Господин пророк (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

«Пріидите ко Мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные, и Азъ упокою вы»… Когда я слышу эти чудныя слова, мою душу охватываетъ умиленіе, и на глазахъ навертываются невольныя слезы: мнѣ вспоминаются свѣтлые годы моего далекаго дѣтства, изъ тьмы прошедшаго снова встаютъ передо много, какъ живые, образы моихъ отца и матери, и кажется мнѣ, что эти люди ничего не говорили мнѣ, ничему не старались поучать меня, ничего не стремились завѣщать мнѣ, кромѣ этихъ великихъ словъ Христа…

Мой отецъ, плотный, сильный, какъ бы отлитый изъ бронзы, былъ неудавшимся художникомъ по призванію, неудавшимся, то-есть, ничего не нажившимъ врачомъ по ремеслу, но вполнѣ удавшимся человѣкомъ. Немного философъ-матеріалистъ и скептикъ, онъ глубоко понималъ дрянность и искалѣченность человѣческихъ натуръ и былъ склоненъ не столько обвинять, сколько прощать. Моя мать, сохранившая до старости слѣды женственности и граціи, была личностью, много выстрадавшей въ дѣтствѣ и ранней юности отъ своего родного промотавшагося барства и потому рано отрекшеюся отъ эгоистической необузданности барскаго «все для насъ, все ради насъ», но сохранившей навсегда всю прелесть барскихъ — благовоспитанности, такта, умѣнья быть любезною безъ заискиванія, терпѣливой безъ приниженности, бѣдной безъ потери человѣческаго достоинства. О онъ, и она были людьми здоровыми и физически, и нравственно; но этого здоровья имъ было отпущено, казалось, только въ той мѣрѣ, чтобы они могли уже не желать ничего лучшаго для себя, и въ то же время еще ясно сознавать, что другимъ остается желать очень многаго. Едва ли знали вполнѣ эти небогатые трудящіеся люди всѣ отличительные догматы православія, всѣ богословскія тонкости, отдѣляющія одну религію отъ другой. Имъ было некогда, зарабатывая кусокъ насущнаго хлѣба, основательно изучить все это, вдаваться въ эти вопросы; имъ было даже некогда часто посѣщать храмъ, куда мать ходила изрѣдка, урывками, на нѣсколько минутъ, и куда отецъ не заглядывалъ иногда по цѣлымъ годамъ. Но простыя добрыя сердца, горькія житейскія невзгоды, столкновенія съ массою горемыкъ, купленное опытомъ знаніе жизни и людей подсказали имъ, что въ жизни нѣтъ болѣе высокаго блага, чѣмъ христіанская любовь къ ближнимъ. Любить ближняго и быть любимыми ближнимъ, вотъ все, къ чему они стремились и чего они достигли. Нашъ домъ — домъ врача — былъ открытъ для всѣхъ. Окрестные бѣдняки, приходившіе въ него сначала за врачебною помощью, мало-по-малу, дѣлались въ немъ своими людьми. Въ него шли пожаловаться на судьбу, поплакать, попросить совѣта, поискать помощи, отдохнуть душою, — шли люди изъ простонародья, лица изъ болѣе образованныхъ классовъ общества, изъ числа молодежи, изъ числа стариковъ. Константина Ѳеодоровича и Елену Андреевну Ждановыхъ знали всѣ въ нашемъ околоткѣ, если не лично, то хоть по слухамъ. Ни отецъ, ни мать не дѣлали между людьми различія, какъ-то чутьемъ дойдя и до того убѣжденія, что нельзя закрывать своихъ дверей и своего сердца даже передъ тѣми, кто дошелъ до нравственнаго паденья, до тѣхъ или другихъ пороковъ.

— Не было бы въ душѣ гнетущаго сознанія, не шли бы къ намъ, — говорила про этихъ людей мать.

— Ну, можетъ-быть, и не всегда ради этого идутъ, — замѣчалъ отецъ, усмѣхаясь добродушной улыбкой. — Иной просто разжалобить да поднадуть хочетъ.

Матушка не спорила, соглашалась не безъ грусти, но замѣчала:

— А если и такъ, то все же гнать не приходится, если просятъ помощи.

— Кто говоритъ, что нужно гнать! Станешь однихъ гнать, придется, пожалуй, всѣхъ гнать. Если вѣдь порыться въ душахъ и въ дѣлахъ другихъ, такъ-называемыхъ безупречныхъ, то тоже не мало грязи встрѣтишь, — прибавлялъ отецъ. — Вотъ какъ въ препаровочной, трупъ первой красавицы — тотъ же кусокъ разлагающагося мяса…

И уже шутливо прибавлялъ;

— Я, впрочемъ, смотрю на людей съ точки зрѣнія врача: больны они, просятъ помощи, — ну, и помогай имъ, лѣчи ихъ, и не тебѣ разбирать, что довело ихъ до болѣзней, пьянство или развратъ, трудъ или голодъ.

Окруженный такимъ образомъ съ колыбели цѣлой массой самыхъ разнохарактерныхъ людей, я долго не подозрѣвалъ, что не всѣ люди живутъ такъ, какъ моя семья. Какъ сейчасъ помню мое глубокое изумленіе, когда я сдѣлалъ это открытіе. Я однажды самовольно, безъ фуражки, какъ игралъ дома на дворѣ, пробрался въ церковную ограду. Увидавъ тамъ группы играющихъ дѣтей, я подошелъ къ одной изъ этихъ группъ, какъ вдругъ мнѣ, слишкомъ просто одѣтому мальчугану, съ безголовой картонной лошадкою въ рукахъ, замѣтила довольно грубо одна нарядная нянька:

— Иди, иди прочь, мальчикъ! Наши дѣти со всякими мальчишками съ улицы не могутъ играть!

Я посмотрѣлъ на нее такими удивленными глазами, какъ будто она заговорила со мной на невѣдомомъ мнѣ языкѣ. Потомъ я перевелъ свой взглядъ на хорошенькихъ, щегольски одѣтыхъ дѣтей, порученныхъ ея надзору. Они, должно-быть, подъ вліяніемъ словъ своей няньки, пятились отъ меня какъ бы въ испугѣ. Смущенный, сконфуженный, опустивъ голову, я тихо побрелъ прочь. Какіе-то мальчуганы весело и бойко крикнули мнѣ:

— Иди играть съ нами, мальчикъ!

