Около господ (Мамин-Сибиряк) — ДО

I

Ночью пала сильная роса, а утро выдалось чудное, и старикъ Евсей торопилъ всѣхъ на покосъ, потому что надо было грести сѣно. Старуха Агаѳья затопила печь еще до свѣту, чтобы накормить мужиковъ горячимъ, а то на покосѣ какая ужъ ѣда. Ей помогала сноха Марья, постоянно отрывавшаяся отъ полугодового ребенка, который мучился животомъ уже вторую недѣлю и не давалъ матери спать по ночамъ. Отъ дневной работы на покосѣ и безсонныхъ ночей Марья едва держалась на ногахъ, но не смѣла жаловаться. Семья была достаточная, могла бы на страду прихватить няньку-подростка, если бы не скупость свекрови Агаѳьи, у которой хранились всѣ деньги и безъ согласія которой никто не могъ въ домѣ ничего дѣлать. Строгая была старуха и никому спуску не давала. Мужа Евсея держала она въ рукахъ, и онъ у себя дома чувствовалъ себя всегда и во всемъ виноватымъ, особенно если возвращайся со станціи пьяненькимъ. Попивать старикъ началъ только въ послѣдніе годы, когда семья поднялась на ноги.

Младшій, еще не женатый сынъ Адамъ закладывалъ подъ навѣсомъ лошадь въ телѣгу, когда отца кто-то вызвалъ за ворота.

— Вотъ еще моду придумали, — ворчалъ Евсей, спускаясь съ крыльца.

Старикъ былъ здоровый, но на ходу почему-то покряхтывалъ, теръ себѣ поясницу, шмыгалъ ногами и горбился. Адамъ кончилъ закладку и только хотѣлъ итти въ избу, какъ услышалъ за воротами сердитый голосъ отца и женскій плачъ. На добродушномъ, бѣлобрысомъ лицѣ Адама появилось недоумѣвающе-сердитое выраженіе, и онъ пробормоталъ:

— Вотъ такъ фунтъ… Вѣдь это окаянная Дарёнка прибѣгла жалиться отцу.

На крылечкѣ показалась Наталья, сестра Адама, и, улыбаясь, показала ему движеніемъ головы на ворота. Адамъ вдругъ разсердился, особенно когда выскочила на крыльцо мать и заговорила:

— Иди-ка сюда, не-осъ… а?..

— Чего тебѣ? — съ дѣланой грубостью отвѣтилъ Адамъ, толкая въ морду лошадь безъ всякой причины.

— Иди, иди… — повторяла мать, сдерживая голосъ.

Сестра Наталья продолжала улыбаться, закрывая ротъ горстью. Очень ужъ смѣшно попался Адамка… Ужо задастъ ему мамынька и жару и пару. А за воротами женскій плачъ продолжался, и голосъ Евсея все поднимался.

— Ничего я не знаю! — кричалъ старикъ. — Уходи, откуда пришла. Вотъ еще выискалась птица… Да я… Говорятъ: уходи! Вотъ тебѣ и весь сказъ…

Когда Адамъ проходилъ на крыльцѣ мимо матери, она очень больно ударяла его по затылку и проговорила:

— Ступай, ступай…

Наталья прыснула и убѣжала въ сѣни, гдѣ снова няньчилась со своимъ ребенкомъ.

— Охъ, Марьюшка, умора… — задыхаясь отъ смѣха, шептала Наталья. — Влопался Адамка-то!.. Дарёнка вотъ какъ воетъ за воротами.

Марья отнеслась ко всему совершенно безучастно, какъ, всѣ выбившіеся изъ силъ люди.

Старуха Агаѳья выскочила за ворота и накинулась съ особеннымъ азартомъ на стоявшую у двери дѣвушку, закрывавшую заплаканное лицо заплатаннымъ передникомъ. Спутанные русые волосы вылѣзали у нея изъ-подъ сбившагося на бокъ платка.

— Ты… ты… потаскушка несчастная! — кричала на нее Агаѳья, размахивая руками. — Другая бы постыдилась добрыхъ людей срамить, а ты лѣзешь… Ну, чего тутъ стоишь?! Ступай, откуда пришла....

— Некуда мнѣ итти… — отвѣтила плакавшая дѣвушка, открывая лицо. — Куда я пойду такая-то?

— Ну и уходи, коли такая!… — ругалась Агаѳья. — Куды лѣзешь-то?

— Адамка… его дѣло…

Тутъ ужъ Агаѳья не стерпѣла и набросилась на несчастную съ кулаками, такъ что Евсей долженъ былъ ее удержать.

— Погоди, старуха… Ужо я поговорю съ ней, а ты ступай въ избу. У всѣхъ у васъ, у бабъ, одна вѣра-то…

Дарёнка имѣла самый жалкій видъ. Ея скуластое некрасивое лицо, распухшее отъ слезъ, не возбуждало даже сочувствія. Когда Агаѳья ушла, Евсей заговорилъ, подергивая плечами:

— Ты, Дарёнка, значитъ, тово… Ступай домой, однимъ словомъ. Ну, а тамъ какъ-нибудь поговоримъ… Набаловала, ну, значитъ, твой и отвѣтъ. Адамкѣ-то я приспособлю… да. А чей возъ, того и конь… А ужъ я Адамку произведу!.. Я ему кудри-то расчешу…

Агаѳья высунула голову въ окошко и кричала:

— Да ты ее гони, поскуду… Съ этакими-то да еще разговоры разговаривать!.. А на Адамку она наговариваетъ… Какой ей Адамка дался!? Да я ее такъ расчешу… Да и матери-то тоже не похвальба… Чего мать-то смотрѣла?..

