Медведь и медвежий промысел на Урале

Медведь и медвежий промысел на Урале.

Впервые в ж. «Заря», 1871, № 12, с. 38 −70 (вторая пагинация) в качестве 1-й главы очерка «Звериный промысел в России» (2-я глава — «Лось и его добывание в Пермской губернии», см. ниже). Повторно — в ж. «Природа и охота», 1878, т. IV, декабрь, с. 35 −62, текст перепечатан с очень незначительными изменениями. Печатается по этому последнему изданию.

Источник текста: Сабанеев Л. П. Охотничьи звери /Сост. А. Калганов. — М.: ТЕРРА, 1992. — 480 с.: ил.

В Урале и его предгориях, занимающих большую часть пространства Пермской губернии, медведь принадлежит к числу весьма обыкновенных хищных зверей, особенно в северных лесистых уездах — Соликамском, Чердынском и Верхотурском; распространение его вообще находится в прямой зависимости от больших дремучих лесов, большего или меньшего народонаселения. Сообразно с этим в северных частях Уральского хребта, ближе к Ледовитому океану, где древесная растительность получает все более и более хилый вид, постепенно понижается и, наконец, является в форме стелящихся кустарников, медведи встречаются все реже и реже, а в безлесных и скалистых отрогах Северного Урала и в тундрах Дальнего Севера, впрочем, уже вне пределов Пермской губернии — в Архангельской и особенно Тобольской губерниях, их нет вовсе или они заходят сюда случайно; еще ближе к Ледовитому океану взамен их появляются белые полярные медведи, которые нередко далеко углубляются на материк, но навряд ли встречаются с первыми. По той же причине медведей нет в безлесных степях Шадринского уезда, и они очень редко заходят в лиственные леса Камышловского уезда. Вообще западные малонаселенные склоны Урала и весь горный хребет, начиная от истоков Печоры до истоков Белой и р. Урала, составляют главное местопребывание рассматриваемого нами зверя. Особенно многочислен он по берегам Вишеры, Косьвы и впадающих в них речек, в Богословском Урале и в лесах восточного склона, лежащих между речками, впадающими в Сосьву; медвежий промысел составляет здесь одно из главнейших занятий местных жителей — русских и вогулов. В Гороблагодатском, Нижне-Тагильском и Серебрянском Урале, в даче Салдинских заводов, в окрестностях Верхотурья, по берегам Туры, Салды, Тагила и др. рек сибирской стороны, а с западной — до Чусовой промысел этот все еще имеет очень важное значение, но к югу от Чусовой медведи начинают встречаться все реже и реже, распространение их, так сказать, суживается, в Уфимской губернии они постепенно подвигаются к хребту и местопребывание их ограничивается одними северо-восточными уездами этой губернии. На востоке, к югу от р. Пышмы, на широте Екатеринбурга, медведи уже не встречаются вовсе: отсюда население увеличивается все более и более, начинается черноземная равнина — окраина степей Оренбургской губернии, начинаются лиственные леса, все более и более редеющие к юго-востоку; в Камышловском и в Шадринском уездах сосредоточивается все земледелие сибирской половины Пермской губернии, и медведи уже много лет назад удалились из равнины в нагорные леса Сысертского, Каслинского и Златоустовского Урала.

В самом Урале многочисленность медведей зависит непосредственно от большей или меньшей неприкосновенности лесов. По этой причине их очень мало в вырубленных и низких лесах Невьянской дачи и в окрестностях Екатеринбурга; далее к югу — в Сысертском, Полевском и особенно Нязепетровском Урале их несколько более; в Кыштымских, а тем более в нещадно истребляемых Каслинских лесах количество их снова относительно ничтожно, но далее к югу, в Миясском и Златоустовском Урале, оно снова увеличивается; медведи все еще довольно многочисленны в Инзерской даче и окрестностях Саткинского завода, но навряд ли доходят до Общего Сырта.

Вообще к северу от 58R с. ш. медведь встречается всюду, во всех мало-мальски благоприятствующих ему местностях, но далее к югу распространение его ограничивается немногими местами, и, вероятно, читатель не будет в претензии, если мы по этому случаю вдадимся в некоторые, по-видимому, излишние, но в сущности необходимые подробности, касающиеся этого последнего обстоятельства.

