ семействѣ царствовалъ разладъ, хотя шуму и ссоръ никогда никто не слыхивалъ въ домѣ. Авдотья Михайловна считала Алину помѣхою своего спокойствія, сознавая что имѣетъ въ ней молчаливаго судью, котораго не въ силахъ была подчинить своей власти. Это страшно бѣсило избалованную женщину, тѣмъ болѣе что никакого вреда не могла она нанести ей, такъ какъ не находила слабой струны въ ея характерѣ. Правда что огорчая отца, она затрогивала и чувства Алины; но Антонъ Борисовичъ уже давно пересталъ брать близко къ сердцу капризы жены и перенесъ всю нѣжность души своей на дѣтей, въ особенности на Алину.

Напрасно изощряла свой умъ Авдотья Михайловна чтобы найти въ мужѣ и Алинѣ Ахиллесову пяту, и въ безсиліи изливала всю свою желчь на Сергѣя Петровича; но и онъ уже привыкъ къ ея выходкамъ и все прощалъ ей, признавая что эта женщина необходима для его существованія. Но вотъ настала эпоха утомленія и скуки, и она начала находить что Сергѣй Петровичъ слишкомъ послушенъ, что съ нимъ нѣтъ разнообразія; этотъ ручеекъ журчалъ тихо и ровно, а ей хотѣлось бурь, борьбы, страданій, новыхъ лицъ и новой побѣды, которая бы возобновила для нея интересы жизни, кипучесть молодости. Тревожная жажда новыхъ ощущеній овладѣла ею.

Всю эту зиму она рыскала по баламъ, какъ выражался извѣстный читателю Кондратій, находившійся въ милости у барыни, выѣзжали подъ предлогомъ доставить удовольствіе дочерямъ. Адель веселилась отъ души; а мачиха лихорадочно искала чего-то, возвращалась домой недовольная, нахмуренная, съ желчью оскорбленнаго самолюбія. Авдотья Михайловна нравилась въ свѣтѣ и была еще очень эффектна при бальномъ освѣщеніи, въ изящномъ туалетѣ, съ своею скромною граціей. Она всегда какъ будто пряталась за другихъ, но такъ искусно что ее прежде другихъ отыскивали. Адель тоже слыла хорошенькою; но не затмѣвала мачихи, потому что была совершенно въ другомъ родѣ: стройная блондинка, съ прекрасными голубыми глазами и добродушнымъ выраженіемъ лица, она была для многихъ очень привлекательна. Алина гораздо рѣже появлялась въ свѣтѣ, предпочитая болѣе серіозныя занятія бальной пустотѣ. Глядя на заботливость которую расточала Авдотья Михайловна падчерицамъ, когда вывозила ихъ въ свѣтъ, люди умилялись и говорили: вотъ примѣрная мачиха.

II.

На одномъ вечерѣ Авдотья Михайловна долго разговаривала съ молодымъ литераторомъ, недавно возвратившимся изъ-за границы. Онъ умѣлъ заинтересовать ея умъ воззрѣніями новыми для нея. Это было еще въ ту эпоху, когда, за недостаткомъ желѣзныхъ дорогъ и дороговизною заграничныхъ паспортовъ, очень не многіе изъ Русскихъ заглядывали въ чужіе края. Съ научною же цѣлію ѣздили тогда самые образованные изъ молодыхъ людей. И вотъ одинъ изъ такихъ явился предъ нею, чтобъ открыть душѣ ея новый міръ. Какъ въ волшебномъ фонарѣ увидѣла она кипучую дѣятельность, приливъ и отловъ самыхъ разнородныхъ идей. Жизнь забилась живою струею въ ея воображеніи, тѣмъ болѣе что посмотрѣвъ кругомъ себя, она увидѣла все ту же неподвижность, которая поражала ее еще въ юности.

— Да, ничто не измѣнилось здѣсь ни на волосъ, сказала она тихо сдержаннымъ тономъ: — ничто не выдалось, не сказало своего слова… Все какъ будто замерло… и себя чувствуешь мухой замерзшею на зиму.... Отъ этого можно придти въ отчаяніе.