Я посмотрѣлъ на нихъ, ничего не отвѣтилъ и, весь погруженный въ какую-то думу, пошелъ изъ ограды понуро, грустно, точно у меня на сердцѣ было большое горе. Дома я долго сидѣлъ въ углу, молча, думая о томъ, что случилось, не умѣя ничего сообразить, охваченный какимъ-то совершенно новымъ чувствомъ. Наконецъ, я не выдержалъ и спросилъ мать:

— Мама, отчего меня прогнала нянька отъ своихъ дѣтей, когда я хотѣлъ съ ними играть?

— Какая нянька? отъ какихъ дѣтей? — спросила мать, недоумѣвая.

Я разсказалъ ей все случившееся. Ее лицо приняло грустное выраженіе. Она не сразу нашлась, что отвѣтить. Потомъ, собравшись съ силами, она сказала:

— Эта нянька не знала тебя; можетъ-быть, боялась, что ты большой шалунъ и буянъ, потому и не позволила своимъ дѣтямъ играть съ тобою.

И лаская меня, она прибавила:

— Играй, милый, лучше у себя на дворѣ, около дома, съ знакомыми дѣтьми… Зачѣмъ было уходить въ незнакомое мѣсто? И кто же ходить такъ, безъ шапки?.. И приставать къ незнакомымъ не надо… Если незнакомые сами попросятъ тебя играть съ ними — играй; не попросятъ — не навязывайся имъ въ товарищи…

Дальнѣйшихъ объясненій не было, но въ мою душу запало какое-то новое чувство: я впервые узналъ о существованіи на свѣтѣ такихъ людей, что могутъ сказать мнѣ: «иди прочь, мальчикъ». Черезъ долгіе годы я уже сталъ изумляться не этому, а тому, что еще есть на свѣтѣ люди, говорящіе и человѣку, не завоевавшему себѣ въ жизни ни чиновъ, ни отличій, ни богатства, ни извѣстности: «иди къ намъ!» И чѣмъ яснѣе становилось это для меня, тѣмъ выше и святѣе становились въ моихъ глазахъ мои отецъ и мать, тѣмъ полнѣе понималъ я, сколько великой любви отпустила имъ природа, если они сумѣли усвоить себѣ и притчу о томъ, кто имѣетъ право бросить первый камень въ блудницу, и разсказъ о милосердномъ самарянинѣ, и завѣтъ «не судите, да не судимы будете», и призывъ къ труждающимся и обремененнымъ…

Но если отецъ и мать усвоили все это какъ-то сердцемъ, чутьемъ, опытомъ, то, выучившись на мѣдныя деньги, они въ сущности плохо знали суть обрядовъ и догматовъ православія, не исполняли многаго множества изъ этихъ обрядовъ, ѣли скоромное въ постные дни, не служили молебновъ, не теплили лампадъ, даже — странно сказать — отецъ не говѣлъ чуть ли не двадцать лѣтъ. Я тоже росъ немного «язычникомъ». Только на одиннадцатомъ году впервые началъ я узнавать о религіи и о томъ, что есть и православные, и неправославные, и еретики, и сектанты. Это случилось, когда я попалъ въ большую школу, гдѣ учились и католики, и протестанты, и евреи, и православные. Всѣ мы учились вмѣстѣ всѣмъ предметамъ первоначальнаго обученія, и только классы закона Божія раздѣляли насъ на отдѣльныя группы: къ намъ являлись ксендзы, пасторы, попы, и мы, каждый по-своему, учились вѣровать и молиться. Съ самаго начала меня сильно поразило это явленіе, совершенно новое для меня, и я началъ страстно интересоваться религіозными вопросами, тревожно спрашивая себя: «чьи же молитвы слышитъ Богъ?» Но удивленіе мы достигло крайнихъ предѣловъ, когда я познакомился съ однимъ худенькимъ; бѣлобрысенькимъ, золотушнымъ мальчуганомъ, сказавшимъ мнѣ какъ-то, что: онъ и его сестра хотя и ходятъ къ лютеранскому пастору, но все-таки они не лютеране, а у нихъ своя собственная религія, и ихъ отецъ — пророкъ.

— Какъ пророкъ? Какой пророкъ? Илія? Исаія? — допрашивалъ я, широко открывъ глаза.

— Что ты выдумалъ! Тѣхъ пророковъ давно уже нѣтъ! Мой отецъ живъ. Онъ преподаетъ съ четвертаго класса математику здѣсь въ школѣ, — отвѣтилъ маленькій Гансъ Вурмъ.

Я ничего не понималъ. Живой пророкъ! Учитъ математикѣ у насъ въ школѣ! Я не вѣрилъ своимъ ушамъ.

— У насъ въ церкви и апостолы, и евангелисты, и пророки, и ангелы есть, — продолжалъ разсказывать бѣлобрысенькій мальчуганъ. — Мы исповѣдуемъ религію божественнаго откровенія. Кого Богъ изберетъ изъ насъ, тому онъ и открываетъ все, все, и тотъ пророчествуетъ… Папа все знаетъ, что и съ кѣмъ будетъ послѣ, какъ міръ кончится, потому ему самъ Богъ открываетъ все…

Я чувствовалъ, что меня охватываетъ какой-то невольный, непонятный мнѣ самому страхъ, при мысли объ ятомъ человѣкѣ, бесѣдующемъ съ самимъ Господомъ Богомъ. Въ моемъ воображеніи съ представленіемъ о Богѣ въ то время связывалось представленіе чего-то гигантскаго, необъятнаго, грознаго.

— И онъ знаетъ все, все, что съ кѣмъ будетъ? — допрашивать я тревожно и нѣсколько недовѣрчиво.

«Можетъ-быть, хвастаетъ», мысленно успокаивалъ я самъ себя.

— Ну, да! Папа все знаетъ! — съ увѣренностью отвѣчалъ Вурмъ. — Богъ его избралъ, потому онъ и знаетъ..