Напротивъ, черезъ улицу, сосѣди тоже собирались на покосъ и слышали все, что особенно огорчало Агаѳью. Слава-то какая пройдетъ по всей деревнѣ… Глазъ показать никуда нельзя будетъ. И время нашла поскуда Дарёнка, когда прійти. Вотъ разъѣхались бы на покосы добрые люди, ну, тогда и приходи. А Дарёнка продолжала выть за воротами, и Агаѳья слышала, какъ она повторяла:

— Утоплюсь въ Ордежѣ, и дѣлу конецъ… Изъ-за Адамки утоплюсь.

Агаѳья высунулась опять въ окно и крикнула мужу:

— Вретъ, вретъ, все вретъ!.. Не вѣрь ей…

Евсей разсердился и цыкнулъ на жену, а когда Наталья высунула голову за ворота, онъ вытолкалъ ее съ руганью. Наталья полетѣла опять въ сѣни и, запыхавшись, сообщила Марьѣ:

— Рожа-то красная у Дарёнки, и глазъ совсѣмъ не видать…

Марья посмотрѣла на нее и со злобой проговорила:

— А ты чему радуешься?

— Парни теперь проходу ей не дадутъ. А тятька во какъ разстервенился… Ужо задастъ Адамкѣ.

— Такъ ему и надо. Этакъ-то всѣ парни будутъ смѣяться надъ дѣвушками, такъ и житья не будетъ.

— А зачѣмъ она такая, Дарёнка-то?

— Дура она, повѣрила Адамкѣ, ну, и вышла такая…

Этотъ разговоръ былъ прерванъ появившимся въ сѣняхъ дѣдушкой Андронычемъ, который пришелъ съ огорода, гдѣ поправлялъ изгородь. Старикъ былъ еще крѣпкій, хотя ему уже давно было подъ восемьдесятъ. Проходя по двору, онъ слышалъ причитанья Дарёнки и ругань Евсея и понялъ, въ чемъ дѣло. Агаѳья сразу присмирѣла и отошла отъ окна къ своей печи. У нея еще сохранился бабій страхъ къ батюшкѣ-свекру, который въ молодые годы не разъ учивалъ ее, таская за косы. При немъ Агаѳья не смѣла ругать мужа, и Евсей, чтобы угодить отцу, обращался съ ней сурово и даже билъ для прилику. Появленіе дѣдушки заставило Адама только встряхнуть волосами.

«Ну, теперь пойдетъ потѣха, — подумалъ онъ, косясь на старика, продолжавшаго прикидываться ничего не понимающимъ. — Пошла Варвара на расправу…»

Дѣдушка Андронычъ досталъ висѣвшую въ углу старую сѣделку и принялся ее разсматривать, отыскивая изъяны. А за воротами ругань продолжалась, пока Евсей не вышелъ изъ себя. Какъ всѣ безхарактерные, не злые люди, онъ сразу точно вскипѣлъ, схватилъ больно Дарёнку за плечо, повернулъ и такъ толкнулъ въ спину, что она плашмя растянулась на дорогѣ и завыла ужъ на всю улицу. Евсей бросился къ ней съ кулаками, но дѣдушка Андронычъ высунулъ свою сѣдую бороду въ окно и строго остановилъ:

— Оставь, Евсей!.. Нашелъ съ кѣмъ связываться. Ужо въ волостномъ все дѣло разберутъ…

Дарёнка поднялась и, поправляя сбившійся на головѣ платокъ, быстро побѣжала въ свой конецъ улицы.

II

Извѣстно, что деревнскіе сосѣди самые неумолимые судьи. Стоявшій за воротами сосѣдъ Парфенъ, когда Дарёнка побѣжала домой, громко проговорилъ:

— Тоже простоволосить-то чужихъ дѣвокъ не дѣло…

Изъ окна Парфеновой избы высунулась голова его старухи Митревны и прибавила:

— Ужъ кого колотить, такъ это Адамку… Свою дѣвку растите такъ, чтобы кто надъ ней не посмѣялся, а Дарёнка-та сирота.

— А васъ кто спрашиваетъ?.. — накинулся въ азартѣ Евсей, размахивая руками. — Да я изъ нея, изъ Дарёнки, лучины нащеплю, пусть только носъ покажетъ… Я ее вотъ какъ произведу… Я…

— А ты не очень форцъ-то показывай, — остановилъ его Парфенъ, начиная тоже сердиться. — Не великъ въ перьяхъ-то… И на тебя управа найдется. Ишь какъ расширился… На печи проѣзду скоро не будетъ отъ тебя.

Сосѣди начали переругиваться черезъ улицу, и дѣло чуть не дошло до драки, но дѣдушка Андронычъ позвалъ Евсея въ избу, чему тотъ былъ радъ — самому какъ то неловко было уходить первому. По дорогѣ Евсей обругалъ подвернувшуюся подъ руку Наталью, которая чуть не сбила его съ ногъ на крыльцѣ, потомъ досталось отъ него снохѣ Марьѣ, зачѣмъ изнѣживаетъ зря ребенка.

— Я валъ всѣмъ покажу-у!..