Валентину Яковлевичу Зимину — такъ звали молодаго литератора — очень понравилось это «отчаяніе», которое гармонировало съ его собственными чувствами. Весь проникнутый уваженіемъ къ умной женщинѣ, онъ попросилъ позволенія бывать у нихъ въ домѣ. Антонъ Борисовичъ принялъ Зимина очень привѣтливо; старикъ и молодой во многомъ сошлись. Съ тѣхъ поръ эта интересная личность овладѣла воображеніемъ Авдотьи Михайловны. Его она могла уважать, могла слушать, чтобы научиться тому что знаютъ только развитые люди, и слушая его, забывала издавна укоренившуюся привычку: захватывать въ свои сѣти и дурачить человѣка плѣнившагося ею. Бѣдный Сергѣй Петровичъ вдругъ показался ей такимъ нравственно ничтожнымъ, почти пошлымъ. Она въ первый разъ показала ему холодность… чуть не презрѣніе. Сержъ вздумалъ было ревновать, но одинъ взглядъ Авдотьи Михайловны усмирилъ эту бурю; бѣдный обожатель созналъ что такая энергичная натура ему не по плечу… умолкнулъ и на цыпочкахъ удалился отъ раздраженной Авдотьи Михайловны. Совсѣмъ оставить ихъ домъ было бы и грустно да и неловко Сергѣю Петровичу; онъ сталъ появляться съ печатью тоски на лицѣ, отложивъ въ сторону всякое самолюбіе. Тутъ, не понимая причины его грусти, по влеченію сострадательнаго женскаго сердца, Адель сдѣлалась къ нему внимательнѣе прежняго. «Бѣдняжка!» думала она безотчетно. «Эта по мнѣ», думалъ онъ, останавливая свой взглядъ на ея румяномъ лицѣ и пышныхъ плечахъ… «Эта натура спокойная… съ ней не будетъ такихъ бурь какъ съ этою Андалузкой…» И Сержъ, круто поворотивъ, сталъ ухаживать за Аделью. Да притомъ ему мелькнула мысль доказать ей, этой гордой женщинѣ, что потеря любви ея вовсе не убиваетъ его. А она едва замѣчала всѣ эти эволюціи. Поглощая книги, на которыя ей указывалъ Зиминъ, она жаждала его умной бесѣды. Никакой любви не чувствовалъ къ ней молодой человѣкъ, да и сама она, казалось, не смѣла бы влюбиться въ него. Не останавливаясь на анализѣ своихъ ощущеній, она переживала отрадныя минуты въ этой новой для нея сферѣ. А Валентину Яковлевичу нравился воспріимчивый умъ женщины въ которой онъ предполагалъ самыя серіозныя стремленія.

И вдругъ вовсе неожиданно Сергѣй Петровичъ Гребцовъ дѣлаетъ предложеніе Адели. Авдотья Михайловна только насмѣшливо улыбнулась при этомъ извѣстіи и отправилась къ мужу.

— Антонъ Борисовичъ, сказала она, все тѣмъ же ровнымъ тономъ, который никогда не измѣнялъ ей: — нашей Адели представляется хорошая партія.

— Кто же это, матушка?

— Да кто же какъ не Сергѣй Петровичъ Гребцовъ, который давно за нею ухаживаетъ?

При этомъ имени, Алина, сидѣвшая съ работою въ кабинетѣ у отца, пытливо взглянула на мачиху. Лицо Антона Борисовича прояснилось, книга затряслась въ рукѣ, и онъ съ одушевленіемъ заговорилъ о Гребцовѣ.

— Что жь! очень радъ… давай Богъ!… Сергѣй Петровичъ кажется хорошій малый… Адели счастье… Надѣюсь что и онъ ей нравится?

— О! конечно. Такъ я могу передать ему твое согласіе?

— Сдѣлай милость, Додо.

И тутъ же благословили жениха съ невѣстой. Черезъ мѣсяцъ была назначена свадьба. Сергѣй Петровичъ не такъ былъ счастливъ какъ ему хотѣлось казаться. Борьба въ сердцѣ его была затаенная, но сильная; не малаго труда стоило ему заглушить давно вкоренившееся чувство, чтобы показать себя хоть нѣсколько достойнымъ той привязанности которая зажглась въ сердцѣ его невѣсты. Адель всею душой полюбила его, но и онъ въ свою очередь тоже мало-по-малу началъ привязываться къ доброй, хорошенькой Адели, повременамъ находя ее гораздо привлекательнѣе Авдотьи Михайловны. Авдотья Михайловна, не стѣсняясь, показывала ему полнѣйшую холодность. Антонъ Борисовичъ, на лицѣ котораго уже давно не появлялось улыбки, казался счастливъ и доволенъ замужствомъ дочери.

Адель и Александра не помнили родной матери, но слыхали отъ всѣхъ звавшихъ ея что это была примѣрная женщина, которую боготворилъ мужъ и любили посторонніе. Дочери гордились ея памятью; мужъ не могъ вспоминать о ней безъ слезъ. Ея портретъ висѣлъ постоянно предъ его глазами, и какая кротость, какая душевная чистота свѣтились во взорѣ этой молодой женщины! На прелестную головку ея была накинута газовая вуаль, и пышная роза пряталась въ черныхъ локонахъ ея, падающихъ на бѣлое плечико. Да, хороша была эта женщина, но васъ поражало выраженіе глубокой меланхоліи и какой-то безнадежной грусти, которая просвѣчивалась во всемъ ея обликѣ; каждый, глядя на эти привлекательныя черты, невольно задавалъ себѣ вопросъ: какая же тяжелая дума лежала на душѣ этой молодой прелестной женщины? Мужъ говорилъ: «Это было предчувствіе недолговѣчности.» Двадцати четырехъ лѣтъ она скончалась на рукахъ его; безъ ропота, разставаясь съ жизнію, безъ страха улетая въ лучшій міръ. Всю жизнь вспоминалъ эти минуты Антонъ Борисовичъ. Нерѣдко, оставшись одинъ, онъ устремлялъ нѣжный взглядъ на ея портретъ, и крупныя слезы падали на его сѣдые усы. Дѣти слушали разсказы о матери съ напряженнымъ вниманіемъ и часто заливались слезами. Съ лѣтами эта идеальная любовь къ умершей матери перешла у Адели въ далекое, почти холодное воспоминаніе; не такъ было съ Алиною: чѣмъ становилась она старше, тѣмъ болѣе углублялась въ изученіе характера и привычекъ обожаемой матери. Ея письма, замѣтки вписанныя ея рукою въ альбомъ ея работы, ея рисунки, даже кольца, ящики и мебели которыя она любила — все говорило дочери чѣмъ была та которой она обязана жизнію. Она судитъ о ней и по разка замъ старыхъ слугъ, доброй няни Ѳедосьи, а главное, старика дѣдушки Петра Лаврентьевича, который доводился дядею покойной Ольги Алексѣевны. Всего болѣе поражала Алину любовь отца къ покойной женѣ, — любовь, которую ничто не могло изгладить въ продолженіи многихъ лѣтъ, любовь, которая слышалась въ каждомъ словѣ, когда онъ вспоминалъ о ней, въ самомъ имени, которое онъ произносилъ съ особеннымъ выраженіемъ, тихо и сдержанно, какъ бы боясь оскорбить земнымъ звукомъ ту которая уже перешла въ вѣчность.

Какъ же женился послѣ всего этого на другой почтенный Антонъ Борисовичъ? спроситъ насъ читатель; а вотъ какъ. По прошествіи семи лѣтъ послѣ кончины обожаемой жены, горесть его была почти такъ же велика какъ и въ первые дни; дочерьми онъ не въ силахъ былъ заниматься, кто же могъ слѣдить за ихъ воспитаніемъ? Перемѣнивъ пять гувернантокъ, онъ не нашелъ ни одной которая была бы въ состояніи дать имъ серіозное направленіе; наконецъ онъ нашелъ феноменъ. Въ домъ къ нему поступила дѣвушка лѣтъ 24хъ, дочь отставнаго майора, круглая сирота, тихая, скромная, строго исполняющая свою обязанность и до нѣжности преданная своимъ ученицамъ. Авдотья Михайловна была примѣрная гувернантка. Антонъ Борисовичъ съ утѣшеніемъ увидѣлъ хорошую перемѣну въ дѣтяхъ. Адель и Алина становилась день ото дня милѣе, граціознѣе, послушнѣе, умнѣе, ученье шло превосходно, искусства процвѣтали, даже одѣвала ихъ Авдотья Михайловна съ особеннымъ вкусомъ, словомъ, это была кладъ, а не наставница. Еще сама молода и хороша, толковали добрые люди, могла бы и объ удовольствіяхъ подумать, а она неотлучно при дѣтяхъ, не спускаетъ съ нихъ глазъ и совершенно забыла о себѣ… Счастливыя дѣти! Прошло такимъ образомъ два года. Булатовъ привыкъ къ ней, уже сталъ считать ее членомъ семейства а вполнѣ довѣрилъ ей дочерей своихъ; а вотъ однажды. Авдотья Михайловна входитъ къ нему въ кабинетъ — чего никогда не бывало прежде — и грустно торжественнымъ голосомъ проситъ генерала уволить ее отъ должности. Бѣднаго отца какъ громомъ поразило это извѣстіе, и онъ съ отчаяньемъ воскликнулъ:

— Помилуйте! что же будетъ съ дѣтьми безъ васъ? Не грѣхъ ли вамъ оставлять мой домъ?

Авдотья Михайловна сдѣлала жестъ полный грусти и достоинства:

— Не упрекайте меня, Антонъ Борисовичъ, возразила она, вскинувъ въ первый разъ на него свои черные, яркіе глаза, въ которыхъ блеснула нѣжность и сила воли: — выслушайте меня, ради Бога… Не вините!.. Прочтите это письмо. Ахъ! еслибъ вы знали какъ я страдаю!

Она поблѣднѣла и казалось готова была упасть въ обморокъ. Антонъ Борисовичъ поспѣшилъ посадить ее на диванъ, а самъ побѣжалъ за стаканомъ воды, весь взволнованный.

— Нѣтъ, нѣтъ, не удерживайте меня, сдѣлайте милость! говорила она приходя въ себя и закрывъ платкомъ свое расплаканное лицо: — Ради Бога, пощадите мою репутацію… У меня ничего, нѣтъ, кромѣ добраго имени… Матери у меня давно нѣтъ, ни отца., но тетушка у меня строгая.

И Авдотья Михайловна прервала свой таинственный разказъ, за неимѣніемъ силъ говоритъ, и въ изнеможеніи оперлась на диванъ. И вдругъ, послѣ минутнаго молчанія, въ продолженіе котораго Антонъ Борисовичъ ходилъ по комнатѣ, заложивъ руки за спину и ничего не понимая изъ ея загадочныхъ словъ, гувернантка, сквозь потокъ слезъ и рыданій, произнесла:

— Дѣти, бѣдныя дѣти, Адель, Алина! какъ мнѣ васъ жаль.

Она не договорила фразы. Генералъ рѣшился подойти къ ней поближе и взять ея руку. Прежде того ему не случалось говорить съ нею наединѣ.

— Объясните прошу васъ, что съ вами? спросилъ онъ ее съ выраженіемъ участія: — Отчего такая перемѣна? Зачѣмъ вы хотите насъ оставить? Можетъ-быть вы замужъ выходите?

— О, нѣтъ, нѣтъ! Я не думаю о замужствѣ; я живу пока моими обязанностями.

Онъ подумалъ: «какая чудная дѣвушка!»

— Я получила письмо отъ тетушки, продолжала Авдотья Михайловна, рѣшившись все высказать, — это моя единственная родственница, одна которая принимаетъ во мнѣ участіе…

Антонъ Борисовичъ развернулъ письмо и прочелъ:

«Милая племянница! я тебѣ не совѣтую болѣе оставаться въ домѣ вдовца, если не хочешь чтобы двусмысленные слухи, которые ходятъ по городу о тебѣ и о твоемъ Булатовѣ, укоренились въ обществѣ. Послѣ того извини, моя милая, я не могу принимать тебя — у меня двѣ дочери невѣсты; я не желаю подавать имъ дурной примѣръ. Если тебя ничто особенно не привязываетъ къ дому Антона Борисовича, то уже я пріискала тебѣ другое мѣсто, гораздо приличнѣе и лучше. Ты сама виновата въ томъ что о тебѣ стали толковать злые языки. Ты слишкомъ горячо выхваляешь Булатова и показываешь такую преданность его дѣтямъ, что слушая это нѣкоторые двусмысленно улыбаются. Комъ снѣгу чѣмъ дальше катится тѣмъ больше становится. Подумай хорошенько о томъ.»

Въ то время какъ читалось письмо, Авдотья Михайловна глядѣла стыдливо закрывъ лицо руками. «Видно я еще не такой старикъ!» подумалъ Булатовъ, и вслѣдствіе этого бросилъ внимательный взглядъ на гувернантку… «да она мила, притомъ не актриса какая-нибудь.... или цыганка… почему ей не быть моею женою?» Да вдругъ, долго не думавши, и предложилъ ей свою руку. Авдотья Михайловна, какъ водится, погримасничала сутокъ двое, чтобы дать время генералу болѣе оцѣнить ее — да и дала согласіе. И мудрено ли? Антонъ Борисовичъ былъ въ эту эпоху еще очень красивый мущина лѣтъ сорока пяти. Десять лѣтъ супружеской жизни съ Авдотьей Михайловной сдѣлали его дѣйствительно старикомъ.