— А ты… ты… тоже все знаешь? — перебилъ я его.

— Я не знаю… Но Богъ можетъ избрать и меня… Тогда и я буду пророкомъ… сестры, тоже…

Маленькій Вурмъ говорилъ съ сознаніемъ собственнаго достоинства… Я задалъ ему нерѣшительнымъ тономъ еще одинъ вопросъ:

— А если бы я… Меня могъ бы избрать Богъ?

Въ моемъ голосѣ прорывалась заискивающая нотка: нельзя ли, молъ, оказать протекцію?

— Ты не одной съ нами вѣры, — гордо отвѣтилъ Вурмъ. — Богъ только изъ нашихъ избираетъ, потому мы святые люди… наша вѣра такъ и называется религіей божественнаго откровенія или общиной святыхъ…

Я опечалился, что моя вѣра не даетъ мнѣ права быть святымъ и сдѣлаться пророкомъ, и проникся боязливымъ уваженіемъ къ моему товарищу, къ этому счастливому сыну господина пророка.

Въ первый же день, послѣ этого разговора я рѣшился подстеречь въ школьномъ коридорѣ старика Вурма, чтобы хоть издали взглянуть на того, кого избралъ Богъ, кому открыто все грядущее. Звонокъ возвѣстилъ о началѣ урока; но я стоялъ у дверей нашего класса и сторожилъ, когда пройдетъ мимо меня господинъ пророкъ. Меня охватила легкая дрожь, мнѣ казалось, что я сейчасъ увижу что-то необычайное, поразительное, величественное. Длинный школьный коридоръ съ рядомъ стеклянныхъ дверей уже начиналъ пустѣть, только кое-гдѣ запоздавшіе школьники вприпрыжку спѣшили въ классы, хлопая дверями, когда въ концѣ коридора показалась какая-то странная, высокая, тощая фигура. Это былъ господинъ лѣтъ пятидесяти въ черномъ, наглухо-застегнутомъ сюртукѣ, съ высокимъ, чернымъ галстукомъ, плотно охватывавшимъ, какъ желѣзное кольцо, длинную шею, съ туго накрахмаленными, торчавшими вверхъ «фатермердерами», съ изжелта-бѣлокурыми, гладко-зачесанными на впалыхъ вискахъ впередъ волосами, съ зеленоватымъ, блѣднымъ, истощеннымъ лицомъ. По длинной худой фигурѣ, по долгополому, точно прилипшему къ тѣлу сюртуку, по плоскимъ волосамъ, лоснившимся, какъ атласъ, онъ походилъ на человѣка, вытащеннаго изъ воды. Его землистое, безкровное лицо было неподвижно; глаза, прикрытые большими очками, не смотрѣли никуда, такъ какъ вѣки были опущены внизъ. Онъ шелъ медленно, чинно, беззвучно, точно приготовляясь къ совершенію великаго таинства. Меня охватилъ инстинктивный страхъ при видѣ этого живого мертвеца, двигавшагося тихо и безшумно, какъ на пружинахъ, не смотря ни на что окружающее. Въ то же время съ другого конца длиннаго школьнаго коридора торопливо, въ какомъ-то переполохѣ, какъ бы съ испугу, бѣжалъ бѣлобрысенькій Гансъ Вурмъ. Поровнявшись съ тощимъ человѣкомъ, онъ, раскраснѣвшійся, въ поту, проговорилъ запыхавшимся, прерывающимся голосомъ:

— Вотъ, папа, твоя геометрія!

Тощій человѣкъ на минуту остановился, взялъ изъ рукъ Ганса книгу, стукнулъ угломъ ея переплета по головѣ мальчугана и сказалъ, точно скрежеща зубами, шипящимъ, отрывистымъ тономъ:

— Негодяй, не могъ напомнить дома, чтобы я ее не забылъ! Каждый разъ такъ!..

На секунду, какъ мнѣ показалось, я увидалъ сверкающіе гнѣвомъ глаза. Но это было подобно блеску молніи, на мигъ прорвавшей темную тучу. А затѣмъ эти глаза снова закрылись вѣками, и мимо меня, не замѣчая меня, тѣмъ же медленнымъ, плавнымъ шагомъ, въ той же застывшей позѣ, прошелъ этотъ длинный, исхудалый человѣкъ…

Это былъ, какъ я угадалъ сразу, самъ господинъ пророкъ…

Я человѣкъ нервный, впечатлительный. Въ моей жизни бывали странные случаи: меня поражали иногда какое-нибудь слово, какой-нибудь взглядъ, какое-нибудь лицо — и впечатлѣніе, оставленное ими, не изглаживалось никогда, всплывало въ извѣстныхъ случаяхъ на поверхность. Такъ разъ, во дни моего дѣтства, въ домѣ умалишенныхъ одинъ больной внезапно наклонился къ самому моему лицу и прежде, чѣмъ я опомнился, глядя мнѣ въ глаза своими расширенными, сверкающими зрачками, неистово крикнулъ: «Я Христосъ, меня распяли!» Я отшатнулся въ ужасѣ, и выраженіе этихъ безумныхъ, широко открытыхъ глазъ навсегда осталось въ моей памяти, и взгляды; хотя немного напоминающіе его до настоящаго времени, производятъ на меня непреодолимое впечатлѣніе чего-то похожаго на страхъ. Такое же неизгладимое впечатлѣніе оставила во мнѣ первая моя встрѣча съ Іоганномъ Рейнгольдомъ Вурмомъ. Я потомъ видѣлъ его, когда онъ билъ кускомъ мѣла по головѣ учениковъ; я видѣлъ его, когда онъ протяжно и набожно, поднявъ къ потолку умиленные взоры, читалъ: «Отче нашъ, иже еси на небесѣхъ»; я видѣлъ его, когда онъ вкрадчивымъ и пѣвучимъ голосомъ давалъ мнѣ отеческое наставленіе быть кроткимъ и послушнымъ, прилежнымъ и трудолюбивымъ, терпѣливымъ и выносливымъ; я видѣлъ его, когда онъ, шипя и скрежеща зубами отъ подавляемаго гнѣва, съ багровыми пятнами на впалыхъ щекахъ, пророчилъ мнѣ гибель на этомъ свѣтѣ и адскія муки на томъ, за то, что я схватилъ однажды его костлявую руку со всею силою семнадцатилѣтняго юноши и крикнулъ ему:

— Я вамъ не позволяю себя бить. Я самъ изобью васъ!