Когда Евсей вошелъ въ избу, Адамъ стоялъ у печки, заложивъ руки за спипу. Евсей выхватилъ у отца сѣделку и принялся хлестать сына ременной подпругой съ желѣзной пряжкой на концѣ. Адамъ поворачивался къ отцу спиной и, закрывая лицо одной рукой, кричалъ: «Ой!.. Ой!». Дѣдушка Андронычъ отошелъ къ окну и сдѣлалъ такой видъ, что ничего особеннаго не случилось. Евсей съ каждымъ ударомъ разгорячался все больше и больше! и началъ уже хлестать Адама самой сѣделкой. Онъ былъ блѣденъ и повторялъ какія-то безсмысленныя слова:

— А вотъ тебѣ еще прибавка, пакостнику!.. Не срами отца съ матерью, не озорничай!.. А вотъ еще!.. Шкуру съ тебя всю съ живого спущу!..

Удары сѣделкой, особенно когда приходились по спинѣ желѣзными скобками, черезъ которыя пропускался черезсѣдельникъ, дѣлались невыносимыми, и Адамъ стоналъ, скрежеща отъ боли зубами.

— А, не любишь, негодяй?!.. — оралъ Евсей, приходя въ бѣшенство. — Я тебя выучу-у!.. На всю деревню осрамилъ, я тебя произведу!.. Я…

Онъ задохся отъ битья, бросилъ сѣделку въ уголъ и, схвативъ Адама за волосы, потащилъ его, какъ овцу, по полу.

— Тятенька… тятенька… — бормоталъ Адамъ, закрывая лицо обѣими руками.

— Я тебѣ покажу тятеньку!..

Агаѳья, какъ и дѣдушка Андронычъ, тоже дѣлала видъ, что ничего не видитъ и не слышитъ. Она управлялась около истопившейся печки, сердито двигая горшки. Когда взбѣшенный Евсей принялся колотить Адама кулаками прямо по лицу, она бросила ухватъ и накинулась на мужа.

— Да ты никакъ очертѣлъ, Евсей?! По чему бьешь-то парня?.. Этакъ и изувѣчить можно человѣка.

— Не подходи!.. Убью! — рычалъ Евсей. — Тоже выискалась заступница… Не подходи!.. Всѣхъ распатроню.

Схативъ ухватъ, Агаѳья замахнулась имъ на мужа, по Евсей уже не помнилъ себя и, выхвативъ у жены ухватъ, больно ударилъ имъ ее по спинѣ. Раздался визгъ, и въ избу вбѣжала Наталья. Дѣвушка бросилась отцу въ ноги и запричитала:

— Тятенька, ударь меня, а матушку по тронь.

Евсей оттолкнулъ ее ногой и бросился къ женѣ.

— Что вы со мной дѣлаете, окаянные?! — кричалъ онъ не своимъ голосомъ, срывая съ головы жены своей повойникъ.

Дѣдушка Андронычъ продолжалъ смотрѣть въ окно; онъ былъ доволенъ, что Евсей, поддававшійся обыкновенно женѣ, теперь задаетъ ей настоящую выучку. Когда Агаѳья закричала не своимъ голосомъ, онъ обернулся и проговорилъ:

— А ты не трогай морду, Евсей… Ты ее подъ микитки. Бабы живущи.

Адамъ стоялъ у двери, вытирая окровавленное лицо рукавомъ рубахи.

Онъ зналъ, что отецъ скоро стихнетъ, и что. когда дѣдушка Андронычъ уйдетъ, мать изведетъ его до смерти. Марья, слышавшая изъ сѣней, какая битва шла въ избѣ, съ одной стороны была рада, что свекоръ поучилъ свекровь, а съ другой испугалась, — Агаѳья на ней сорветъ сердце. Адамку непутящаго пожалѣла, а Наталья подкинула хворостъ, ну, значитъ, на нее и накинется.

Разбушевавшійся Евсей наконецъ выбился изъ силъ, и въ избѣ водворилась мучительная тишина. Агаѳья тихонько всхлипывала, громыхая ухватами.

— Ну, надо поѣсть, да на покосъ, — проговорилъ дѣдушка, отходя отъ окна. — Будетъ добрыхъ-то людей смѣшить… А съ тобой, Адамка, еще расправа будетъ. Дарёнкина-то мать ужо въ волостное кинется… Вашего брата, охальниковъ, вотъ какъ надо учить.

Адамка все время молчалъ, а когда всѣ сѣли за столъ, вышелъ изъ избы. У него вся спина была избита желѣзными скобками сѣделки, и онъ переминалъ плечами.

— Погодя, я тебѣ покажу, — ворчалъ онъ, припоминая вопившую Дарёнку. — Я тебѣ всю шкуру спущу.

Въ избѣ завтракъ прошелъ молча. Агаѳья осталась у печи и не сѣла за столъ вмѣстѣ съ другими. Евсей исподлобья смотрѣлъ на нее, испытывая съ одной стороны желаніе еще разъ побить ее, а съ другой — страхъ. Пожалуй, вѣдь онъ совсѣмъ напрасно ее обидѣлъ. Виноватъ одинъ Адамка, и заступаться за него матери не слѣдовало. Дѣдушка правильно говоритъ, что его еще надо поучить.

Когда всѣ кончили завтракъ, подъ окномъ послышался стукъ. Это былъ старикъ-сторожъ съ дачи Чадова.

— Тебѣ что? — сурово спросилъ его дѣдушка Апдронычъ.

— А лошадь надо барину. Въ городъ собрался.

— Своихъ-то лошадей, видно, жалѣете?

— Чего ихъ жалѣть… Одна расковалась, а другая хромаетъ. Да баринъ нашъ и не любитъ на своихъ лошадяхъ ѣздить. Ужъ такая у него повадка.

Адамъ былъ радъ случаю уйти съ глазъ, но дѣдушка Андронычъ заартачился.