В окрестностях Екатеринбурга, а именно к северу от города, медведь, однако, нельзя сказать, чтобы был очень редок, и его легко можно найти в каких-нибудь двадцати верстах от города. Дело в том, что все пространство, заключающееся между Екатеринбургом и верховьями Пышмы — с юга, Режевским заводом и рекою Реж — с севера, Верхотурским трактом — с запада и границею Ирбитского и Камышловского уездов — с востока, одним словом, весь северо-восточный угол Екатеринбургского уезда, занимающий более полутора тысячи квадратных верст, совершенно необитаем и ресь занят обширными хвойными лесами и болотами. Вообще из всей южной половины Пермской губернии это одна из самых уединенных и глухих местностей, с которою, несмотря на близость города, могут быть сравнены только т. н. Белые степи Ураимского (Нязепетровского) Урала: здесь много оленей, лосей, козлов, по скалистым берегам Адуя встречаются местовые рыси, у истоков Большого и Малого Рефта в самой глуши постоянно и летом, и зимой в берлогах живут медведи, и здесь сосредоточивается весь звериный промысел и охота березовских, режевских и частию екатеринбургских охотников.

К югу от Екатеринбурга, в Сысертских увалах, вдающихся мысом в начинающуюся здесь черноземную равнину, медведи всего чаще встречаются в окрестностях д. Сосновки и ближе к горному хребту, от которого начинаются обширные, многочисленные и почти недоступные болота, доставляющие зверю безопасное летнее убежище. В Полевской даче и в окрестностях д. Полдневой медведи, прежде довольно многочисленные, были почти совершенно истреблены в начале шестидесятых годов и появились вновь весьма недавно — лет 10 назад вследствие уменьшения числа медвежьих охотников. То же самое можно сказать относительно Каслинского, Уфалейского и Кыштымского Урала, где медведи тоже одно время были почти совершенно перебиты уфалейским охотником Филиппом Ионычем и кыштымским Василием Крючком; но в 70-х годах медведи и здесь снова появились, и количество их увеличивается с каждым годом по той же самой причине: старые охотники состарились и покончили со своей охотой, некоторые из них умерли, а молодых охотников очень мало, и они не имеют ни достаточной опытности, ни достаточной смелости, необходимой при этом промысле.

В Каслинской даче медвежьи берлоги встречаются исключительно в следующих местах: у Чусовских озер, на западной стороне Урала, откуда берет начало знаменитая Чусовая; это одна из самых глухих местностей Екатеринбургского Урала; частые ельники, единственные во всей даче, доставляют медведям безопасное убежище и в другие времена года, и они нередко на лето перекочевывают сюда из других зимовьев, каковы окрестности Тугашинской, Смертельной горы, Семи ключей и Аракуля. На Аракульской горе медведи живут, впрочем, почти круглый год, и в осинниках у подошвы каждое лето замечали одну или двух медведиц с медвежатами. Весною, вскоре после выхода из берлоги, медведи держатся исключительно в низменностях, и в это время их видят большею частию в Моховом и Щербаковском болотах, находящихся на границе Каслинской и Сысертской дач.

В Кыштымском Урале медведи многочисленнее, но большинство их приходит сюда только зимовать и весною возвращается обратно на западную сторону хребта — Малоуфалейскую и Ураимскую дачи. Вообще надо заметить, что медведи делают иногда весьма большие переходы, которые, так же как и переходы козлов, лосей и некоторых других зверей, обусловливаются снегами западных склонов Урала. Снег выпадает там иногда целым месяцем ранее и, превышая вдвое и втрое глубину снегов Каслинского, Кыштымского Урала в частности и вообще всего восточного склона от Богословска до Златоуста, разумеется, начинает таять значительно позже. Отсюда происходит, что на русской стороне медведи необходимо должны раньше залечь в берлогу и позже выйти, одним словом, пролежать без пищи по крайней мере лишний месяц. Вследствие этого они еще в середине осени, в сентябре, заблаговременно переваливаются через Урал, отыскивают здесь самые уединенные и малопосещаемые местности, выкапывают новую берлогу или помещаются в старой, раннею весною выходят из нее и в апреле возвращаются обратно и летуют в непроходимых ельниках западной стороны, куда нередко никогда не ступала нога человеческая.