И всегда, во всѣхъ случаяхъ мнѣ вспоминалась одна моя первая встрѣча съ этимъ человѣкомъ, когда онъ шелъ, какъ на пружинахъ, по нашему школьному коридору, когда онъ потуплялъ глаза въ землю даже въ этомъ пустомъ коридорѣ, когда, какъ молнію, я на мгновеніе уловилъ его бѣшенство…

Входя впервые въ его классъ, черезъ три года послѣ этой первой встрѣчи, я уже ненавидѣлъ его и ждалъ, что вотъ-вотъ онъ, сверкнувъ глазами, ударитъ кого-нибудь по головѣ; а онъ, поднявъ набожно вверхъ глаза, сложивъ молитвенно руки, съ глубокимъ чувствомъ читалъ молитву Господню. Я слушалъ этотъ сладкій, пѣвучій голосъ, смотрѣлъ на это просвѣтленное набожностью лицо и ждалъ, ждалъ…

Бацъ! по всему классу раздался звонъ оплеухи.

«А, вотъ оно!» — мелькнуло молніей въ моей головѣ.

— Это ты называешь молитвой? — неистово крикнулъ Вурмъ, оглушивъ пощечиной одного изъ учениковъ. — Это значитъ молиться? Я читалъ молитву, а ты, стоя, тетрадь просматривалъ? Я призывалъ Господа Бога, а ты…

Бацъ! раздался вторично звонъ новой оплеухи по другой щекѣ пойманнаго школьника.

И въ то же время по классу пронесся, какъ стонъ, мой возгласъ:

— О-о?

Вурмъ повернулъ ко мнѣ голову, и наши глаза встрѣтились: мы оба были блѣдны, какъ мертвецы. Не знаю, какъ онъ не смялъ меня, не исколотилъ въ эту минуту. Этого ожидали всѣ; но этого не случилось. Ни онъ, ни я не проронили ни слова, и урокъ начался, какъ будто не произошло ничего особеннаго. Но съ этой минуты я и Вурмъ стали заклятыми врагами. Эта вражда долго оставалась глухою и безмолвною. Я угадывалъ эту вражду только по сдержанно шипящему тону Вурма во время его разговоровъ со мною, во время его поучительныхъ разсужденій при мнѣ о томъ, что самый страшный порокъ — злоба и строптивость, что можно быть первымъ ученикомъ въ классѣ и все-таки оставаться въ душѣ негодяемъ. Онъ угадывалъ эту вражду по моему искажавшемуся лицу, когда онъ билъ другихъ дѣтей, по моему дрожащему голосу, когда я отвѣчалъ на его придирчивые вопросы, дѣлаемые мнѣ съ явнымъ желаніемъ сбить меня съ толку. Но ни разу не сказалъ я ему грубаго слова; ни разу не ударилъ онъ меня. Мы словно чувствовали инстинктивно, что наше первое рѣзкое столкновеніе будетъ въ то же время и послѣднимъ, и остерегались столкнуться. Эта осторожность была странна, такъ какъ Вурмъ не любилъ и другихъ учениковъ, и, въ свою очередь, другіе ученики тоже не любили его. Тѣмъ не менѣе, они грубили ему, онъ билъ ихъ, и все кончалось благополучно. Во мнѣ, можетъ-быть, онъ угадалъ болѣе серьезнаго врага, болѣе дикую натуру, чѣмъ въ остальныхъ ученикахъ. И точно, я его ненавидѣлъ не по-дѣтски, ненавидѣлъ его одного. Мнѣ все въ немъ было ненавистно: его потупленные взоры, когда онъ входилъ въ классъ, его поднятые вверхъ глаза во время молитвы, его битье мальчугановъ, чѣмъ попало, его полныя набожности и святости наставленія о покорности и смиреніи, о кротости и выносливости…

Я не скрывалъ ни передъ кѣмъ своихъ враждебныхъ чувствъ къ Вурму. Нелюбившіе его школьники встрѣчали мои выходки противъ него съ сочувствіемъ; мои домашніе, не одобрявшіе въ душѣ его отношеній къ ученикамъ, смотрѣвшіе косо на его самозванное пророчество, только совѣтовали мнѣ остерегаться этого человѣка, не безъ тревоги замѣчая, что ихъ «мальчикъ» начинаетъ ненавидѣть. Тѣмъ болѣе удивился я, встрѣтивъ существо, вступившееся за Вурма, и притомъ какое существо — тихое, кроткое, поэтическое…