— Некогда намъ, надо кошенину убирать. Такъ и скажи своему барину… Въ поле, молъ, всѣ уѣхала. Вонъ у Мишуткиныхъ кони дома, у Парфена…

— Къ вамъ послалъ баринъ, а мнѣ все одно.

Дѣдушка не любилъ барина Чадова, который поселился около ихъ деревни лѣтъ пять назадъ. Какой-то совсѣмъ несообразный баринъ, какъ есть шалый… Тоже, выдумалъ, когда за лошадью посылать.

— Извѣстно, господа, ничего не понимаютъ… — ворчалъ старикъ. — Какое время-то сейчасъ?.. Крестьяне жалованья не получаютъ, а что заработалъ горбомъ — то и твое. Лошадь ему задолжи, да пошли съ лошадью работника — дня-то и не бывало. До станціи цѣльныхъ десять верстъ… Пусть пѣшкомъ идетъ, коли надо. Пузо-то вонъ какое распустилъ.

Надежда Адама улизнуть съ бариномъ была разбита упрямствомъ старика.

Съ покоса вернулись только въ сумерки. Рабочій день прошелъ какъ-то тяжело и вяло. Ребенокъ Марьи точно понималъ, что всѣ сердятся, и особенно блажилъ, за что Агаѳья и взъѣлась на сноху.

— Совсѣмъ испаточила ребенка! — ругалась она. — Съ однимъ-то не можетъ управиться, а какъ другія бабы съ цѣлой оравой ребятъ управляются?

— Маминька, ежели онъ животомъ мучается… — пробовала оправдываться Марья, но это еще сильнѣе раздражило Агаѳью, и старуха ѣла ее весь день.

Евсей къ концу дня принялъ свой обычный виноватый видъ и угнетенно вздыхалъ, ожидая домашней грозы.

Когда пріѣхали домой и Адамъ распрягалъ лошадь, мать подошаа къ нему и спросила:

— Сколько той-то денегъ выдавалъ, песъ…

Адамъ замялся.

— Ну, ну, говори!.. — настаивала Агаѳья. — Съ бариномъ Чадовымъ ѣздишь, онъ на водку даетъ… Сколько стравилъ?

— Пустое, маминька… Два раза но двугривенному давалъ, потомъ рупь — только и всего.

Старуха помолчала. Деньги не велики рубль сорокъ копеекъ, ежели Адамка не вретъ.

— Сегодня изъ-за той-то барина пропустили, — разсчитывала она. — По два рубля платитъ за конецъ.

III

Деревня Вихры залегла на высокомъ лѣвомъ берегу рѣки Ордежа, въ десяти верстахъ отъ станціи Варшавской желѣзной дороги, Преображенской, которая въ послѣдніе года стала пользоваться большою популярностью, какъ очень красивое дачное мѣсто. Главную красоту составляла именно рѣка Ордежъ, проложившая свое русло въ крутыхъ глинистыхъ берегахъ, покрытыхъ лѣсомъ. Большое удобство этого дачнаго пункта заключается въ томъ, что до Петербурга рукой подать, всего два съ половиной часа ѣзды. Собственно дачникъ появился въ этихъ мѣстахъ давненько, но жилъ какъ-то незамѣтно. Селились какъ-то все нѣмцы, скупая за безцѣнокъ лучшія мѣста. Пріѣдетъ такой нѣмецъ въ соломенной шляпѣ, поѣздитъ, посмотритъ — смотришь, и поселился. Мѣста продавались за безцѣнокъ и помѣщиками Лужскаго уѣзда и крестьянами, а когда она вошла въ цѣну — помѣщикамъ нечего было продавать, а для крестьянъ вышелъ законъ, воспрещавшій отчужденіе земли въ собственность. Оставалась только долгосрочная аренда крестьянскихъ земель, на что господа шли туго. Въ трудную минуту дѣдушка Андронычъ продалъ участокъ земли одному нѣмцу очень дешево и теперь ненавидѣлъ всѣхъ господъ, которые швыряютъ деньги направо и налѣво. Настоящій дачный баринъ пришелъ послѣ, когда нѣмецъ уже захватилъ лучшіе куски по всему Ордежу и по р. Лугѣ.

Сама по себѣ деревня Вихры ничѣмъ не отличалась отъ другихъ русскихъ деревень. Вся стройка сбилась въ одну кучу, точно стадо овецъ. Періодически, благодаря этой скученности и соломеннымъ крышамъ, она выгорала до тла и выстраивалась опять той же кучей. Конечно, въ самой деревнѣ не было не только садика, но ни одного деревца, кругомъ деревни лѣсъ былъ вырубленъ «сколь моги». Бѣдные дачники селились въ простыхъ деревенскихъ избахъ, проклинали непролазную грязь узкихъ улицъ и дворовъ и бродили по полямъ и лугамъ, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ. Была въ концѣ деревни и разрушившаяся барская усадьба. Баринъ давно умеръ, и наслѣдники судились уже двадцать лѣтъ. Сейчасъ за деревней, стоявшей почему-то въ двухъ верстахъ отъ рѣки, начинались дачныя мѣста, гдѣ жили хитрые дачные нѣмцы. Они жили какъ-то особнякомъ, прижимисто и крѣпко. Деревенскимъ мужикамъ отъ нихъ совсѣмъ было мало поживы. Другое дѣло новые дачники, настоящіе господа, которые покупали у нѣмцевъ участки «за дикую пошлину» или арендовали землю у крестьянъ. Эти настоящіе господа находились въ вѣчномъ осадномъ положеніи. Съ нихъ наживали не только мужики и бабы, но и деревенская дѣтвора, промышлявшая цвѣтами, ягодами и грибами. Особенно славился баринъ Чадовъ, желѣзнодорожный инженеръ на покоѣ. Отъ него не уходили съ пустыми руками, хотя баринъ и былъ «карактерный».