В северных частях Урала эти переходы выражены не так ясно, потому что огромное количество медведей остается летовать и уменьшение их весьма мало заметно, но во всем Екатеринбургском и Златоустоеском Урале переходы эти повторяются каждогодно с почти неизменною правильностью. Большинство медведей приходит на восточный склон только зимовать и еще до наступления лета возвращается на западную сторону; поэтому местовых здесь очень мало, но вместе с тем, как это ни покажется странным с первого взгляда, в Каслинском, Кыштымском и Сысертском Урале, и в прежние годы в особенности, медведей убивалось гораздо более, чем в Сергинском и Ураимском, где они проводят большую половину года. Это легко объясняется тем, что медведи добываются исключительно перед самым залеганием их в берлогу и в этой последней, а летняя охота на медведя за множеством обстоятельств, сильно осложняющих дело, весьма затруднительна и притом за малоценностью шкуры не доставляет почти никаких выгод.

Переходы эти медведи совершают на огромные расстояния: по мнению многих медвежьих промышленников, они приходят сюда зимовать верст за пятьсот и более, но это, вероятно, несколько преувеличено, и можно с достоверностью только сказать, что большинство этих медведей летует по левому берегу Чусовой, не далее ее среднего течения, т. е. они приходят за двести и никак не более как за триста верст. Главнейшие зимовья находятся в Кыштымском и Златоустовском Урале; в первом — на Юрме, Курже и Барсучьих горах, во втором — в окрестностях высочайших гор Южного Урала, немного уступающих Богословским Камням — Большого и Малого Таганая. Юрма и Таганайские горы, составляющие целый хребет, принадлежат к числу самых уединенных и диких местностей Екатеринбургского и Златоустовского уездов; здесь снова появляются частые ельники, оканчивающиеся на восточной стороне немного севернее Екатеринбурга, под 57R с. ш., и весьма обыкновенные на западном склоне, по берегам Чусовой и впадающих в нее речек и почти сплошь покрывающие Соликамский и Чердынский уезды; вследствие этих причин значительная часть медведей остается здесь на все лето и ведет более оседлый образ жизни. Во всяком случае, без вышеупомянутого главного повода к переселению, заставляющего зверей приходить из необитаемых местностей в более населенные части Урала, без этого постоянного притока и постоянной замены убитых вновь прибывшими, можно было наверное поручиться, что все медведи Каслинского, Кыштымского и Сысертского Урала были бы давным-давно истреблены и охота за ними сделалась бы достоянием предания.

Нельзя, однако, сказать, что медведи никогда не остаются зимовать на западных склонах Урала: на севере Пермской губернии различия в глубине снегов и во времени выпадения и стаивания их постепенно сглаживаются и переходы почти незаметны; на юге берега Уфы, верховья и среднее течение Чусовой представляют настолько безопасное убежище, что сытые, заевшиеся медведи, равно все испытавшие на себе опасность дальнего и беспокойного странствия и зимовья, не имеют никакой надобности или охоты к переселению и делают себе берлоги неподалеку от своего летнего местопребывания, впрочем всегда выбирая полуденные стороны увалов, на солнопеках, где снег сходит скорее. Действительно, в Каслинском, Сысертском и Кыштымском Урале пришлые медведи всегда отличаются своею худобой, отъедаются и жиреют уже здесь, а в противном случае или же будучи выгнаны из берлоги, делаются шатунами и ходят всю зиму, промышляя козлов, попавшихся в капкан или в яму, лошадей углежогов, зажигающих свой кабан позднею осенью, и все, что попадется под его могучую лапу до тех пор, пока меткая пуля охотника, подстерегающего его на задранной им добыче, не положит конца его похождениям. Подобные шатуны почти немыслимы на глубоких снегах русской стороны, и, если они не перевалятся вовремя через хребет, их ожидает неминуемая голодная смерть.

Итак, медвежьи переходы не имеют такого общего значения, как переходы козлов, и весьма значительная часть медведей остается на своих прежних местах и зимует в ельниках и осинниках Нижне-Уфалейского, Ураимского и Сергинского Урала, а иногда и в Верхне-Уфалейской и Полевской дачах, которые, однако, не имеют всех благоприятных условий первых. Особенно замечательны в этом отношении знаменитые Белые степи, большая плоская возвышенность, находящаяся на границе нескольких заводских дач, но собственно принадлежащая Ураимской. Далее к северу, за сибирским трактом, количество медведей вообще и зимующих в частности постепенно увеличивается, а в Соликамском уезде, как было сказано, осенние переходы с запада на восток уже почти неприметны.