У насъ, среди не особенно близкихъ родственниковъ, но самыхъ близкихъ друзей была одна семья, принадлежавшая къ числу разбогатѣвшихъ ремесленниковъ. Она состояла изъ хозяйки дома, ея сына и двухъ бѣдныхъ дѣвушекъ-племянницъ. Покойный Романъ Шельхеръ, такъ звали главу этой семьи, когда-то былъ кузнецомъ. Потомъ, женившись на дочери русскаго зажиточнаго мѣщанина Аннѣ Ивановнѣ Сущовой, онъ сдѣлался заводчикомъ. Умирая, онъ оставилъ все свое довольно, крупное состояніе женѣ, помня, что нажито было это состояніе отчасти при помощи ея приданаго, и хорошо зная, что Анна Ивановна не ограбить своего единственнаго, горячо-любимаго Левы. Левъ Шельхеръ былъ на два года старше меня и потому въ школѣ намъ пришлось быть въ разныхъ классахъ. Мать давала ему блестящее образованіе или, вѣрнѣе сказать, онъ желалъ, чтобы ему было дано блестящее образованіе, такъ какъ вздумай онъ остаться неучемъ, — мать, вѣрно, даже не потревожила бы его напоминаніемъ объ ученьи. Она боялась вообще чѣмъ бы то ни было тревожить сына. Онъ, по ея мнѣнію, могъ захворать отъ всякой тревоги. И тѣмъ не менѣе, боясь, чтобы онъ не захворалъ, она все же не сознавала вполнѣ того, что уже сознавали почти всѣ окружающіе, — слабогрудый юноша, изнуряемый частыми недугами, давно стоялъ на шагъ отъ могилы. Въ вашей семьѣ часто съ сожалѣніемъ говорили, какъ поразитъ его смерть несчастную мать, при чемъ невольно приходилось толковать и о томъ, что послѣ смерти Левы его двоюродныя сестры, жившія въ домѣ Шельхеровъ, сдѣлаются богатыми. Богатство никогда не бываетъ лишнимъ, но для одной изъ этихъ бѣдныхъ дѣвушекъ, для племянницы со стороны покойнаго Шельхера, оно было особенно нужно. Это была жалкая калѣка, немного горбатая и кривобокая, сильно хромающая, вѣчно хворавшая. Она не могла даже докончить свое образованіе, была неспособна къ работѣ и ужъ, конечно, была незамужницей. Она, впрочемъ, была уже и не первой молодости, будучи на пятнадцать лѣтъ старше Левы. «Бѣдная Минхенъ», какъ всѣ звали ее, была кроткимъ и безпомощнымъ созданіемъ, съ блѣдной и чуть не прозрачной кожей, съ томнымъ и болѣзненнымъ выраженіемъ поблекшихъ голубыхъ глазъ, съ тонкими и какъ бы полинявшими бѣлокурыми волосами, съ очень некрасивымъ вытянутымъ лицомъ. Она являлась совершенной противоположностью съ племянницей Анны Ивановны, съ быстроглазой, румяной, подвижной смуглянкой Женей, посѣщавшей женское отдѣленіе нашей школы въ одно время съ нами. Она была года на четыре моложе Левы. Минна и Женя часто заходили къ намъ, я часто бывалъ въ ихъ домѣ, мы всѣ были на «ты» и горячо любили другъ друга. Мнѣ нерѣдко приходилось говорить съ Женей о Вурмѣ, дававшемъ уроки въ школѣ и на женскомъ отдѣленіи, и на мужскомъ, начиная съ четвертаго класса, гдѣ уже находился я въ то время. Тогда раздавался ея звонкій заразительный смѣхъ — смѣхъ безпечной, вполнѣ счастливой юности — и Женя поразительно искусно начинала передразнивать Вурма, какъ онъ ходитъ съ потупленными взорами, какъ онъ въ бесѣдахъ поднимаетъ глаза къ небу, какъ говорить пѣвучимъ голосомъ длинныя проповѣди. Оставаться серьезнымъ, когда смѣялась и дурачилась Женя, было немыслимо, и я смѣялся вмѣстѣ съ нею; потомъ, однако, я пробовалъ протестовать, принималъ серьезный видъ пятнадцатилѣтняго мальчугана, начинающаго играть роль юноши и говорящаго умныя слова, и замѣчалъ ей, что Вурмъ вовсе не смѣшонъ, а страшенъ.

— Кто? Онъ? Вурмъ-то страшенъ? Нѣтъ, нѣтъ, ты уморишь меня со смѣху! — кричала Женя, махая руками и заливаясь задушевнымъ смѣхомъ ребенка. — Эту тоненькую цаплю однимъ пальцемъ свалить можно! Это скелетъ, а не человѣкъ! Его вѣтромъ качаетъ!

— Я не о томъ, — протестовалъ я снова. — Что физичеческая сила! Его злость страшна!.. Впрочемъ, ты ошибаешься и насчетъ его силы. Правда, онъ худъ и тонокъ, но это человѣкъ изъ желѣза. Ты посмотрѣла бы, какъ онъ дерется…

— Ну, у насъ на женскомъ отдѣленіи онъ не дерется, а въ нашемъ домѣ онъ только вздыхаетъ и стонетъ, какъ умирающій…

— А онъ все попрежнему бываетъ у васъ? — спросилъ я.

Отъ своихъ домашнихъ я давно слышалъ, что Вурмъ очень близокъ съ семьей Шельхеръ, такъ какъ онъ былъ землякомъ и другомъ дѣтства покойнаго Шельхера. Тѣмъ, не менѣе, почти никто никогда не встрѣчалъ его въ домѣ Анны Ивановны, точно онъ боялся встрѣтиться здѣсь съ посторонними. Потомъ я узналъ, что Вурмъ у большинства постороннихъ бываетъ также тайкомъ, объясняя это какими-то преслѣдованіями и соглядатайствомъ.

— Еще бы! — отвѣтила мнѣ Женя. — Тетя слаще засыпаетъ отъ его проповѣдей… Лева же если и не засыпаетъ отъ нихъ, то становится все задумчивѣе, наслушавшись Вурма… Онъ вѣдь все о свѣтопреставленіи говоритъ, о страшномъ Судѣ, о царствіи Божіемъ на землѣ, послѣ того, какъ всѣхъ насъ истребятъ. Послушаешь его, такъ такъ и ждешь, что завтра насъ всѣхъ жарить будутъ въ аду…

Какъ разъ на этой фразѣ застала насъ однажды Минна. Мы сидѣли на террасѣ дачи Шельхеровъ близъ Ораніенбаума. Передъ нами разстилалась сверкающая на солнцѣ гладь залива. Воздухъ былъ тихъ и неподвиженъ. Изъ сада доносился ароматъ цвѣтовъ. Услышавъ слова Жени, Минна печально покачала головой и проговорила:

— Женя, можно ли шутить такими вещами!

— А ты вѣришь, что мы живемъ наканунѣ конца міра? — спросилъ я у Минны. — Въ такой-то день, въ такую-то погоду?

Я засмѣялся. Она вздохнула тяжелымъ вздохомъ.

— Я не знаю, наканунѣ ли конца міра мы живемъ, или нѣтъ; но объ этомъ нельзя не думать, къ этому нужно готовиться. Ты читалъ, что говорится о дѣвахъ со свѣтильниками? Во всякомъ случаѣ, грѣхъ смѣяться надъ человѣкомъ, напоминающимъ о покаяніи.

— Надъ ханжой, фарисеемъ, іезуитомъ! — воскликнулъ я запальчиво. — Онъ просто мерзавецъ…

Минна опять покачала съ укоромъ головою.