Съ перваго своего появленія на Преображенской станціи Чадовъ пріобрѣлъ названіе чудного, потому что никогда не платилъ извозчикамъ полную сумму, а всегда убавлялъ нѣсколько копеекъ, — вмѣсто трехъ рублей платилъ два девяносто семь копеекъ, вмѣсто полтинника — сорокъ семь, вмѣсто двадцати — семнадцать и т. д. Сначала съ нимъ рядились и спорили, особенно въ мелкихъ суммахъ, а потомъ бросили. Кому другому, а Павлу Игнатьичу надо уступить. Пусть потѣшится его добрая душенька. А баринъ, дѣйствительно, былъ добрый и только не выносилъ, когда съ нимъ спорили. И вся фигура у него точно была приспособлена для доброты: тучный, съ близорукими глазами на выкатѣ, остриженный всегда подъ гребенку, съ щетинистыми рѣдкими усами, придававшими его физіономіи тюленій видъ, съ короткими, удивительно маленькими ручками, всегда красными и всегда потными, съ развалистою гусиною походкой. Говорилъ удивительно тоненькимъ, жиденькимъ теноркомъ и постоянно улыбался. Все лѣто онъ ходилъ въ русскихъ шелковыхъ рубашкахъ, бархатныхъ шароварахъ и въ простомъ деревенскомъ армякѣ. Любилъ Павелъ Игнатьичъ покушать и выпить и побалагурить. Крестьяне скоро къ нему привыкли, какъ къ своему человѣку.

— Ужъ что Павелъ Игнатьичъ у насъ: душа-человѣкъ.

Вѣроятно, на этомъ основаніи Чадовъ иногда ни съ того ни съ сего начиналъ капризничать и куражиться.

— Нашъ баринъ заблажитъ, такъ точно на пень наѣдетъ, — объясняли мужики.

Покупая мѣсто подъ дачу у нѣмца Маузера, Чадовъ чуть не разошелся съ нимъ изъ-за трехъ рублей, потому что вмѣсто десяти тысячъ хотѣлъ заплатить девять тысячъ девятьсотъ девяносто семь рублей. Нѣмецъ тоже былъ упрямый, и они изъ-за трехъ рублей тянули цѣлую зиму, пока Чадовъ не настоялъ на своемъ. Дачу онъ выстроилъ великолѣпную, но одна половина осталась недостроенной.

— Это безобразіе, непремѣнно нынче же нужно достроить, — говорилъ Чадовъ, когда пріѣзжалъ въ гости кто-нибудь изъ знакомыхъ. — Я не выношу этой русской халатности.

Идеаломъ Чадова были англичане, какъ самый стойкій и послѣдовательный народъ, и, вѣроятно, самъ онъ на этомъ основаніи поступалъ какъ разъ наоборотъ.

Посылая за лошадью къ Евеею и получивъ отказъ, Чадовъ разсердился на старика и въ слѣдующіе разы ужъ посылалъ за лошадьми къ другимъ. Евсей хмурился и молчалъ, а старая Агаѳья послала Адама къ капризничавшему барину съ повинной.

— Это все чадовскій сторожъ напуталъ, а ты скажи, что мы, молъ, всегда съ удовольствіемъ.

Адамъ почесывалъ только въ затылкѣ и переминался съ ноги на ногу. Ступай-ка, сама подступись къ Павлу Игнатьевичу, когда на него стихъ накатится. Еще, пожалуй, и по затылку накладетъ за милую душу, — «за милую душу» была его любимая поговорка. Хорошо, ежели бы попасть къ нему въ часъ, т.-е. когда Павелъ Игнатьичъ веселый, а бываетъ это чаще всего послѣ обѣда, особенно, когда пріѣзжаютъ городскіе гости и пьютъ заграничныя дорогія вина до самаго утра. Адамъ такъ и сдѣлалъ. Господскій обѣдъ поздній, когда на деревнѣ добрые люди ужинаютъ. Онъ и отправился подъ вечеръ. Не хотѣлось ему, чтобы свои деревенскіе видѣли, какъ онъ къ барину пробирается. Сейчасъ сообразятъ — зачѣмъ, и еще на смѣхъ подымутъ. Поэтому Адамъ сдѣлалъ большой обходъ. Чадовская дача стояла въ сосновомъ лѣскѣ на крутомъ берегу Ордежа, и дорога къ ней изъ Вихровъ шла все время полями, но Адамъ сдѣлалъ большой крюкъ — спустился сначала къ рѣкѣ, обошелъ кругомъ громадный поемный лугъ и прошелъ къ дачѣ прямо съ рѣки. Онъ издали прислушался и узналъ голосъ Павла Игнатьевича, — баринъ сидѣлъ съ гостями и былъ веселъ. Время отъ времени онъ заливался своимъ дребезжавшимъ, тоненькимъ смѣшкомъ, точно большой младенецъ.

— Эге, тебя-то и нужно, удалой молодецъ! — крикнулъ Чадовъ еще издали, завидѣвъ Адама у калитки. — Нарочно хотѣлъ посылать за тобой.

На террасѣ сидѣли двое гостей, которыхъ Адамъ не разъ возилъ на станцію. Одинъ худой, высокій, съ большой лысой головой, котораго Чадовъ называлъ «адамовой головой», а другой изъ отставныхъ военныхъ, съ владимирскимъ крестомъ въ петлицѣ, — его Чадовъ называлъ Хересомъ, вмѣсто Христофора Евгеньича.