Переходы эти в южных частях Екатеринбургского Урала совершаются, по-видимому, определенными путями, направление которых, впрочем, мне не вполне известно. Достоверно только то, что большая часть медведей, приходящих с Чусовой на Юрму и Таганайские горы, редко минует Чусовские озера и каждый раз переходит одним местом через небольшое болото, из которого берет начало р. Кызыл, впадающая в Уфу; в этом болоте, отстоящем, впрочем, от Юрмы более чем на сорок верст, не так давно, лет десять назад, каждогодно ловили медведей капканами, поставленными в самом узком месте болота. Судя по этому, можно с достоверностью сказать, что большинство переселяющихся медведей идет на зимовку берегом Чусовой, а от истока ее идет кратчайшей дорогой, самым хребтом или, вернее, перевалом, придерживаясь линии водораздела.

Все эти подробности многие читатели, вероятно, найдут совершенно излишними, но нельзя не признать за ними огромное местное значение, и я надеюсь, что они со временем многим пригодятся.

По всему Уралу распространена только одна порода медведя: стервятник и муравьятник ни одним уральским промышленником не считаются за особые породы — мнение весьма распространенное между русскими медвежьими охотниками; и самые названия эти употребляются очень редко. Муравьятник — просто молодой медведь, который всегда первое время исключительно кормится муравьями, различными насекомыми и кореньями, а стервятником может сделаться всякий муравьятник, случайно испробовавший вкус мяса; разумеется, вторые бывают гораздо крупнее и сытее первых, и так как молодые медведи с возрастом постепенно буреют, то стервятники всегда гораздо светлее.

Однако цвет шерсти уральских медведей всегда гораздо темнее, чем мы это видим в лесах Средней и Северной России и особенно в Вологодской губернии, где нередко встречаются скорее рыжие, нежели бурые медведи. Это обстоятельство нисколько не удивительно, если мы припомним почти неизменное правило влияния местности на цвет шерсти: хребтовой зверь всегда бывает темнее живущего в низменностях, а в последнем белесоватость увеличивается по мере замещения хвойных лесов лиственными; в степи же она увеличивается еще в большей степени. Вот почему черно-бурые лисицы встречаются только в гористых или скалистых местностях и резко отличаются от степных; то же самое правило приложимо к хорькам, барсукам, куницам, соболям, отчасти волкам, норкам, белкам и многим другим зверям и даже птицам.

Вот почему уральские медведи в большинстве случаев бывают темно-бурые; между ними весьма нередко попадаются даже совсем черные, наподобие американских, которые, впрочем, принадлежат к совершенно особенной породе. За всем тем в Урале встречаются медведи весьма различных оттенков: от белесых до совершенно черных. Самые эти оттенки доказывают отчасти, что медведи приходят из весьма отдаленных местностей, и тем не менее все эти видоизменения принадлежат одной и той же породе, распространенной во всей северной половине Старого Света, совокупляются между собою и нередко приносят разномастных медвежат; случается, даже находят у медведицы с очень светлою шерстью медвежат черных как смоль. Филипп Уфалейский, один из лучших медвежьих охотников Южного Урала, положительно утверждал, что им один раз была убита буланая медведица с двумя совершенно черными медвежатами, с белым ошейником, другой раз — бурая и два двухгодовалых медвежонка, черные с проседью, шкуры которых были в Москве оценены очень дорого.

Белесая разновидность медведя, судя по всему, встречается только в Южном Урале, в Кыштымской и Златоустовской даче, и то весьма редко; нам известны только три подобных случая, и все три медведя (две самки и один самец; все по 3-му году) были убиты в одну осень и в одном и том же месте (на Барсучьей горе), почему надо предполагать, что они принадлежали к одному помету и только недавно удалились от матки. Этот исключительный случай заставляет предполагать тоже совершенно случайную белесоватость, но нельзя не заметить, что, по слухам, в дубовых и липовых лесах северных уездов Уфимской губернии медведи вообще значительно светлее и большею частию бывают буланой масти.

Изредка встречаются взрослые медведи с белым ошейником и медведи сизые, т. е. с синеватым оттенком шерсти; как те, так и другие вовсе не известны ни тагильским, ни богословским и павдинским охотникам, которых я имел случай подробно расспрашивать относительно этого интересовавшего меня предмета. Первых в Южном Урале хотя и гораздо меньше, чем бурых и черных, но все-таки они не составляют такой редкости, как белесые, тем более сизые медведи [Один такой медведь был убит Филиппом Уфалейским, другой подстрелен кыштымским охотником Василием Крючком.], и неизвестно почему считаются самыми злыми и опасными.