— Ты еще мальчикъ совсѣмъ, и не тебѣ судить людей, — серьезно сказала она.

Она сошла съ террасы, подошла къ клумбѣ цвѣтовъ и стала вдыхать ароматъ роскошно распустившихся левкоевъ. Ея тщедушная, горбатенькая, кривая фигурка казалась жалкою среди роскоши цвѣтущаго сада. Сорвавъ одинъ изъ левкоевъ, она приподнялась и направилась снова къ террасѣ. Продолжая думать о Вурмѣ, она замѣтила:

— Господинъ Вурмъ много перестрадалъ, долго искать истины, былъ гонимъ…

Я вспылилъ:

— Онъ? Онъ?.. Да онъ просто негодяй, онъ…

Она не дала мнѣ кончить и болѣзненнымъ голосомъ начала разсказывать о томъ, что вынесъ Вурмъ. Когда-то, воспитуясь у іезуитовъ на югѣ Германіи, онъ готовился сдѣлаться католическимъ патеромъ. Но въ семинаріи онъ увидѣлъ всѣ пороки, всѣ недостатки католическаго духовенства. Онъ сталъ задумываться о жизни окружавшихъ его людей, сталъ углубляться въ католическую религію и среди страшныхъ сомнѣній пришелъ къ убѣжденію, что лютеране были правы, отвергнувъ многое въ католической вѣрѣ. Онъ рѣшился перейти въ протестантство, бѣжалъ изъ родного города, женившись на своей двоюродной сестрѣ, и сталъ готовиться въ пасторы, перебиваясь уроками, часто голодая. Тутъ онъ натолкнулся на цѣлую массу интригъ, увидалъ пасторовъ, погрязшихъ среди чисто житейскихъ дрязгъ и расчетовъ, понялъ, что это люди, по большей части, вполнѣ индифферентные, равнодушные въ дѣлѣ вопросовъ о спасенія души, что это тѣ же сытые бюргеры, сдѣлавшіе изъ богослуженія ремесло, и, отказавшись отъ пасторства, стать исповѣдывать религію божественнаго откровенія, сталъ во главѣ общины святыхъ…

— Онъ долженъ былъ бросить родину, онъ скитался по разнымъ странамъ, онъ перебивался съ семьей въ страшной нищетѣ, онъ и здѣсь далеко не спокоенъ, такъ какъ его преслѣдуютъ, въ проповѣдуемыхъ имъ истинахъ видятъ что-то опасное. Его религія нигдѣ еще не признана, вездѣ гонима, — говорила съ увлеченіемъ Мнана. — Люди не понимаютъ святости его цѣлей, его стремленія обратить на путь истины заблудшихъ, напомнить имъ о Богѣ…

— Кулаками и подзатыльниками? — спросилъ я, раздраженный ея рѣчами.

Она взглянула на меня съ упрекомъ, вдыхая ароматъ сорваннаго цвѣтка.

— Если бы даже страшными физическими страданіями пришлось заставить человѣка вспомнить о душѣ, то что же изъ этого? — медленно, какъ бы въ забытьи разсуждала она. — Я его понимаю: онъ суровъ, онъ строптивъ, онъ, можетъ-быть, жестокъ, но вѣдь у него сердце обливается кровью при мысли, что люди сами губятъ свою душу…

Я широко открылъ глаза. Я зналъ, какъ кротка и добродушна Минна, и меня удивили, почти ужаснули ея слбва, какъ нѣчто чудовищное. Она же продолжала тѣмъ же тономъ раздумья:

— Я сама сначала удивлялась его суровому отношенію къ дѣтямъ. Но онъ выяснилъ это одинъ разъ у насъ… «Что можетъ быть ужаснѣе, какъ обречь на смерть свое дитя? — говорилъ онъ. — А между тѣмъ, самъ Господь послалъ своего Сына на крестную смерть, чтобы спасти человѣческія души отъ грѣха. И съ той поры матери-христіанки вели своихъ дѣтей на пытки, на растерзаніе звѣрей, на смерть на кострахъ, лишь бы эти дѣти спасли свои души, а не погубили ихъ, отрекаясь отъ вѣры и тѣмъ спасая себя отъ физическихъ страданій»…

На меня точно повѣяло откуда-то холодомъ, хотя я не въ силахъ былъ тогда ни серьезно спорить, ни серьезно протестовать. Мнѣ просто стало страшно отъ этой теоріи; въ моемъ еще по-дѣтски настроенномъ воображеніи мелькнула картина, какъ моя мать повела бы меня на растерзаніе звѣрямъ; это меня ужасало. Но Минна, это привыкшее къ физическимъ страданіямъ существо, говорила объ идеяхъ Вурма съ какой-то кроткой восторженной экзальтаціей, дыша ароматомъ цвѣтка, устремивъ блѣдные глаза въ безпредѣльную даль моря. Ей какъ будто казалось, что Богъ далъ ей самой тяжелый крестъ физическихъ страданій для того, чтобы спасти ея душу, и она готова была восторженно благодарить Его за свое убожество, за свои уродства.

— Кто не страдалъ, не переносилъ мученій, не подвергался испытаніямъ, — тихо и задумчиво говорила она: — тотъ мало думалъ о душѣ, о грѣхахъ, о недостаткахъ… Недаромъ Гёте замѣтилъ:

Кто не вкушалъ съ слезами хлѣба,

Кто не просиживалъ ночей

Безъ сна подъ бременемъ скорбей,

Тотъ васъ не знаетъ, власти неба!..

И болѣзненно прихрамывая, съ поникшей на бокъ длинной головой, съ выраженіемъ тихой муки на блѣдномъ, точно сдѣланномъ изъ бѣлаго воска лицѣ, она направилась въ комнаты.

— И такъ у насъ теперь, послѣ прихода Вурма, всѣ мыши кота погребаютъ! — съ комическимъ отчаяніемъ воскликнула Женя, всплеснувъ руками и въ то же время разражаясь дѣтскимъ смѣхомъ.

— И ты вмѣстѣ съ ними? — спросилъ я, очнувшись отъ какого-то гнетущаго забытья.