— Ну, иди-ка сюда поближе! — кричалъ Чадовъ и что-то шепнулъ гостямъ.

Хересъ Евгеньичъ откинулъ голову назадъ и захохоталъ. «Адамова голова» остался безстрастенъ и даже не взглянулъ на Адама. Юркнувшая на террасу горничная въ бѣломъ передникѣ, завидѣвъ Адама, хихикнула въ руку. Чадовъ подозвалъ ее къ себѣ и что-то объяснилъ вполголоса.

— Понимаете? Чтобы все за милую душу… Одна нога здѣсь, другая — тамъ… Понимаете?

Горничная еще разъ хихикнула и хотѣла уходить, но Чадовъ остановилъ ее въ дверяхъ.

— Да смотри, егоза, барынѣ ни слова.

Когда горничная ушла, Чадовъ обратился къ Адаму съ серьезнымъ тономъ:

— Мнѣ съ тобой надо поговорить за милую душу, а пока ступай на кухню и тамъ подожди.

— Я насчетъ того, Палъ Игнатьичъ, — бормоталъ Адамъ, повертывая фуражку въ рукахъ. — Значитъ, была отъ васъ засылка насчетъ лошади…

— Хорошо, хорошо, поговоримъ.

Когда Адамъ отправился въ кухню, на террасѣ раздался дружный хохотъ Чадова и Хереса Евгеньевича, а молчавшій до сихъ поръ «адамова голова» издалъ какой-то гудящій звукъ, какъ гудитъ влетѣвшій въ комнату шмель, что ужъ совсѣмъ не шло къ его подвижнической фигурѣ.

IV

Барыня видѣла, какъ Адамъ пробирался въ кухню, и пришла въ страшное негодованіе. Это была худенькая, остроносая, какъ жучокъ, дама, съ рѣшительными движеніями и громкимъ голосомъ. Въ ней самый опытный антропологъ не заподозрѣлъ бы родную сестру «адамовой головы». Ее звали Анной Ивановной, она получила англійское воспитаніе (почему, между прочимъ, на ней женился Чадовъ) и больше всего на свѣтѣ блюла святость и неприкосновенность своего home, тѣмъ болѣе, что у нея былъ сынъ Ѳедя, котораго она почему-то называла Альфредомъ. Мальчику пошелъ восьмой годъ. Это былъ какой-то восковой ребенокъ, тихій, спокойный, разсудительный. Анна Ивановна считала, что Альфредъ вступилъ въ свой критическій возрастъ, и поэтому страшно перепугалась, когда въ ихъ кухню прошелъ Адамъ, это олицетвореніе разврата, что уже Анна Ивановна знала изъ первыхъ рукъ.

Первымъ ея движеніемъ было сейчасъ же итти на террасу и объясниться съ мужемъ, но тамъ сидѣлъ ея братецъ, который былъ не лучше Адама, какъ всѣ старые холостяки. Зачѣмъ Адамъ прошелъ именно въ кухню? У Анны Ивановны горѣла голова, и она чувствовала, какъ у нея холодѣютъ глаза, — вѣрный признакъ наступающей мигрени. Павелъ Игнатьичъ, по свойственному ему легкомыслію, затѣялъ какое-нибудь представленіе, и вдругъ Альфредъ сдѣлается его свидѣтелемъ. Развѣ можно поручиться за Павла Игнатьича?

Преодолѣвъ нѣкоторую нерѣшимость, Анна Ивановна почувствовала себя матерью Альфреда, обязанной защищать свое гнѣздо, и вышла на террасу съ вызывающимъ видомъ.

— Этотъ… этотъ… — повторяла она, задыхаясь отъ волненія.

— Ахъ, матушка, оставь, — шепталъ Павелъ Игнатьичъ, закатываясь своимъ тоненькимъ смѣхомъ. — Охъ, не до тебя!.. Братецъ-то твой… адамова голова… Нѣтъ, по могу!.. Убей, зарѣжь, казни, но оставь.

Хересъ тоже заливался неудержимымъ смѣхомъ, поддерживая животъ. Изъ всей компаніи оставался невозмутимымъ одинъ «адамова голова». Онъ преспокойно раскуривалъ новую сигару и даже не взглянулъ на сестру.

— Да вы тутъ съ ума сошли, господа! — возмущалась Анна Ивановна, накидываясь на брата.

— Нѣтъ, ты спроси братца, — со стономъ проговорилъ Чадовъ, вытирая слезы.

— Въ чемъ дѣло? — спрашивала Анна Ивановна, принимая строгій видъ.

— Ахъ, ты его спроси! — стоналъ Чадовъ, отмахиваясь обѣими руками. — Нѣтъ, лучше я тебѣ самъ разскажу… Помнишь, у Аркадія была слѣпая собака Веста?

— Никакой собаки я не помню.

— Ну, все равно, была такая собака… ха-ха!.. И что бы, ты думаешь, случилось? Да, случилось… На охотѣ… кажется, на тетеревовъ, Аркадій? Ну, да это все равно… Нѣтъ, Аркадій, ты разскажи лучше самъ. У тебя талантъ…

— Что же тутъ разсказывать? — вяло отозвался «адамова голова», выпуская тонкую струю дыма. — Дѣло самое простое… Мы поѣхали на тетеревовъ съ Сергѣемъ Павлычемъ… Да. Все шло отлично. А потомъ мы заспорили… Да, заспорили. Гм… Чья собака лучше? Я говорю, что моя Веста выдержитъ стойку, пока я буду куритъ папиросу до конца. Да… дѣйствительно, она потянула, остановилась… Да… Я закурилъ папиросу… Да… Она стоитъ. Я курю — она стоитъ. И вдругъ какъ сорветъ… Гм… Тетеревъ взлетѣлъ, а я съ досады весь зарядъ бекасинника въ Весту.