В Северном Урале, в Богословском округе по преимуществу, черные медведи относительно редки; встречаются только в Урале, т. е. все они здесь местовые, число их видимо уменьшается и в настоящее время едва ли добывается и десятая часть; все остальные девять десятых принадлежат или темно-бурой, или еще чаще совершенно бурой масти. Причина этого заключается, во-первых, в том, что местовые черные медведи чаще подвергаются различным случайностям, шкура их значительно ценнее и промышленник скорее погонится за нею; во-вторых, потому, что Богословский Урал граничит с низменными и болотистыми хвойными лесами, составляющими окончание беспредельной сибирской тайги; отсюда так же, как и с запада, постоянно прикочевывают все новые медведи, но уже бурой масти, и недалеко то время, когда с помощью многочисленных промышленников эти бурые медведи низменных лесов окончательно вытеснят черных хребтовых медведей. С запада сюда же постепенно приходят вологодские медведи, которых привлекает сюда кроме обилия пищи, обманчивой уединенности и других кажущихся удобств меньшая глубина снегов. Вот почему, несмотря на огромное количество зверопромышленников в Северном Урале, где всякий житель более или менее охотник, масса убиваемых медведей уменьшается в незначительной степени и вот почему в Южном Урале, где распространение медведей ограничивается нагорными лесами и, так сказать, постепенно суживается, где медвежьих охотников сравнительно весьма немного, большая часть медведей принадлежит к темно-бурой или черной масти.

Укажу здесь еще на одно, по-видимому, странное обстоятельство, которым закончу параллель, проводимую между Южным и Северным Уралом. Между тем как предгория Екатеринбургского и Златоустовского Урала и прилегающие к хребту зауральские степи, так сказать, кишат волками, которые бесспорно занимают здесь первое место между всеми крупными зверями, количество их далее к северу, по мере того как медведи встречаются все чаще и чаще, постепенно уменьшается и, наконец, в Богословском округе становится настолько незначительным, что гораздо легче встретить, поймать или убить медведя, нежели волка. Это явление, однако, всего менее обусловливается антагонизмом этих двух хищных зверей, который, если существует, то в весьма слабой степени и зависит вполне от исключительности местопребывания каждого. Волк здесь, как и в России, встречается большею частию в перелесках и небольших лиственных лесах, держится обыкновенно в камышистых болотах и зарослях и не очень долюбливает большие хвойные леса и моховые болота, составляющие главное местообитание медведя. Последний также по мере возможности удаляется от жилья, а первый, напротив, любит близость селений, доставляющих ему пищу в избытке и при всех других благоприятствующих условиях едва ли не чаще встречается в более населенных местностях.

Медведи на Урале достигают замечательной величины, и нередко снятая шкура имеет в длину четыре аршина, а иногда и восемнадцать четвертей. Самые громадные медведи убиваются в Богословском округе и в смежных частях Соликамского, Чердынского и Верхотурского уездов; далее к югу медведи постепенно мельчают: в Екатеринбургском уезде, где они редко достигают полной зрелости, размеры шкуры обыкновенно немного более сажени, а гиганты составляют здесь очень редкое явление и наверное приходят сюда издалека. Один только раз, лет 28 назад, Филипп Уфалейский убил медведя, у которого расстояние между ушами равнялось аршину, шкура 18-ти четвертям, а сам он целиком весил никак не менее тридцати пудов; большинство же убитых им было значительно менее, и только два раза удавалось ему добывать медведей с тринадцативершковою шириною лба и длиною шкуры около 4-х аршин.

Судя по многим данным и собранным мною сведениям, черные медведи бывают всегда несколько менее ростом, чем бурые, и это предположение имеет за собой тем большую достоверность, что малорослость нагорных, так сказать альпийских, разновидностей есть общеизвестный факт и замечается здесь также между некоторыми другими животными.

Перейдем теперь к рассмотрению образа жизни медведя; что же касается его наружности, то она настолько общеизвестна, что нет никакой надобности останавливаться на ее описании. Начнем с весны, которая характеризуется двумя важными событиями: метанием молодых и выходом из берлоги, о которой речь будет впереди.