— Ну, нѣтъ, извини!.. Я еще хочу повеселиться до свѣтопреставленія!..

II.

При вспоминаніи объ этомъ памятномъ для меня разговорѣ съ Минной, мнѣ всегда кажется, что именно въ этотъ день я впервые понялъ болію или менѣе ясно, что на свѣтѣ есть люди съ инымъ складомъ ума, чѣмъ я, мой отецъ, моя мать. Насъ почти вовсе не интересовало то, о чемъ говорили Вурмъ, его сынъ, Минна; — о чемъ впослѣдствіи я услышалъ такъ много отъ Левы и Жени. Мое чисто дѣтское недоумѣніе при встрѣть съ людьми различныхъ вѣроисповѣданій, мои наивные вопросы о томъ, чьи молитвы слышитъ Богъ, разсѣялись очень быстро, не находя ни пищи, ни поддержки въ моей домашней средѣ. Мать на мои разспросы объ этомъ предметѣ отвѣтила:

— Богъ у всѣхъ одинъ, а молится каждый какъ умѣетъ, какъ можетъ…

Отецъ же просто замѣтилъ мнѣ:

— Подрастешь — все самъ поймешь. А теперь, мальчуганъ, учись прилежнѣе, чтобы не засидѣться въ классахъ и кончить ученье, пока я живъ…

Этимъ и кончились объясненія…

Отецъ и мать не скрывали отъ меня, что мы едва сводимъ концы съ концами, не откладывая ничего на черный день. Это говорилось безъ жалобъ, безъ нытья. Трудовая жизнь выносилась бодро и весело. Въ то же время отецъ и мать старались обратить мое вниманіе съ дѣтства на болѣе тяжелое положеніе массы бѣдняковъ, полное лишеній и невзгодъ, стремясь вызвать во мнѣ участіе къ этимъ людямъ и желаніе быть имъ полезнымъ. При этомъ мнѣ постоянно выясняли, что я никогда не добьюсь ничего для себя и ничего не сдѣлаю для другихъ, если не привыкну къ упорному труду. Это направленіе воспитанія, веселыя лица окружавшихъ меня родныхъ тружениковъ, хорошія гигіеническія условія нашей жизни быстро укрѣпили мой организмъ и сдѣлали меня довольно бодрымъ мальчуганомъ, быть-можетъ, немного прозаикомъ, немного практикомъ, немного матеріалистомъ. Чѣмъ сильнѣе развивалось во мнѣ это направленіе, тѣмъ страннѣе должны были мнѣ казаться люди, смѣло парящіе мыслью гдѣ-то въ заоблачныхъ сферахъ и безпомощно не умѣющіе справиться съ самымъ ничтожнымъ препятствіемъ въ обыденной жизни, плачущіе надъ чувствительной книгой и проходящіе равнодушно мимо горькихъ будничныхъ явленій, терзающіеся разными сомнѣніями и вопросами и не дѣлающіе ни шагу для практическаго разрѣшенія этихъ сомнѣній и вопросовъ. Отецъ шутливо называлъ такихъ людей «сладкопѣвцами». Не мало подобныхъ личностей приходилось мнѣ встрѣчать въ жизни. Ближе всего ознакомился я съ ними въ семьѣ Шельхеровъ. Эта семья была тѣсно связана узами родства и дружбы съ моей семьей. Съ дѣтства эти люди служили для меня «натурой»: я зналъ каждый ихъ шагъ, всѣ ихъ завѣтныя желанья, каждую мелочь ихъ характеровъ, все, что радовало и огорчало ихъ…