— Ну, ну, — поощрялъ Чадовъ, приготовляясь къ хохоту.

— Ну, ничего особеннаго… Веста покаталась въ травѣ, повизжала и поползла ко мнѣ.

— Ну, ну?

— Самая обыкновенная вещь: ползетъ, а сама блѣдная такая.

Чадовъ прямо упалъ головой на столъ и даже задрыгалъ ногами. .

— Это и все? — возмутилась Анна Ивановна. — Удивительно, какъ смѣшно, стрѣлять живую собаку… Гадость!

— Нѣтъ, Анюта, ты только подумай: собака идетъ къ Аркадію блѣдная такая… Ха-ха! — заливался Чадовъ, хватаясь за животъ. — А возмущаешься совершенно напрасно. Съ бекасинникомъ на тетеревовъ не ходятъ, во-первыхъ, а во-вторыхъ, Аркадій все это придумалъ. Да, виноватъ, у него была еще верховая лошадь, которая улыбалась, какъ барышня… Недурно: блѣдная собака и улыбающаяся лошадь.

Анна Ивановна хотѣла возмутиться еще разъ, но въ этотъ моментъ горничная подала лампу, и она увидѣла въ темномъ пространствѣ между столбиками террасы бѣлобрысое лицо Адама.

— Опять этотъ… этотъ… — прошептала она, отступая въ ужасѣ.

— Что такое, Анюта? — испугался Чадовъ, оглядываясь. — Ахъ, это ты, Адамъ. Вотъ и отлично. Мы сейчасъ же произведемъ настоящій Соломоновъ судъ. Анюта, я рѣшительно рѣшился сдѣлать доброе дѣло.

Анна Ивановна хотѣла что-то возразить, но въ другомъ пролетѣ террасы показалось лицо Дарьи. Дѣвушка отворачивалась отъ Адама и конфузливо прикрывала нижнюю часть лица передникомъ. Ее смущали посторонніе господа, особенно Хересъ, который такъ и уставился глазами на нее.

— Вотъ и отлично, — повторялъ Чадовъ. — Да, отлично… Ну, дѣти мои, если человѣкъ дѣлаетъ какую-нибудь ошибку, то самъ же и долженъ ее исправить. Такъ? Да, исправить за милую душу… Но правда ли, Адамъ? Итакъ, ты женишься на Дарьѣ, и все будетъ отлично… Дарья славная дѣвушка, и вы будете счастливы. Свадьба на мой счетъ, и я буду посажёнымъ отцомъ… Что же ты молчишь, Адамъ?

Адамъ повертывалъ въ рукахъ свою шапку и продолжалъ упорно молчать.

— Дарья, а ты что жъ молчишь?

— Ромео и Джульетта. — шепнулъ «адамова голова» Хересу, который захватилъ ротъ рукой, чтобы не расхохотаться.

— Господа, какъ вамъ не стыдно! — остановила ихъ Анна Ивановна.

Послышались тихія всхлипыванья Дарьи. Чадовъ вообще не выносилъ слезъ, а женскихъ въ особенности, и нахмурился. Упорное молчаніе Адама начинало его возмущать, и онъ заговорилъ уже строгимъ тономъ:

— Адамъ, если бы у тебя была взрослая дочь и она очутилась въ такомъ положеніи… Да… Что бы ты сдѣлалъ? Да говори же наконецъ… Понимаешь, совсѣмъ взрослая.

— Я насчетъ лошади, Палъ Игнатьичъ, — неожиданно отвѣтилъ Адамъ. — Значитъ, какъ вы тогда посылали сторожа Гаврилыча, ну, а мы собрались на покосъ.

— Да ты что дурака-то валяешь? — вскипѣлъ Чадовъ и даже стукнулъ кулакомъ но столу. — Я… я… я…

Лицо Адама вдругъ исчезло въ темнотѣ, и только было слышно, какъ онъ бѣжалъ по саду къ рѣкѣ, перепрыгивая черезъ куртины.

— Адамка, негодяй! — кричалъ Чадовъ, порываясь броситься вдогонку за нимъ. — Охъ, если бы не моя толщина… Сторожъ, держи его!

Но сторожъ мирно почивалъ, и Чадову отвѣтило только далекое эхо съ рѣки.

— Покушеніе на доброе дѣло съ негодными средствами, — замѣтилъ «адамова голова», швыряя въ кусты окурокъ сигары.

V

На террасѣ наступила тяжелая пауза. Чадовъ шагалъ изъ угла въ уголъ, ероша свои волосы. Потомъ онъ остановился и, сдѣлавъ трагическій жестъ, проговорилъ:

— Знаете, что я сдѣлаю? Я изобью негодяя…

Всѣ позабыли о Дарьѣ, которая продолжала стоять у террасы. Когда Чадовъ изъявилъ желаніе бить Адама, она умоляюще проговорила:

— Его ужъ дома-то отецъ вотъ какъ избилъ… Сѣделкой хлесталъ, хлесталъ, потомъ кулаками… за волосы таскалъ…

— Она же еще и жалѣетъ его!? — возмутилась Анна Ивановна, поднимаясь съ мѣста.