Медведица постоянно мечет еще в берлоге; только очень молодые родят вскоре после выхода и в таком случае укрываются где-нибудь в чаще, в осинниках и делают временное логово в камнях или чаще под корнями вывороченных деревьев. Обыкновенно они мечут не ранее как по четвертому году, т. е. когда им минет сполна три весны; молодые всегда и нередко старые медведицы приносят медвежат далеко не каждый год, а большею частию через год; в этом согласны все здешние медвежьи охотники, но, несмотря на это нельзя придавать этому обстоятельству такое общее значение, в каком оно принимается первыми, тем более что оно не имеет никаких видимых причин, и самцы, особенно на севере, вообще многочисленнее самок [Нельзя ли объяснить это тем, что медвежата во время тепла, т. е. летом, бывают еще так малы, что не могут быть оставлены матерью даже на несколько часов; и она еще кормит их одним молоком и по этому самому обстоятельству вовсе не приходит в течку. Это объясняет вместе с тем, почему молодые медведицы чаще мечут через год, нежели старые, которые мечут раньше. По всей вероятности, мечут каждогодно только медведицы, имеющие пестунов, которые во все время течки присматривают за медвежатами.].

Медведица мечет в различное время, смотря не только по возрасту, но и широте. В Южном Урале пометы встречают с конца февраля, чаще в марте и очень редко в апреле; в последнем случае они принадлежат непременно молодым самкам; в окрестностях Екатеринбурга самые ранние пометы принадлежат первой половине марта, но нередко случается находить их в следующем месяце; что же касается Богословского Урала, то там большинство медведиц мечет в апреле и недавно родившиеся медвежата встречаются даже в мае. Это обстоятельство находится в прямой связи с поздним выходом медведей из берлоги, вследствие чего они не успевают так скоро отъесться и начинают приходить в течку целым месяцем позже.

Выход из берлоги тоже находится в зависимости от климата: только сильно отощавший медведь выходит ранее известного срока, который, конечно, в известной степени зависит от погоды и более ранней и теплой весны. Вообще медведь окончательно покидает берлогу немного позже бурундука и барсука, и самое положение берлоги имеет влияние на время его выхода: медведь, лежавший в сиверах, в частом ельнике, разумеется, не может оставить свое зимовье раньше медведя, залегшего на солнечной стороне увала. То же самое можно сказать и относительно западных и восточных склонов Урала при соответствующих широтах. Да и вообще эти колебания во время выхода могут быть весьма значительны на весьма небольших расстояниях: нередко эта разновидность достигает двух-трех недель. Притом медведи, расположившиеся на южной и юго-восточной стороне увалов, имеют еще то завидное преимущество, что еще задолго до настоящего выхода могут безопасно, не давая следа, ходить на солнопеке, успевают перехватить кое-каких кореньев и, как говорится, несколько позаправиться. Вот почему большинство медведей на Урале выбирает для себя подобные местности; только очень жирный медведь или побывавший в переделке ложится в слепой чаще, на сиверах.

Обыкновенно для обозначения времени выхода медведя из берлоги охотники повсеместно употребляют здесь весьма меткий термин: «когда мураш закипит», и нельзя не заметить, что эта примета почти совершенно верна. Дело в том, что муравьи действительно: вылезают из своих подземелий не ранее того времени, когда большая часть снегов стает и на западной стороне, не говоря о юго-восточной и полуденной, снег лежит большими массами только на сиверах и в чаще; вместе с тем это главная первоначальная пища всякого медведя, который, следовательно, весной всегда бывает муравьятником и только гораздо позже, обыкновенно в конце лета и осенью, начинает выказывать более свирепые наклонности, и если вынудит его к тому голод, а иногда просто случайно делается стервятником, если же нет — остается миролюбивым муравьятником. Вот еще доказательство нелепости этого раздвоения одной и той же породы.

Итак, время выхода различно и зависит от многих причин, но вообще об нем можно сказать, не делая большой ошибки, что в Южном Урале он происходит на восточном склоне около благовещения, большею частью несколькими днями ранее, на западном — в начале апреля; на севере, в Богословском Урале, видят медведей обыкновенно с средины апреля, но многие нередко выходят не ранее первых чисел мая. Во всяком случае, они выходят, как подойдет вода в берлогу, и здесь существует неизменное и очень понятное правило, по которому самцы всегда оставляют берлогу ранее тяжелых самок.

Последние, если лежат с медвежатами третьегодняшнею помета, заблаговременно, иногда за целый месяц до родов, выгоняют молоденькую самочку и оставляют при себе только самца; третий медвежонок — самец ли он или самка, что, впрочем, бывает гораздо реже, подвергается одинаковой участи с первой. Если же медведица лежит с пестуном и прошлогодними лонскими детьми, то последних она оставляет при себе и потом ходит с ними и молодыми медвежатами, но всегда без пестуна, которому к этому времени минет три года, из чего можно заключить, что он тоже выгоняется из берлоги. Это, впрочем, весьма понятно: пестун в скором времени становится способным к оплодотворению и, разумеется, не может быть хорошей нянькой молоденьких медвежат. Очень может быть, что медведица и совокупляется со своим прежним пестуном, но вернее, однако, предположить, следуя высказанному выше мнению, что старая медведица по крайней мере через два года в третий вовсе не приходит в течку и совокупляется с прежним пестуном не ранее, как ему минет 6-й год [Обращаем внимание на противоречие с Черкасовым, по свидетельству которого пестун почти всегда — прошлогодняя самка; но он сам говорит далее, что многие промышленники утверждают, что медведица гонится через год, а все здешние охотники положительно уверяют, что они находили и убивали пестунов только самцов; на это указывает, впрочем, и само название.].

Выгнанные медвежата (и старый пестун) уходят очень недалеко от берлоги и обыкновенно ложатся поблизости ее в густой куст или под сорочье гнездо и выходят из своего нехитрого убежища с наступлением теплой погоды большею частью немного ранее настоящего срока. Молодых медведей (т. е. прежних пестунов) видят иногда задолго до общего выхода; это легко объясняется тем, что пестуну всегда бывает столько хлопот, что он никогда не бывает жирен — факт, известный всем медвежьим промышленникам.

Молодые медведицы редко приносят более одного медвежонка, старые — обыкновенно два-три. Но замечательно, что в Богословском Урале чрезвычайно редко находят медведиц с тремя медвежатами. Один достоверный охотник Василий Крючок, убивший 56 медведей, даже положительно уверял меня, что он раз видел медведицу с четырьмя медвежатами положительно одинакового возраста [По свидетельству академика Миддендорфа, в Лифляндии был даже один случай, что медведица принесла в один раз 5 детенышей.]. Нельзя ли объяснить это, по-видимому, весьма странное обстоятельство тем, что часть медвежат погибает на севере от поздних морозов; это предположение основывается на том, что волченята ранних пометов очень часто замерзают все до последнего.

Медвежата родятся чрезвычайно маленькими, никак не более недельного щенка собаки среднего роста (не более фута), и легко укладываются за пазуху. Нередко в одном помете встречаются медвежата различных мастей: один темнее, другой значительно светлее, и это обстоятельство, как мы уже заметили, происходит оттого, что медведица и совокуплявшийся с ней самец, а иногда несколько самцов, были различных мастей. Но вообще медвежата бывают значительно темнее матки и имеют красивую, хотя очень короткую, но густую шерсть, которая с возрастом несколько буреет. Обыкновенно если медведица приносит двух, то один медвежонок — самец, а другой — самка, если же троих, то большею частию бывает два самца, чем и объясняется повсеместный перевес самцов над самками, тем более что последние при детях выказывают необыкновенную смелость и, завидев охотника, далеко не всегда спасаются бегством.

Недавно родившиеся медвежата верещат довольно громко, так что нередко случается, что охотники находят берлогу именно по этой причине. Обыкновенно матка выводит их из берлоги, когда они уже достаточно окрепнут и могут без труда следовать за нею, т. е. достигнут по крайней мере месячного возраста и совсем проглянут. Вообще она выходит с ними не раньше как в середине апреля, а в Богословске всегда в мае, но, по-видимому, предварительно нередко выходит из берлоги и кормится поблизости на увалах, остерегаясь дать на снегу малейший след. Двухмесячные медвежата могут кроме материнского молока питаться различными растениями и кореньями, но, по-видимому, не употребляют мясной пищи до конца июля месяца. Обыкновенно матка уводит их в осинники и держится там большую часть лета; по свидетельству медвежьих охотников, главная пища ее раннею весною — молодые осиновые побеги; действительно, весьма часто можно встретить обломанные и объеденные осинки.

Пестуны, как уже сказано, бывают далеко не всегда, а в некоторых местностях, например в окрестностях Екатеринбурга, об них даже почти вовсе не знают, без сомнения, потому, что медведей здесь вообще мало и они каждогодно выбиваются. На обязанности пестуна лежит перетаскивание медвежат через болота и даже речки; он остается с ними во все время течки и вообще исполняет должность настоящей няньки; он всегда бывает худ и порядочно ощипан, что охотники объясняют частыми потасовками, достающимися ему за малейший промах [Совершенно напрасно некоторые зоологи отрицают существование пестунов и выполнение ими этих обязанностей.]. Обыкновенно медведица идет впереди, за нею медвежата, наконец, пестун, и вся семья ходит не спеша, останавливаясь на каждом шагу и переворачивая по дороге всякий сучок или камень. Почуяв опасность, т. е. человека, медведица чаще спасается бегством, но нередко направляется прямо навстречу охотнику, а пестун с медвежатами проворно залезают на деревья. Медведица и вообще старые медведи лазят на деревья очень редко, кроме тех местностей, где растет много кедров, т. е. в более северных частях Пермской губернии, но для пестунов и несколько подросших медвежат это любимая забава, и они нередко влезают на деревья без всякой видимой причины; иногда случается, что при этом они обрываются и убиваются. Филипп Уфалейский видел раз молодого медведя, забравшегося на самую верхушку огромной сосны, который при виде его свалился со страху и издох (как говорится здесь, «пропал») через несколько минут.

В июне медведица обыкновенно держится в болотах или поблизости от них и вместе с медвежатами кормится муравьями, пиканом — огромное зонтичное растение (Archangelica) [1], в Богословске называемое обыкновенно медвежьей дудкой, корнями Angelica sylvestris [2], моржовника, тоже из этого семейства, молодым хвощом, луковицами саранки (Lilium Martagon) [3] и дикого лука; нередко также она с медвежатами объедает кору на концах сосновых ветвей и молодые сосновые побеги. Вообще медведи, первое время в особенности, скорее могут назваться травоядными, чем плотоядными, животными. Выходят они кормиться по зорям и в летние ночи продолжают бродить где придется, но с восходом солнца уходят в болота; обыкновенно они ходят летом зря, никогда одними и теми же тропами, но всегда выходят из болота.

Медвежата, взятые очень молодыми, необыкновенно скоро приручаются и ходят за своим хозяином, как собака, но, возмужав, становятся все злее и злее, так что их приходится держать на цепи; медведицы, однако, постоянно ручнее самцов, которые на четвертом году приходят в течку, свирепеют и становятся весьма опасными. По всему Уралу можно встретить медвежат у весьма многих охотников и любителей животных, особенно в Богословске. Первые держат их только для шкуры на привязи и обыкновенно убивают к следующей осени или продают живых поводырям, которые на Урале, несмотря на запрещение, не вывелись и по сие время; последние держат их по нескольку лет, но с наступлением вышеозначенного кризиса поневоле приходится подвергать их той же участи: очень редко достигают они полной возмужалости и обыкновенно делаются жертвою какого-нибудь несчастного случая и вообще умирают не своею смертию. Медвежата чрезвычайно забавны, выказывают очень много сметливости и легко выучиваются различным штукам; они очень любят бороться, сначала с ребятишками, а потом со взрослыми и выказывают при этом много задору, но, однако, до поры до времени не делают никакого вреда и живут дружно даже с собаками; не надо только кормить их сырым мясом, даже вареным, потому что медведь — животное всеядное и легко может обойтись без мясной пищи, не так как многие другие хищные звери, напр., рыси, горностаи, хорьки и др. Лет двадцать назад в одном доме в Богословске почти два года жила молодая медведица, которая все это время пользовалась полнейшей свободой и ходила по всему заводу, особенно на базар, где выпрашивала себе калачей, и вообще была очень смирна и только раз разорвала приставшую к ней собаку. Хлеб она любила всего более и нередко воровала у стряпки, которой одной и боялась, целые ковриги; пила очень часто, причем лакала, как собака. Вообще медвежата очень послушны, ласковы, понятливы; легко и скоро безо всякого ученья, разумеется как достаточно подрастут, начинают отворять за ручку припертые двери и выходить когда следует, на улицу; проголодавшись, они непременно садятся на задние лапы и бьют лапами по губам; треску и вообще всякого сильного и внезапного шума очень боятся и убегают сломя голову. Медвежата, содержимые на дворе, с наступлением морозов начинают выкапывать себе большую нору, натаскивают туда сена, соломы и в урочное время ложатся там, затыкают дыру соломой и почти не выходят.