Но обратимся къ нашему разказу. Дѣти обрадовались и начали звать Авдотью Михайловну мамашей. Антонъ Борисовичъ, женившись, почувствовалъ себя бодрѣе и дѣятельнѣе. Будучи убѣжденъ въ превосходныхъ правилахъ своей супруги, онъ не могъ никакъ догадаться что Додо хитритъ съ нимъ какъ со старымъ мужемъ, да исподтишка заискиваетъ молодыхъ. Въ продолженіе многихъ лѣтъ убитый горемъ онъ запустилъ всѣ свои дѣла по имѣнью, ао тутъ пробудилась въ немъ дѣятельность, и ожидая что семейство его можетъ умножиться новымъ членомъ, онъ заботливо сталъ приводить свое хозяйство въ порядокъ. Но мало-по-малу тяжелый характеръ Додо сталъ тяготѣть надъ мужемъ какъ темное облако, готовое разразиться громомъ, и всѣ капризы ея требовательной натуры выступили впередъ къ немалому горю разочарованнаго мужа. Но дѣлать было нечего! надо было покориться судьбѣ. Еще у него осталось въ утѣшеніе двѣ дочери. Чѣмъ болѣе оскорблялъ его нѣжную душу эгоизмъ второй жены, тѣмъ яснѣе являлся предъ нимъ кроткій образъ его милой Ольги.

III.

Свадьба Адели совершилась. Авдотья Михайловна только воспользовалась этимъ случаемъ чтобы снова выставить себя рѣдкою мачихой. Всѣ любовались какъ она занималась приданымъ и всѣми приготовленіями къ свадьбѣ. Свадьба эта, соображала она, подниметъ меня въ глазахъ общества! О дѣйствительно она заставила умолкнуть кой-какіе толки, которые начали было ходить о ней по городу касательно Сергѣя Петровича. Даже двоюродная сестра Антона Борисовича, Марья Гавриловна баронесса фонъ-Беркбахъ, которая часто отпускала шпильки всѣми воспѣваемой Додо, и та стала съ нею гораздо привѣтливѣе.

Между тѣмъ когда окончились обычныя празднества по случаю свадьбы, Антонъ Борисовичъ и Алина снова вошли въ колею прежней уединенной жизни. Старикъ былъ очень радъ что старшая дочь устроена при его жизни, и такъ удачно, такъ хорошо!

— Поздравляю, братецъ! сказала ему кузина Марья Гавриловна: — славно выдалъ Адель замужъ… Любуюсь ни нашихъ молодыхъ… Признаться, намъ всѣмъ не очень нравился твой второй бракъ… Сестра Катя тебѣ простить этого не могла… А теперь вышло что Додо женщина хоть куда. Гдѣ бы тебѣ одному съ дочерьми няньчиться!..

— Да, я очень доволенъ моею Додо… отвѣчалъ добродушно Булатовъ.

Молодые помѣстились въ великолѣпномъ домѣ и принимали у себя блестящее общество, и были, казалось, очень счастливы. Отецъ радовался видя что Адель страстно любитъ мужа, что она развилась подъ вліяніемъ счастья, которое выпало ей на долю. Онъ вспомнилъ что жена его, незабвенная Ольга, точно также въ первый годъ замужства чрезвычайно похорошѣла и расцвѣла, какъ пышная роза. При этомъ взглядъ его остановился на ея портретѣ; но на портретѣ она далеко не смотрѣла тою счастливою, безпечною женщиной, которая нарисовалась въ его воображеніи, и вдругъ онъ задалъ себѣ вопросъ: что же могло ее такъ безпокоить въ послѣднее время, когда снять былъ этотъ портретъ? Еще тогда она была совершенно здорова. Почему же не сохранилась эта веселость на прелестномъ лицѣ? Сладко было ему тревожить эту незажившую рану. Онъ не замѣтилъ даже какъ дочь вошла въ комнату.

— Пала, когда же ты мнѣ отыщешь тѣ стихи покойной маменька, сказала Алина подходя къ отцу, — которыми ты такъ заинтересовалъ меня: «Агарь въ пустынѣ»?

Услыша голосъ Алины, старикъ поспѣшилъ отереть глаза.

— Что съ тобой, папаша? встревожилась Алина, замѣтивъ слезы бѣжавшія по исхудалому лицу его.

— Такъ, мой другъ, ничего. Я вспомнилъ о твоей матери.

— Я тоже о ней думала все утро.... грустно проговорила молодая дѣвушка, — и пришла просить у тебя ея стиховъ. Найди же мнѣ ихъ, папа. Я бы сама порылась въ твоемъ бюро, да спѣшу къ Адели. Она меня звала обѣдать. Я можетъ-быть останусь у нихъ и на вечеръ.

Съ этимъ словомъ она поцѣловала руку отца и вышла изъ комнаты. Антонъ Борисовичъ съ любовью посмотрѣлъ ей вслѣдъ а подумалъ: «Славная у меня Алина. Характеромъ вся въ мать. Однако надо поискать ей стиховъ Ольги», и сталь рыться въ бумагахъ; не найдя ихъ въ большомъ портфелѣ, началъ открывать въ бюро разные потаенные ящики; подъ однимъ изъ нихъ, который нечаянно весь выдвинулся, лежала бумага. «Ну, вотъ вѣрно они», подумалъ онъ, но къ величайшему его удивленію то былъ запечатанный конвертъ съ надписью: Аннѣ Илларіоновнѣ Щебаловой. «Рука покойной жены!… Запечатанный конвертъ!… Что бы это было такое?» проговорилъ онъ, повертывая письмо въ рукахъ. «На имя кузины Щебаловой, но ея нѣтъ уже на свѣтѣ пять лѣтъ. Стало-быть конвертъ можно раскрыть.» Говоря это про себя, онъ нерѣшительною рукой разламываетъ печать. Смотритъ на число и годъ, и узнаетъ что Ольга писала его за недѣлю до своей кончины. Антонъ Борисовичъ читаетъ слѣдующее:

«Вчера ты меня измучила, дорогая Анюта, своими допросами и упрекала меня въ недостаткѣ искренности за то что я не открываю тебѣ причину моей постоянной грусти, которая тяжелымъ камнемъ лежитъ на душѣ моей уже около четырехъ лѣтъ. Да, я чувствую что этотъ гнетъ проводитъ меня до могилы. Силы мои быстро погасаютъ, но я радуюсь этому, потому что мнѣ въ тягость жизнь и не подъ силу борьба. Никакое мученье не можетъ сравниться съ мученьемъ души которую постоянно грызетъ неумолимый судья — наша собственная совѣсть. Хочется мнѣ подѣлиться съ тобой моими страданіями, но мнѣ больно коснуться моего страшнаго прошлаго. Однако я рѣшилась; выслушай мою исповѣдь. Ты знаешь что я любила и до сихъ поръ люблю моего достойнѣйшаго мужа и ты знаешь сколько онъ меня любитъ; но я недостойна этой высокой, неизмѣнной любви. Я была преступна. Четыре года тому назадъ, уѣзжая съ тетушкой за границу, ты оставила меня счастливою, беззаботною женщиной, ты называла меня ребенкомъ, у котораго на умѣ только забавы и смѣхъ, несмотря на почтенное званіе матери семейства, и возвратясь черезъ годъ нашла во мнѣ убитое существо, безъ улыбки на лицѣ, безъ отрады въ изсохшемъ сердцѣ, безъ теплаго луча всесогрѣвающей надежды. Я уже начала тогда медленно умирать. Ты ужаснулась перемѣны которую нашла во мнѣ, стала допрашивать у меня самой и у всѣхъ окружающихъ, и всѣ до единаго подтвердили тебѣ что твоя Ольга попрежнему счастлива, что мужъ у ея ногъ, что дѣти (у нея уже было тогда двѣ дочери) здоровы, что состояніе ея не разстроено, что жизнь она ведетъ самую пріятную; стало-быть, говорили вы всѣ, Ольга больна вслѣдствіе послѣднихъ родовъ. Но твое любящее сердце не удовольствовалось этимъ поясненіемъ. Видаясь со мной почти каждый день, ты не могла не замѣтить что меня снѣдаетъ не физическій, а душевный недугъ, что я таю, хирѣю и уничтожаюсь вслѣдствіе затаенной грусти, что я не живу, а разрушаюсь подъ тяжестью одной томительной мысли. Всякій разъ когда твоя дружба касалась этой струны, я рѣзко просила тебя перемѣнить разговоръ. Однако въ послѣднее свиданіе, видя твое нѣжное участіе, твои слезы, которыя струились по шеѣ моей, когда ты обвившись вокругъ меня говорила мнѣ: Оля, Оля, открой мнѣ свое сердце, мы будемъ вмѣстѣ молиться; Господь сжалится надъ нами! я поколебалась, ощутила необходимость излить всю тоску моей души предъ другомъ. Вѣчно таиться отъ всѣхъ ужасно. Да, никакія молитвы, никакія слезы, — Господь видитъ сколько я ихъ пролила! — не могли доселѣ облегчить мою совѣсть. Я истерзана. Но я надѣюсь скоро, скоро раздѣлаться съ этою жизнью и перейти въ вѣчность. Молитвы нужны грѣшницѣ; молись, горячо молись за меня, другъ. Одного прошу только, не хвали меня. Еслибы ты могла вѣдать какъ мнѣ тяжки всѣ лестныя выраженія которыя обыкновенно расточаются мнѣ повсюду. Какъ убійственно дѣйствуетъ на меня моя превосходная репутація. О, съ какимъ наслажденіемъ я бы крикнула всему міру: не примѣрную мать и жену вы должны видѣть во мнѣ, но падшую и преступную женщину, которая привела въ честную семью чужаго ребенка и три года молчитъ объ этомъ!»

Письмо сильно затряслось въ рукахъ несчастнаго Антона Борисовича, капли холоднаго пота выступили на лбу; и онъ нѣсколько минуть казался окаменѣлымъ. Придя нѣсколько въ себя, онъ собралъ всѣ свои силы чтобы дочитать страшное письмо.

«Еслибъ это была возможно, вѣрь мнѣ, то не въ свѣтѣ бы я показывалась въ бархатѣ и въ брилліантахъ, а въ черномъ власяномъ рубищѣ скрылась бы въ пустынѣ, гдѣ бы меня никто не зналъ. Да, эти мечты я лелѣяла повременамъ, находя въ нихъ отраду для своего раскаянія; но силы не хватило у меня перенести ихъ въ дѣйствительность. Мнѣ казалось что я довершу мое преступленіе, бросивъ въ глаза мужу и дѣтямъ мой позоръ, запятнаю ихъ чистое имя, отравлю ихъ счастіе моимъ признаніемъ. Вотъ почему моя тайна осталась тайною для всѣхъ кромѣ Бога. И я молчала, благоговѣя предъ святынею семьи и радуясь что только одна жертва падетъ въ этой борьбѣ, остальные будутъ сохранены невредимо для жизни, ихъ осѣнитъ небесная благодать, которой я лишилась на вѣкъ. Но спросить ты: какъ все это случилось? Кто могъ увлечь меня въ эту преступную связь? Зачѣмъ? Эти вопросы такъ смутно звучатъ въ ушахъ моихъ, такъ сбивчиво дѣйствуютъ на мое воображеніе что я готова отвѣчать: не знаю!… Не знаю кого и какъ любила я.... Тутъ анализа быть не могло, въ этой страсти все было смутно, неразгаданно, таинственно и мрачно, какъ рокъ, котораго нельзя избѣжать человѣку. Онъ бралъ меня за руку, устремлялъ на меня свой взоръ, и я впадала въ такое состояніе которому нѣтъ подобнаго въ обыкновенной жизни, это было не усыпленіе, не безсознательное забытье, нѣтъ, но какъ бы отсутствіе всякой воли по манію того кому передавалась отвѣтственность за все мое существованіе. Я уже не жила своею жизнію. Я не могла свободно располагать собою, и онъ мнѣ приказывалъ вставать — я вставала, идти — я шла; когда я плакала, онъ мгновенно останавливалъ мои слезы; онъ улыбался, и я чувствовала неизъяснимую радость, онъ страдалъ — и у меня страшно замирало сердце. Невидимый для другихъ, для меня онъ былъ зримъ; я знала когда онъ отворяетъ дверь своей комнаты чтобъ идти ко мнѣ, хотя онъ жилъ за двѣ версты отъ насъ. Я говорила, лежа въ своей кровати: онъ подъѣзжаетъ къ воротамъ, онъ входитъ въ залу — Онъ будетъ меня бранить, онъ сердитъ. Тогда у меня вновь дѣлался нервный припадокъ; но онъ подходилъ ко мнѣ, бралъ меня за руку, и я тотчасъ утихала. Чтобы пояснить тебѣ эта странныя сцены, я припомню тебѣ мою нервическую болѣзнь, которая ставила въ тупикъ всѣхъ здѣшнихъ докторовъ. Тебѣ сообщала объ этомъ тетушка въ Женеву. Въ это время рекомендовали мужу вошедшаго въ славу молодаго медика, который одаренъ былъ такою силой что опыты производимые имъ въ больницахъ изумляли всѣхъ. Одъ подошелъ ко мнѣ, взглянулъ на меня, когда я лежала въ разслабленіи, съ закрытыми глазами, почти безъ сознанія, и не могла ни говорить, ни двигаться, слегка дотронулся рукою до моего холоднаго лба, и обратясь къ мужу, успокоилъ его. Не прошло и получаса какъ я по мановенію его взгляда вдругъ приподнялась и сѣла, къ величайшему изумленію окружающихъ, теплота разлилась по всѣмъ моимъ членамъ, отяжелѣвшія вѣки свободно раскрылись, мнѣ стало легко дышать; я узнала Антуана, нянюшку, обрадовалась и зарыдала; но докторъ мнѣ сказалъ: довольно, ложитесь, вы устали — усните. И я медленно склонила голову на подушку и спокойно уснула. Долго не было мнѣ такъ хорошо.... Никто больше не сомнѣвался что этотъ удивительный человѣкъ возстановить вполнѣ мое здоровье. Начались сеансы. Я подчинилась ему вполнѣ и стала быстро оживать. Нравственное вліяніе его на меня совершилось, кажется, еще быстрѣе. Его умъ, его высокія нравственныя качества производили на меня магическое дѣйствіе. Я какъ будто спала до тѣхъ поръ, и пробужденная имъ открыла глаза чтобъ увидѣть весь міръ въ новомъ, болѣе прекрасномъ свѣтѣ. Онъ сдѣлался для меня центромъ всѣхъ интересовъ, живымъ отраженіемъ моихъ ощущеній, источникомъ духовныхъ радостей, и я невольно изучила его характеръ. Но что же я узнала? Я узнала что для души его не существуетъ счастья, что глубокая меланхолія есть его преобладающій элементъ. Онъ слишкомъ много зналъ, и утомился въ борьбѣ, съ этимъ знаніемъ. Любовь какъ страсть ему была неизвѣстна; но добро было его насущною потребностью: подать руку страждущему, укрѣпить духъ слабѣющаго, поддержать вѣру въ душѣ несчастнаго — вотъ на что устремлялась вся его дѣятельность. Несмотря на свое иностранное происхожденіе, онъ любилъ Россію, хотѣлъ жить и умереть посреди насъ; но суждено было иначе. Все измѣнилось для него послѣ встрѣчи со мною. Онъ полюбилъ меня всѣми силами своей высокой, чистой души. Онъ поднялъ меня до себя. Но не долго чистая любовь была нашимъ услажденьемъ, скоро радость сердецъ взаимно понявшихъ другъ друга обратилась въ преступную связь, которая устрашила насъ обоихъ, какъ внезапно раскрывшаяся подъ ногами пропасть. Мы въ ужасѣ отступили назадъ.... и давъ другъ другу клятву не видаться больше никогда въ этой жизни, разстались. Этотъ человѣкъ былъ вполнѣ благороденъ. Ему предлагали прекрасное мѣсто въ Москвѣ; онъ отказался и поспѣшилъ уѣхать за границу. Я осталась. Здоровье мое совершенно окрѣпло, силы молодости возвратились; но жизнь была въ корню подкошена неумолчнымъ, вѣчнымъ раскаяньемъ. Я почувствовала что должна сдѣлаться матерью. Этотъ живой упрекъ моей совѣсти, моя бѣдная Алина, томилъ меня невыразимо, хотя я страстно любила этого ребенка. Мужъ ухаживалъ за мною. Я отъ души, глубоко уважаю Антуана. Подумай, каково мнѣ было видѣть ласки которыя онъ расточалъ чужому ребенку! О, Анюта! Ты честная душа, ты поймешь мои страданья и вымолишь мнѣ прощеніе у Всемогущаго Бога. Молись обо мнѣ! Еще одну вину взяла я на свою совѣсть: не выдержала, увѣдомила его о рожденіи дочери. Онъ былъ уже въ Америкѣ тогда. Да проститъ мнѣ Господь эту послѣднюю слабость! Я все высказала. Суди меня.... Страшно посылать тебѣ это письмо; когда ты пріѣдешь, сама отдамъ тебѣ въ руки....»