— Это въ порядкѣ вещей, Анюта, — замѣтилъ «адамова голова». — Припомни исторію Ромео и Джульетты… Наконецъ нашъ праотецъ Адамъ тоже подалъ не особенно похвальный примѣръ относительно первой дамы.

— Пожалуйста, оставь свои шуточки, — строго замѣтила брату Анна Ивановна. — Вѣдь рѣшительно ничего смѣшного въ этой исторіи нѣтъ… Дарья, вы можете сейчасъ уходить, а завтра утромъ придете ко мнѣ.

Дарья исчезла безшумно, какъ тѣнь. Чадовъ продолжалъ шагать но террасѣ и бормоталъ:

— Вотъ и извольте тутъ придумать что-нибудь. А я этого донъ-Жуана все-таки вздую за милую душу. Спрятался въ кусты, какъ настоящій Адамъ.

Анна Ивановна демонстративно поднялась и, не простившись ни съ кѣмъ, ушла въ комнаты. Проводивъ жену глазами, Чадовъ разставилъ руки и проговорилъ съ гримасой:

— Мы сердимся, у насъ мигрень… нервы… Скажите, пожалуйста, при чемъ я-то тутъ!?

Онъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь и повторилъ вопросъ. «Адамова голова» и Хересъ безмолвствовали. Вытянутая фигура перваго напоминала восклицательный знакъ, какъ хозяинъ изображалъ, воздѣтой горѣ рукой, знакъ вопроса.

У Анны Ивановны, дѣйствительно, разыгрались нервы. Лучшимъ средствомъ было раздѣться и лечь въ постель. Она такъ и сдѣлала. Вѣра въ разныя соли, спирты и натиранья давно уже миновала. Вѣдь для каждой больной нервной клѣточки, для каждаго нервнаго больного волокна слѣдовало бы приставить въ качествѣ няньки какого-нибудь медицинскаго профессора, а между тѣмъ иногда стоило перемѣнить положеніе — и боль утихала. Анна Ивановна перекатывала свою голову по подушкѣ, отыскивая то положеніе, когда нервы утихнутъ. Были моменты, когда какъ будто наступало облегченіе и она начинала забываться, но съ террасы доносился дребезжащій смѣхъ Павла Игнатьича, и нервы начинали мучительно ныть съ новой силой. Потомъ Аннѣ Ивановнѣ казалось, что въ сосѣдней комнатѣ, гдѣ спалъ Альфредъ, раздаются подозрительные храпы, какъ при летучемъ крупѣ или дифтеритѣ. Она преодолѣвала дремоту и, шлепая туфлями, шла въ дѣтскую. Тамъ оказывалось все въ порядкѣ — въ кроваткѣ тихо спалъ Альфредъ, на полу такъ же тихо спала старуха-няня Абрамовна, и Анна Ивановна рѣшительно не могла понять, откуда идутъ эти противные звуки больного хрипѣнья.

Мучась мигренью, Анна Ивановна привыкла каждый разъ перебирать свою жизнь, и ей казалось, что вся эта ея женская жизнь какой-то сонъ. Она, напримѣръ, часто думала, что за человѣкъ ея мужъ, и должна была сознаваться самой себѣ, что совсѣмъ его не знаетъ. Да, онъ добръ, онъ джентльменъ, онъ не обманетъ, онъ уменъ, но вѣдь это еще не то, что составляетъ человѣка. Она его любила, хотя онъ былъ и старше ея вдвое. А сегодня, напримѣръ, что это такое было? Съ одной стороны — и желаніе сдѣлать доброе дѣло, а съ другой — какое-то ненужное и неумѣстное шутовство. Зачѣмъ, наконецъ, по цѣлымъ днямъ торчитъ у нихъ этотъ Хересъ, человѣкъ совершенно безцвѣтный, неинтересный и скучный, а между тѣмъ Павелъ Игнатьичъ любилъ его и встрѣчалъ каждый разъ, какъ дорогого гостя. Съ мыслью объ этомъ неинтересномъ Хересѣ Анна Ивановна и заснула тяжелымъ, больнымъ сномъ, а когда проснулась утромъ, то разсердилась на самоё себя, что могла думать о такой ничтожности. Единственное достоинство Хереса заключалось, кажется, въ томъ, что онъ могъ пить ликеры безъ конца.

Послѣ мигрени Анна Ивановна просыпалась въ положеніи человѣка, котораго наканунѣ били. Она даже чувствовала тѣ мѣста, по которымъ ее били — боль оставалась въ шеѣ, ныло одно плечо и т. д. Еще лежа въ постели, она припомнила финалъ вчерашняго дня и снова разсердилась. Къ чему она назначила это свиданіе Дарьѣ? Какая-то чисто-русская жалость охватила ее, когда дѣвушка пожалѣла своего избитаго соблазнителя.

«Я-то къ чему суюсь въ это дѣло? — раздумывала Анна Ивановна. — Мало ли такихъ дѣвушекъ найдется въ каждой деревнѣ?»

Англійская выдержка характера боролась въ душѣ Анны Ивановны съ проявленіемъ чисто-славянской сердечности. А почему вотъ эта самая Дарья не можетъ быть Джульеттой? Вѣдь всѣ люди одинаковы, и, можетъ-быть, вотъ эта самая деревенская дѣвушка чувствуетъ гораздо больше, лучше и чище, чѣмъ идеализированная геніальнымъ драматургомъ Джульетта? Съ другой стороны, раскаиваясь въ своемъ душевномъ порывѣ, вызванномъ шуточками мужа, Анна Ивановна знала отлично, что она не отступитъ и доведетъ дѣло до конца. Конечно, она не будетъ бить негодяя Адама, но…