Складъ этой жизни былъ своеобразенъ…

Въ старые годы, увидавъ въ Петербургѣ изящный домъ-особнякъ, вы почти безошибочно могли бы угадать въ немъ барское жилище. Но времена перемѣнчивы. Въ послѣднія двадцать пять лѣтъ, вы, въ большинствѣ случаевъ, сдѣлали бы ошибку, предположивъ, что тотъ или другой изъ подобныхъ домовъ непремѣнно принадлежитъ барамъ. Такіе дома настроили себѣ съ теченіемъ времени разные разжившіеся ремесленники, разбогатѣвшіе коммерсанты, счастливые биржевые игроки. Такой домъ построилъ для своей семьи и покойный Романъ Шельхеръ. Не мало лѣтъ онъ всѣми правдами и неправдами сколачивалъ свое значительное состояніе. Для чего? Для того, чтобы все досталось, въ концѣ-концовъ, какимъ-то дальнимъ родственникамъ, дѣлавшимся все болѣе и болѣе чуждыми Шельхеру и его женѣ по мѣрѣ того, какъ эта чета изъ мелкихъ ремесленниковъ превращалась въ крупныхъ предпринимателей. Не мало горя приносило это сознаніе Шельхерамъ. Наконецъ, на десятомъ году супружеской жизни, у нихъ родился четвертый ребенокъ и не послѣдовалъ за своими тремя предшественницами въ могилу, а остался жить. Это былъ «наслѣдникъ». Тогда-то Романъ Шельхеръ началъ строить свой домъ-особнякъ. Это чистенькое одноэтажное каменное зданіе съ просторнымъ и свѣтлымъ подваломъ для помѣщенія кухни и для жилья прислуги, съ тѣнистымъ садикомъ, смотрѣло весело и уютно, бросаясь въ глаза бѣлою окраскою стѣнъ, свѣтлозеленою крышею, дѣльными зеркальными окнами. Въ домѣ все было нѣсколько яркимъ, нѣсколько пестрымъ, нѣсколько напоминающимъ новизною о магазинѣ, но именно въ этомъ была своего рода прелесть — прелесть новаго гнѣздышка, новой жизни, новыхъ надеждъ. Тутъ было все не такъ, какъ «принято», какъ требуютъ условія «свѣта», какъ распорядились «предки», а такъ, какъ вздумали, какъ устроились по своему вкусу сами обитатели дома. Этотъ вкусъ, можетъ-быть, былъ причудливымъ, аляповатымъ, смѣшнымъ, но это былъ ихъ вкусъ. Они самодовольно улыбались, осматривая свой бѣлый залъ съ бѣлой мебелью, обитой блѣдно-голубымъ шелкомъ съ голубыми узорами на потолкѣ, на стѣнахъ, на бѣлыхъ рамахъ зеркалъ, — потомъ ярко-красную гостиную, обремененную золочеными украшеніями, рамами зеркалъ, вазами, люстрами, бра, жирандолями, далѣе — столовую, отдѣланную темнымъ дубомъ, съ тяжелой дубовой мебелью, съ разрисованными стрѣльчатыми окнами, пропускавшими въ комнату какой-то причудливый свѣтъ, съ украшеніями изъ оксидированнаго серебра на стѣнахъ, на каминѣ, на буфетѣ. Романъ Шельхеръ въ первые дни ходилъ по комнатамъ своего дома, подпершись правой рукой въ бокъ и покручивая лѣвой свой усъ, а Анна Ивановна Шельхеръ, немного подобравъ по старой привычкѣ свое тяжелое шелковое платье, только покачивала съ блаженной улыбкой головою и шептала: «совсѣмъ дворецъ!» Въ образѣ жизни этихъ обитателей тоже не было ничего навязаннаго кѣмъ-то и чѣмъ-то, а вполнѣ сказывались ихъ собственные вкусы и привычки. Угадать эти вкусы и привычки было не трудно, такъ какъ даже самый поверхностный наблюдатель могъ бы сразу понять, что и постройкой дома, и складомъ жизни здѣсь руководила одна мысль: какъ бы удобнѣе было Левѣ. Для Левы строился этотъ домъ: отецъ и мать только и говорили при постройкѣ о томъ, что имъ самимъ ничего не надо, а для Левы — вотъ тутъ будетъ спальня его, когда онъ женится, вотъ здѣсь помѣстится дѣтская, когда у него будутъ дѣти, вонъ тамъ отведется комната для няни, когда дѣтей будутъ отнимать отъ груди. Для Левы взяли племянницъ-сиротъ, чтобы ему не было скучно расти, и для него же принимали въ гости почти исключительно молодежь, его товарищей, его друзей, такъ какъ «что ему за радость смотрѣть на стариковъ и старухъ». Именно вслѣдствіе этого не только домъ смотрѣлъ снаружи внутри игрушкой, сдѣланной для ребенка, но и самый образъ жизни въ немъ напоминалъ не то дѣтскую, не то школу, не то рекреаціонное зало. Можетъ-быть, жизнь въ домѣ сложилась бы нѣсколько иначе, если бы Романъ Шельхеръ прожилъ дольше послѣ окончанія постройки этого дома. Онъ, вѣрно, постарался бы блеснуть своимъ «дворцомъ» передъ пріятелями заводчиками и биржевиками. Но онъ умеръ, когда Левѣ минуло только семь лѣтъ. Анна Ивановна была сильно опечалена смертью любимаго мужа и, конечно, не думала о пирахъ. Кромѣ того, она была слишкомъ неподвижнымъ по натурѣ человѣкомъ, чтобы вести шумную жизнь. Только изрѣдка, въ торжественные дни, или въ особенныхъ случаяхъ, въ домѣ появлялись чопорные гости изъ взрослыхъ и стариковъ — купцы и купчихи, стремившіеся породниться съ «генералами», дамы и мужчины изъ «свѣта», не брезгавшіе ради благотворительныхъ цѣлей женой бывшаго кузнеца, какіе-то промотавшіеся помѣщицы и помѣщики, когда-то покупавшіе у Шельхеровъ машины, а теперь старавшіеся урвать въ долгъ сотню-другую у «заводчицы». Кромѣ того являлись такими же рѣдкими гостями и то какъ-то урывками, на минуту, разные родственники и родственницы хозяевъ, еще не успѣвшіе нажиться и алчущіе подачекъ. Во время этихъ визитовъ молодежь старадась куда-нибудь удирать изъ зала и гостиной, оставляя на жертву гостямъ мать семейства, добродушную Анну Ивановну. Анна Ивановна, получившая образованіе на мѣдныя деньги, а можетъ-быть, и вовсе не получившая его, давно уже пріобрѣла привычку «держать себя» съ важничающими или важными людьми, съ нуждающеюся или съ прикидывающеюся нищими роднею. Она постоянно жаловалась важнымъ посѣтителямъ на свое «страшно разстроенное здоровье», зная, что это, во-первыхъ, даетъ ей право не отдавать визитовъ и не посѣщать благотворительные комитеты, а во-вторыхъ, заставляетъ ея гостей не засиживаться у нея подолгу. Потомъ, чтобы оставить въ гостяхъ пріятное впечатлѣніе, она заговаривала о томъ, что до нея дошли слухи о денежныхъ затрудненіяхъ въ такомъ-то и въ такомъ-то пріютѣ, и выдавала посильную лепту. Съ родственниками дѣло обдѣлывалось еще проще и скорѣе, такъ какъ встрѣча и начиналась съ вопроса: «Что, деньжонокъ?..» И во все время этихъ бесѣдъ, какъ она сознавалась по уходѣ гостей, у нея сосало подъ сердцемъ отъ мысли, что Дарья, кухарка, «готовившая за повара», опять не такъ кремъ сдѣлаетъ, какъ любить Левушка. Опечаленные нездоровьемъ хозяйки и очарованные ея щедростью, гости спѣшили уѣхать, чтобы не утомить дорогую Анну Ивановну, а она, вздыхая облегченною грудью, переваливаясь съ боку на бокъ, немного подобравъ тяжелое шелковое платье, спѣшила въ кухню наблюсти за стряпней Дарьи, твердо вѣря, что никакая повариха не угодитъ такъ Левушкѣ, какъ она. Это была смѣшная слабость богачихи, оставшаяся у нея въ наслѣдіе отъ тѣхъ временъ, когда ей приходилось если не стряпать, то дѣйствительно помогать служанкѣ. Иногда на дорогѣ въ кухню ее перехватывала съ гамомъ и хохотомъ молодежь, разспрашивая ее, какъ она отдѣлалась отъ гостей, что говорила имъ, сколько дала отступного. Анна Ивановна отбивалась отъ «пострѣлятъ», махая руками и твердя: