Еще из воспоминаний А. С. Гангеблова (Гангеблов) — ДО

ЕЩЕ ИЗЪ ВОСПОМИНАНІЙ А. С. ГАНГЕБЛОВА.

Читатели «Русскаго Архива» нынѣшняго года конечно оцѣнили прекрасныя воспоминанія Александра Семеновича Гангеблова: «Какъ я попалъ въ декабристы и что за тѣмъ послѣдовало» (выпускъ 6). Въ этихъ воспоминаніяхъ такъ много свѣжести и новизны, изложеніе такъ живо и умно, что нѣкоторые изъ сотрудниковъ нашихъ не хотѣли вѣрить ихъ подлинности и выражали намъ подозрѣніе, нѣтъ ли тутъ досужаго современнаго подлога. Имя Гангеблова совсѣмъ неизвѣстно было въ печати; про него знаютъ лишь весьма немногія лица въ Закавказьи. Мы обращались къ сенатору Н. Н. Семенову (о дядьяхъ котораго говорится въ этихъ воспоминаніяхъ) съ вопросомъ, слыхалъ ли онъ когда про Гангеблова, и получили въ отвѣтъ, что покойный дядя его Михаилъ Николаевичъ Семеновъ всегда отзывался о Гангебловѣ, какъ о дорогомъ товарищѣ своей молодости.

На весьма понятное желаніе наше ближе познакомиться съ этимъ живымъ, дорогимъ остаткомъ давнопрошедшаго времени достопочтенный старецъ любезно отвѣчалъ намъ новою тетрадью своихъ повѣствованій, предпославъ имъ слѣдующее письмо. Н. Б.

I. Письмо къ издателю «Русскаго Архива».

Позвольте принести вамъ мою искреннѣйшую благодарность за благосклонную оцѣнку моей статьи. Такого лестнаго о ней отзыва я никакъ не ожидалъ, не ожидалъ тѣмъ болѣе, что изложеніе оной далось мнѣ, можно сказать, даромъ: и диктовалъ, а писала чужая рука; мнѣ стоило только не уклоняться отъ правды въ моемъ разсказѣ — трудъ небольшой, трудъ отрицательный. Меня гораздо болѣе заботитъ выраженное вами желаніе получить отъ меня свѣдѣнія о «прошломъ», какъ моемъ собственно, такъ и того рода, къ которому принадлежитъ моя фамилія. Относительно этого послѣдняго обстоятельства, къ стыду моему, я долженъ признаться, что мнѣ почти ничего неизвѣстно. Знаю только, что мои предки при Екатеринѣ, или еще прежде, вышли въ числѣ многихъ другихъ изъ Грузіи, что имъ дарованы были земли и крестьяне въ Полтавской губерніи, что мой дѣдъ со стороны отца, Егоръ Христофоровичъ, дослужился до маіорскаго чина и убить въ одну изъ Турецкихъ Екатерининскихъ войнъ; что его вдова, притѣсняемая изъ корыстныхъ видовъ богатыми сосѣдями (Базилевскими), принуждена была за сущій безцѣнокъ продать свое имущество и перебраться въ Петербургъ, гдѣ и жила маленькою пенсіей; она умерла въ 1814 году. Она была послѣдняя въ родѣ, говорившая еще по-грузински: мой отецъ роднаго своего языка уже не зналъ, и наше семейство совершенно обрусѣло. Сохранился на немъ лишь Грузинскій типъ.

Мой отецъ, Семенъ Егоровичъ, былъ шофомъ 12-го егерскаго полка, а по возвращеніи съ Суворовымъ изъ Италіи командовалъ бригадой (въ Крыму и на Кубани) въ дивизіи Дюка-де-Ришелье; въ одну изъ экспедицій противъ Горцевъ онъ былъ раненъ пулей въ ногу. Въ то время генералъ не то быль что теперь. Я помню, когда, бывало, мой отецъ объѣзжалъ свою бригаду (что дѣлалъ иногда въ сопровожденіи своего семейства), то его путешествіе имѣло видъ какъ бы важнаго событія: огромная карета въ восемь почтовыхъ лошадей, а слѣдомъ за ней цѣлый обозъ разныхъ экипажей. Все это сопровождаемое роемъ казаковъ, мчалось во весь опоръ, а при въѣздѣ въ каждый городъ насъ ожидали воинскія и городскія власти.

Послѣ Вауценскаго сраженія (1813), вторично раненый, мой отецъ жилъ въ деревнѣ, гдѣ и умеръ въ 1827 году отъ раскрытія ранъ. Біографія его, мною составленная, была сообщена въ свое время издателю жизнеописаній генераловъ Отечественной войны, полковнику Висковатову и отпечатана особой тетрадью съ портретомъ покойнаго. Въ этой біографіи, между прочимъ, небезъинтересенъ разсказъ о Варшавскомъ бунтѣ при генералѣ Игельштрёмѣ.

Моя мать, Екатерина Спиридоновна, рожденная княжна Манвелова, по отцу Грузинка, по матери Сербка, изъ рода Чорбы. Чорба принадлежалъ къ числу тѣхъ Сербовъ, кои, бывъ тѣснимы за свою православную вѣру, выселились изъ Цесаріи въ Россію (Хорватъ, Текели, Шевичъ, Депрерадовичъ и др.). Они надѣлены были громадными земельными владѣніями и жили широко и роскошно. Наприм. въ домѣ у Текели (Петра Абрамовича) не только вся столовая посуда на нѣсколько сотъ персонъ, но соотвѣтственно тому и кухонная, а также и металлическій приборъ къ дверямъ, окнамъ и проч. состояли изъ массивнаго серебра; о шталмейстерской и егермейстерской части и говорить нечего.

Не смотря на такое богатство Цесарскихъ выходцевъ, жизнь ихъ не отличалась тонкостью вкусовъ: ѣли они сытно, но грубо, какъ были грубы ихъ желѣзные желудки; на самыхъ парадныхъ обѣдахъ подавали такія блюда какъ «холодная щука», «жареный гусь» и т. п., а роль заздравнаго вина играла Донская шипучка. Уже гораздо позднѣе, въ началѣ двадцатыхъ годовъ, Петръ Ѳедоровичъ Чорба (изъ втораго поколѣнія выходцевъ), въ то время старѣйшина въ родѣ, пытался произвести переворотъ къ новизнѣ: онъ получалъ какую-то газету, и въ его кабинетѣ стоялъ шкафъ съ книгами, чего прежде ни у кого изъ нихъ не бывало. Его резиденція Глинскъ (Александрійскаго уѣзда Херсонской губ.) считалась столицею мѣстной свѣтскости. Но около этого времени въ сосѣдствѣ Петра Ѳедоровича явился новый богатый сосѣдъ, зять одного изъ выходцевъ Цесарскихъ, А. В. Касиновъ, съ новѣйшими тенденціями общежитія: онъ первый ввелъ въ употребленіе «Шампанское» и тѣмъ совершенно затмилъ боярскій блескъ Чорбы. Говорить, что этотъ послѣдній впалъ въ тяжкую болѣзнь и вскорѣ умеръ: онъ не могъ перенести побѣды надъ собою своего соперника.

Жили эти магнаты въ деревянныхъ домахъ незатѣйливой архитектуры; не менѣе того, дома эти они называли дворцами и имѣли при нихъ множество прислуги съ присвоеннымъ каждому дворцу мундиромъ и полувоеннымъ уставомъ. По вечерамъ, какъ только позволяла погода, самъ владѣлецъ съ гостями выходилъ на крыльцо къ «зарѣ»; многочисленная дворня съ хоромъ музыкантовъ и барабаномъ, построенная въ шеренгу, маршировала въ ту и другую сторону по обширному двору. Я еще засталъ такіе порядки въ домѣ послѣдняго изъ старыхъ Цесарцевъ, дѣда (по женскому колѣну) моей матери, полковника Лазаря Абрамовича Текели (младшаго брата генералѣпоручика Петра Абрамовича), къ которому наше семейство ѣзжало на поклонъ.

Теперь этого барства не осталось и тѣни: все разлетѣлось прахомъ, а иное расхищено и путемъ преступленій. Такъ наприм., послѣ смерти генералъ-поручика П. А. Текели опекуны надъ его единственнымъ сыномъ, не вполнѣ еще вступившимъ въ юношескій возрастъ, слишкомъ рано познакомили его съ возможными видами разврата и, можно сказать, развратомъ же его убили. Все это я знаю изъ разсказовъ моей матери, умершей 80 лѣтъ въ 1853 году.

Но у Лазаря Абрамовича Текели придворные обычаи являлись уже въ бѣдномъ, даже каррикатурномъ, видѣ, такъ какъ онъ, относительно, былъ небогатъ. У него было не болѣе какъ пять-шесть тысячъ десятинъ земли; къ тому же онъ, почти при 80-ти-лѣтней старости, былъ совершенно слѣпъ. Выѣзжалъ Лазарь Абрамовичъ въ гости всегда парадно: въ огромной каретѣ, цугомъ, т.-е. шестеркою превосходныхъ кровныхъ лошадей, запряженныхъ въ пристяжь, въ Венгерской запряжи, съ султанчиками на головахъ, съ кучеромъ въ мундирѣ и шляпѣ и съ форейторомъ, который, за четверть версты въ каждое попутное селеніе, игралъ на трубѣ, что, вмѣстѣ съ хлопаньемъ длиннѣйшаго бича въ рукахъ у кучера, возвѣщало барскій поѣздъ. Два рослыхъ гайдука, тоже въ мундирахъ, стояли на запяткахъ кареты. Эта карета съ Русской упряжью на 6 лошадей когда-то была Лазаремъ Абрамовичемъ выписана изъ Москвы за 150 рублей, что равнялось тогдашней цѣнѣ тысячи четвертей овса, такъ какъ четверть овса въ то время стоила 15 коп. Это я лично слышалъ отъ вдовы Лазаря Абрамовича, рожденной Чорбы, умершей въ началѣ тридцатыхъ годовъ.

Всѣ эти пришельцы изъ Цосаріи управляли своими владѣніями съ безпощаднымъ деспотизмомъ; они подчиняли своей волѣ не только своихъ крестьянъ, но и приходское духовенство. Священникъ начиналъ обѣдню не иначе какъ по приказанію владѣльца; мало того, онъ преклонялся предъ его властью и въ дѣлахъ совѣсти. Вотъ примѣръ, Лазарь Абрамовичъ выдавалъ насильно замужъ свою дочь за князя Уракова, помнится въ 1807 году; между тѣмъ сердце дѣвушки было занято другимъ предметомъ. Всѣ о ней жалѣли. Кто-то придумалъ средство спасти ее отъ предстоявшаго несчастій. Онъ ей посовѣтывалъ объявить всю правду священнику, когда тотъ, при вѣнчаніи, сдѣлаетъ установленный вопросъ, по своей-ли склонности идетъ она замужъ. Это ее успокоило; она твердо рѣшилась послѣдовать благому для нея совѣту. Насталъ день свадьбы, множество приглашенныхъ наполняло церковь, и вотъ начался чинъ вѣнчанія, а когда онъ кончился, то невѣста упала въ обморокъ. Произошла страшная суматоха, и оказалось, что Лазарь Абрамовичъ, стороною свѣдавшій о намѣреніи своей дочери протестовать противъ насилія, заранѣе приказалъ священнику обойти установленный вопросъ невѣстѣ. Бѣдную дѣвушку такъ и вывели изъ церкви не съ тѣмъ именемъ, котораго ожидало ея сердце. Наше семейство находилось въ числѣ свадебныхъ гостей, и, даромъ что мнѣ тогда было не болѣе шести лѣтъ, я живо помню все, что тогда происходило предъ моими глазами. Въ послѣдствіи Александра Лазаревна была за двумя мужьями; за послѣдняго изъ нихъ выходила она въ очень уже пожилыхъ лѣтахъ; это былъ извѣстный генералъ Александръ Андреевичъ Яхонтовъ, не моложе ея лѣтами.

Изъ вышеизложеннаго явствуетъ, что удивленіе ваше, когда вы въ первый разъ заслышали мою фамилію весьма естественно. Отецъ мой пользовался нѣкоторой извѣстностію по своему чину; но вопервыхъ, это было такъ давно, а вовторыхъ, престижъ генерала такъ упалъ съ тѣхъ поръ, что и эта скромная извѣстность могла заглохнуть, такъ какъ ни я, ни мои братья ни на какой общественной стезѣ не заявили о своемъ существованіи.

Въ напечатанной вами въ «Русскомъ Архивѣ» моей тетради первая глава представлена въ значительно сокращенномъ видѣ: въ ней не осталось и четвертой доли того, что было первоначально написано; изъ нея выкинуто все, что не отвѣчало прямо на вопросъ, которымъ озаглавлена моя рукопись. Урѣзки эти были мною сдѣланы по совѣту одного лица, которому я давалъ рукопись просмотрѣть. Напримѣръ, оцѣнщикъ мой находилъ излишнимъ то, что говорено о моей школьной жизни, такъ какъ о матеріи, которою уже сотни страницъ наполнены въ журналахъ и которая всѣмъ надоѣла. Въ этомъ совѣтѣ я нашелъ нѣкоторую долю правды, хотя и не понималъ, почему даже и въ первоклассные журналы допускаются подробнѣйшія описанія весьма и весьма неприглядныхъ нравовъ въ семинаріяхъ, бурсахъ, гимназіяхъ и т. п. заведеніяхъ? Не потому ли, что они могутъ служить исторіи, какъ отраженіе нравовъ современнаго общества? Но въ такомъ разѣ почему же Пажескій Корпусъ, во многомъ отличавшійся отъ прочихъ военно-учебныхъ заведеній, лишается чести играть туже роль?

II. Свѣдѣнія о дѣдѣ и родителѣ.

Предки Семена Егоровича Гангеблова были Грузинскіе дворяне. Когда въ 1739 году состоялся указъ императрицы Анны Іоанновны, коимъ приглашались изъ Грузіи желающіе опредѣлиться въ Русскую службу, то отецъ Семена Егоровича, Егоръ Христофоровичъ, съ семействомъ оставилъ въ числѣ прочихъ выходцевъ свое отечество. Онъ былъ опредѣленъ въ формировавшійся тогда Грузинскій гусарскій полкъ и надѣленъ, наравнѣ съ прочими выходцами, землею и крестьянами въ Малороссіи, гдѣ нынѣ мѣстечко Останово въ Полтавской губерніи. Егоръ Христофоровичъ участвовалъ въ походахъ противъ Шведовъ, потомъ въ Семилѣтней войнѣ и при Екатеринѣ въ Турецкой. Убитъ въ сраженіи въ 1772 году въ чинѣ майора.

Семенъ Егоровичъ Гангебловъ родился 24-го Мая 1757 года въ Москвѣ, куда его мать переѣхала на жительство задолго еще до смерти мужа. Пожалованное имѣніе, состоявшее изъ сорока дворовъ съ землею, господской усадьбой и угодіями, она продала за 600 рублей.

Удаленіе изъ службы Семена Егоровича, вслѣдствіе отставки за ранами, положило рѣзкую чорту въ его жизни. Поенная ея часть, почти съ отроческаго возраста и до старости, протекла среди многолюднаго круга отношеній, среди дѣятельности и дисциплины, освоила Семена Егоровича вполнѣ съ этими видами жизни и имѣла вліяніе на характеръ его по удаленіи въ деревню. Семенъ Егоровичъ не былъ богатъ настолько, чтобы по своему чину жить гдѣ-либо въ городѣ съ большимъ семействомъ. Принужденный заключиться въ деревнѣ, въ краѣ малонаселенномъ, онъ скучалъ отсутствіемъ большаго общества. Пользовавшись на службѣ, можно сказать, желѣзнымъ здоровьемъ, онъ лишенъ былъ возможности даже быть дѣятельнымъ хозяиномъ по причинѣ ранъ, отъ которыхъ онъ часто жестоко страдалъ, особливо въ послѣдніе годы жизни. Все это не могло не подѣйствовать на его характеръ, и онъ чаще бывалъ угрюмъ, чѣмъ спокоенъ и веселъ. Не смотря на это, помѣстные сосѣди и родственники, которыхъ кругъ былъ обширенъ, искренно любили и уважали Семена Егоровича. Не рѣдко случалось, что сосѣди прибѣгали къ его рѣшенію для покончанія своихъ споровъ. Нѣсколько разъ въ году къ нему съѣзжалось большое общество [іодныхъ и сосѣдей, проводившихъ у него по недѣлѣ и болѣе, причемъ онъ бывалъ отмѣнно привѣтливъ и умѣлъ обласкать всѣхъ и каждаго; но во всѣхъ случаяхъ не забывалъ и высоко ставилъ достоинство своего чина: не терпѣлъ никакого уклоненія отъ принятыхъ формъ. Случалось, что вовсе незнакомые съ Семеномъ Егоровичемъ полковые командиры близъ стоявшихъ войскъ, со всѣмъ обществомъ своихъ офицеровъ, пріѣзжали въ годовые праздники къ нему съ поздравленіемъ, хотя онъ уже и былъ въ отставкѣ. Такая вѣжливость всегда ему очень нравилась.

Любовь къ порядку никогда, не покидала Семена Егоровича: въ деревенскомъ хозяйствѣ все у него шло на ладъ военной дисциплины. Справедливость онъ ставилъ выше доброты сердца, которую, если она безотчетна, называлъ «сусальнымъ золотомъ». Хвастовство было для него нестерпимо, а видъ пьянаго человѣка производилъ въ немъ почти физическое страданіе.

По свидѣтельству сверстниковъ Семена Егоровича, отъ самаго нѣжнаго возраста онъ глубоко былъ благочестивъ: всѣ посты, безъ исключенія, соблюдалъ строго, а въ важнѣйшіе постные дни и вовсе не употреблялъ онъ пищи. Величайшею заботою его было построеніе церкви въ деревнѣ. Это онъ называлъ «своимъ сладчайшимъ трудомъ». Семенъ Егоровичъ былъ не чуждъ предразсудковъ: «примѣты» и «сны» имѣли для него значеніе въ дѣйствительной жизни. Онъ никогда не скрывалъ этой слабости, относя ее къ впечатлѣніямъ дѣтскаго возраста, утвердившимся разительными въ жизни его примѣрами; но въ дѣтяхъ своихъ онъ не хвалилъ подобнаго направленія и всячески старался предостерегать ихъ отъ суевѣрія.

Семенъ Егоровичъ никогда не живалъ въ избыткѣ. Въ 1770 году, его мать, отправляя его въ Петербургъ для опредѣленія на службу, «пожаловала ему», разъ на всегда, 25 рублей. Это сдѣлало его на всю жизнь бережливымъ, дѣятельнымъ и умѣреннымъ въ образѣ жизни. Онъ говаривалъ: «не могу понять, какъ человѣкъ съ здоровыми руками можетъ довести себя до нищенской бѣдности», а также, «какъ лекарь, при своей наукѣ, допускаетъ самого себя быть больнымъ». И зимою и лѣтомъ, онъ вставалъ въ четыре часа утра и тотчасъ одѣвался на цѣлый день.

Семенъ Егоровичъ обладалъ необыкновенною памятью мѣстности: гдѣ разъ онъ прошелъ или проѣхалъ, того мѣста во всю жизнь онъ помнилъ малѣйшія подробности. Открывать новые пути въ степныхъ мѣстахъ, среди которыхъ онъ жилъ, было вѣчною его заботою. Въ дорогѣ онъ вставалъ и подымалъ своихъ спутниковъ такъ рано, что часто совсѣмъ готовые въ путь они принуждены бывали дожидаться, когда начнетъ свѣтать.

Погибнуть отъ пушечнаго ядра онъ почиталъ лучшимъ родомъ смерти. Въ разговорѣ по поводу этого однажды онъ мнѣ сказалъ: «Вопервыхъ, ты умираешь безъ мученій, но не въ томъ дѣло: тутъ важны чувствованія, съ которыми душа предается Господу. Смерть убитаго ядромъ должна быть такъ мгновенна, что никакое страданіе не успѣетъ омрачить набожныхъ и патріотическихъ мыслей, а эти мысли во время сраженія наиболѣе возбуждены. Вспомнишь меня, когда Богъ благословитъ тебя быть въ дѣлѣ съ непріятелемъ».

Удивленіе Семена Егоровича, къ великому характеру Суворова но имѣло границъ. Однажды, говоря о Суворовѣ, онъ заключилъ: «Словомъ сказать, онъ примѣръ совершенства для всѣхъ состояній. Кто хочетъ быть исправнымъ солдатомъ, знатнымъ вельможею, великимъ полководцемъ, искуснымъ дипломатомъ, добрымъ отцомъ семейства, радивымъ помѣщикомъ, даже благочестивымъ отшельникомъ — всѣ идите къ Суворову: онъ каждаго научитъ, какъ кому быть».

Сколь безгранично Семенъ Егоровичъ былъ преданъ верховной власти, видно изъ слѣдующаго. Онъ разсказывалъ какой-то анекдотъ про императора Павла; когда, онъ кончилъ, одинъ изъ присутствующихъ замѣтилъ, что вѣрно же Государь сдѣлалъ это по ошибкѣ.... — «Какъ смѣете это говорить!» вскричалъ онъ внѣ себя и потомъ, утихнувъ, спокойно сказалъ: «Монархъ никогда не ошибается. Одно что невозможно Государямъ — это ошибка».

Семенъ Егоровичъ не былъ словоохотенъ, но иногда разсказывалъ про давно-былое время. Замѣчательны обстоятельства спасенія его во время Варшавскаго бунта. Вотъ его разсказъ.

«Это было въ Четвергъ на Страстной недѣлѣ (1794). Я возвращался изъ откомандировки въ главную квартиру, съ самыми сладкими ожиданіями повеселиться на праздникахъ. Въ Варшавѣ я имѣлъ много знакомыхъ. Кто, какъ я, хорошо говорилъ по-польски, тотъ всегда былъ принимаемъ Поляками радушно. Домъ генеральши *** былъ для меня особенно пріятенъ; въ кругу ея общества я имѣлъ нѣсколько добрыхъ знакомцевъ, а сама почтенная старушка любила меня безъ памяти. Но тогда я и не воображалъ еще, какъ много со временемъ буду ей обязанъ....»

«Чѣмъ ближе подъѣзжалъ я къ Варшавѣ, тѣмъ болѣе замѣчалъ движенія по дорогѣ: множество Поляковъ разныхъ состояній, индѣ цѣлыми небольшими партіями, слѣдовали къ городу, пѣшіе, конные, въ щегольскихъ бричкахъ и другихъ экипажахъ; тутъ всего было. Ничего не подозрѣвая, я сначала приписалъ было это сборище близости праздниковъ; но когда сталъ въѣзжать въ заставу, то былъ пораженъ однимъ обстоятельствомъ: я вспомнилъ, что между всѣмъ этимъ множествомъ народа я не замѣтилъ ни женщинъ, ни дѣтей. Тотчасъ по пріѣздѣ, часу въ шестомъ вечера, явился я къ барону Игельстрёму. Онъ, выслушавъ мой рапортъ о командировкѣ, спросилъ: „что слышно новаго?“ Я обстоятельно донесъ ему о томъ, что видѣлъ на возвратномъ пути. Генералъ засмѣялся и сказалъ: „видно, братецъ, и ты думаешь, что будетъ бунтъ; выкинь ты это изъ головы, да или лучше отдыхай; а завтра я тебя потребую съ бумагами“. Такое спокойствіе генерала не совсѣмъ меня разувѣрило. Я откланялся съ тѣмъ, чтобъ заняться составленіемъ отчета; но прежде мнѣ хотѣлось хоть на минуту повидаться съ „бабушкой“, и я направился къ ея дому».

«Вмѣсто радостной, шумной встрѣчи я нашелъ у нихъ неожиданную тишину. Хозяйка казалась чрезвычайно разстроенной; дѣтей, противъ обыкновенія, при ней не было; два незнакомыя мнѣ лица сидѣли молча въ углу и важно на меня поглядывали. Даже мой пріятель Казимиръ, тутъ же бывшій, какъ будто боялся не обойтиться со мной холодно. Видя, что мой визитъ всѣхъ ихъ связываетъ, я подошелъ къ хозяйкѣ проститься. Рука ея дрожала. Ни она, ни Казимиръ не вышли меня проводить. Всѣмъ этимъ я крайне былъ сконфуженъ и еще больше утвердился въ моихъ подозрѣніяхъ. Я поспѣшилъ домой».

«На улицахъ не было замѣтно ничего необыкновеннаго; народу казалось не болѣе какъ и всегда. Несмотря на это, часовому и деньщикамъ я отдалъ приказаніе держать ухо востро и тотчасъ дать мнѣ знать, ежели замѣтятъ какой-либо шумъ. Я просидѣлъ за бумагами до полуночи; наконецъ, до крайности уставши отъ дороги и отъ письменной работы, я кинулся на кровать. Тишина была мертвая; все вокругъ меня спало; я не могъ далѣе бороться со сномъ.... Вдругъ слышу, меня сильно дергаютъ за руку; это былъ мой Николай. „Извольте вставать, сударь, сказалъ онъ запыхавшись: изъ пушки выпалили, и въ городѣ поднялся шумъ“. Не успѣлъ я вскочить и вымолвить слова, какъ у самаго окна часовой прокричалъ: „тревога! тревога!“ Съ тѣмъ вмѣстѣ послышались вдалекѣ ружейные выстрѣлы. Думать было нечего. Въ торопяхъ я велѣлъ людямъ, что успѣютъ изъ моихъ вещей сбросить въ хозяйскій погребъ, а самъ, схвативши пистолетъ и саблю, опрометью бросился, чтобъ добраться до генерала. Я видѣлъ, какъ вслѣдъ за моимъ выходомъ Поляки ворвались въ мою квартиру; мои люди успѣли ускользнуть отъ нихъ, но не могли уже попасть на мой слѣдъ, и я потерялъ ихъ изъ виду. Только что хотѣлъ я поворотить за уголъ сосѣдняго дома, какъ наткнулся на Поляка. Онъ вдругъ остановился и, какъ будто вглядываясь, въ полголоса спросилъ: „кто это?“ Я узналъ по голосу, съ кѣмъ имѣю дѣло (это былъ Казимиръ). Я назвалъ себя; онъ быстро подошелъ ко мнѣ и, ухватившись за меня обѣими руками, сказалъ шепотомъ: „я бѣжалъ къ вамъ, бросайте все и пойдемъ; я укрою васъ у бабушки“.... — Но, ради Бога, что все это значитъ?» — Не время толковать; теперь ужъ нигдѣ не пройдете; положитесь на меня, если не хотите, чтобъ васъ зарѣзали какъ барана". И съ этимъ онъ, накинувъ на меня свой плащъ, увлекъ меня за собою, приказавъ говорить громко и попольски. Толкаясь между мятежниками, мы пробѣжали нѣсколько незнакомыхъ мнѣ переулковъ и сквозныхъ дворовъ; наконецъ, калитка, въ которую онъ постучалъ эфесомъ сабли, отворилась; мы перешли небольшой задній дворъ, взбѣжали на лѣстницу двухъ-этажнаго дома, потомъ въ дверь, и я очутился лицомъ къ лицу съ моей доброй бабушкой. Видно было, что она ожидала насъ. Она обняла, цѣловала меня, дрожа всѣмъ тѣломъ и творя молитву; потомъ повела за собою, втолкнула въ небольшую комнату, гдѣ были собраны ея дѣти и, оставивъ насъ въ темнотѣ, замкнула дверь на ключъ. Вскорѣ за тѣмъ, ватага бунтовщиковъ остановилась передъ домомъ и стала требовать выдачи Русскаго. Чтобъ ихъ удалить, имъ отвѣчали, что здѣсь никого изъ Русскихъ нѣтъ, что въ домѣ одни патріоты. Но не тутъ-то было. «Измѣна! измѣна!» завопило нѣсколько голосовъ: «мы знаемъ, что тутъ укрывается Москаль! Смерть Москалямъ! Смерть варварамъ». Вороты были выломаны; сволочь вторгнулась въ домъ и предалась грабежу. За стѣной у насъ слышались ужасный крикъ и грохотъ мебели. Дѣти въ страхѣ жались ко мнѣ… Нѣсколько времени спустя, все вдругъ пріутихло; послышался знакомый голосъ: то былъ опять мой благородный другъ Казимиръ. Онъ говорилъ повелительно, упрекалъ грабителей въ безчинствѣ, указывалъ на слезы супруги генерала-патріота, ручаясь, что она не потерпѣла бы врага отечества въ своемъ домѣ. «Стыдитесь, прибавилъ онъ, стыдитесь тратить столько силъ и времени на поискъ одного человѣка; идите лучше туда, куда васъ призываютъ честь и спасеніе отчизны!» Эта рѣчь не была напрасна: толпа затихла, выбралась на улицу, затянула патріотическую пѣснь и слилась съ общимъ волненіемъ".

«Бунтъ былъ уже въ разгарѣ. Народъ то запружалъ, то очищалъ улицу. Казимиръ не являлся. Моя хозяйка не хотѣла меня выпустить; она клялась, что скорѣе сама погибнетъ, чѣмъ согласится меня выдать. Но мнѣ невозможно было оставаться долѣе: ясно было, что наши войска не удержатся въ Варшавѣ и отступятъ. Что дѣлать? На что рѣшиться? Положеніе мое было ужасно»…

«Но милосердному Богу угодно было еще послать мнѣ надежду на избавленіе. Залпъ изъ нѣсколькихъ орудій раздался не вдалекѣ отъ насъ. Выстрѣлы повторялись; изъ окна видно было, что пальба происходила на одномъ и томъ же мѣстѣ. Нечего было медлить. Никакія убѣжденія не могли уже меня остановить. Уступая моей настойчивости, на меня надѣли тотъ же Казимировъ плащъ и Польскую шапку покойника-хозяина; предлагали мнѣ и платье его, но я отказался, полагая, что и видъ Русскаго мундира можетъ мнѣ пригодиться. Чтобъ отвратить всякое подозрѣніе, я рѣшился не брать съ собой оружія: взялъ только небольшую трость. Собравшись такимъ образомъ, я простился съ моей благодѣтельницей и, предавъ себя волѣ Провидѣнія, вышелъ изъ дому. Немного пройдя, я принужденъ былъ пристать къ небольшой партіи Поляковъ, которая слѣдовала, казалось, по моей дорогѣ; я шелъ разговаривая съ ними, но потомъ видя, что они перемѣнили направленіе, отдѣлился отъ нихъ и продолжалъ пробираться одинъ. Уже оставалось не болѣе 50 сажень до батареи; но тутъ толпился народъ. Я зашелъ съ той стороны, куда обращены были наши пушки и гдѣ на довольно далекомъ разстояніи народу не было. Чтобъ своими не быть принятымъ за Поляка и съ тѣмъ вмѣстѣ быть болѣе легкимъ на бѣгу, я сбросилъ плащъ и шапку и кинулся бѣжать, какъ на перекресткѣ былъ замѣченъ шайкой черни, которая со всѣми знаками самаго дикаго буйства стремилась изъ боковой улицы. Крики: „Москаль! Москаль!“ и нѣсколько провизжавшихъ подлѣ меня пуль были послѣднимъ моимъ испытаніемъ: я прибавилъ шагу и достигъ Русской батареи, возсылая благодаренія моему Создателю за мое чудесное спасеніе и благословляя моихъ избавителей. На батареѣ я нашелъ двѣ роты егерей, изъ разныхъ командъ много штабъ и оберъ-офицеровъ, нижнихъ чиновъ и нестроевыхъ. Безпорядокъ и смятеніе были ужасныя. Штабъ-офицеры, тутъ находившіеся, хотя и были всѣ старше меня, но съ общаго согласія предложили мнѣ принять надъ сборнымъ этимъ отрядомъ командованіе. Держаться долѣе было и безполезно, и невозможно: хотя до голоду было еще далеко, но все же у насъ не было ни сухаря, а главное — заряды были на исходѣ. Я тронулъ отрядъ съ мѣста, направляясь къ той сторонѣ, откуда слышалась канонада и, пробиваясь сквозь толпы бунтовщиковъ, которые со всѣхъ сторонъ на насъ напирали. Подаваясь очень медленно впередъ, мы такимъ образомъ достигли нашего главнаго отряда и примкнули къ нему. Баронъ Игельстрёмъ вывелъ насъ изъ Варшавы и направилъ къ Прусской границѣ. Я нѣсколько разъ писалъ къ моимъ спасителямъ, но мои письма оставались безъ отвѣта. Впослѣдствіи я узналъ что генеральша *** умерла вскорѣ послѣ того, а Казимиръ пропалъ безъ вѣсти во время бунта».

Семенъ Егоровичъ умеръ 1827 года въ Февралѣ мѣсяцѣ отъ раскрытія ранъ и похороненъ въ своемъ имѣніи Екатеринославской губерніи Верхнеднѣпровскаго уѣзда, въ селѣ Богодаровкѣ, въ оградѣ церкви во имя Св. Троицы.

III. Изъ памяти.

Я и мой старшій братъ находились въ Одессѣ, въ училищѣ, бывшемъ прежде частнымъ пансіономъ; но когда основатель этого пансіона, Вольсей, задумалъ выѣхать изъ Россіи, то Дюкъ-де-Ришелье принялъ заведеніе его подъ свое покровительство.

Когда въ 1813 году насъ взяли изъ пансіона, называвшагося уже Ришельевскимъ институтомъ, то мы застали отца нашего дбма. Онъ сильно страдалъ отъ своей раны. Тутъ мнѣ объявили, что осуществленіе царской милости пало на меня, такъ какъ изъ насъ троихъ братьевъ я наиболѣе подхожу къ возрасту для поступленія въ корпусъ (мнѣ было тогда двѣнадцать лѣтъ) и что черезъ годъ съ небольшимъ я буду отправленъ въ Петербургъ съ одною знакомой помѣщицей, которая должна отвезти туда свою дочь для опредѣленія въ Смольный монастырь. Какъ задумано, такъ и сдѣлано. Въ назначенный срокъ, меня отвезли къ Марьѣ Ивановнѣ Шкларевичъ; а вскорѣ за тѣмъ мы отправились. Путь по Бѣлорусскому тракту былъ чрезвычайно затруднителенъ. Дожди лились почти безпрестанно; болотные лѣса, а всего хуже бревенчатыя мостовыя, по которымъ экипажъ подвергался частымъ ломкамъ, заставлялъ насъ по цѣлому иногда дню не выходить изъ экипажа; мы успѣвали проѣзжать въ день не болѣе какъ по одной станціи и за тѣмъ останавливаться на ночлеги. На этихъ послѣднихъ, какъ бы для усугубленія мрачнаго настроенія духа, намъ разсказывали о бѣдствіяхъ недавняго еще бѣгства французовъ. Цѣлыя двѣ недѣли тащились мы такимъ образомъ до Петербурга, куда прибыли поздно вечеромъ и остановились у старыхъ знакомыхъ Марьи Ивановны, Бабкиныхъ. На другой день, послѣ утренняго завтрака, на которомъ присутствовалъ и самъ хозяинъ, въ красномъ мундирѣ и бѣлыхъ штанахъ (онъ служилъ при дворѣ и спѣшилъ къ своей должности), Марья Ивановна нарядила меня въ мундирчикъ Ришельевскаго института и повезла сперва къ моей старушкѣ-теткѣ, отъ нея къ военному министру, князю Горчакову, а затѣмъ въ Пажескій Корпусъ, гдѣ и сдала его директору. Меня тотчасъ повели на «верхъ».

Такимъ образомъ, прибывъ въ Петербургъ и проѣхавъ по немъ лишь нѣсколько улицъ, и то въ закрытомъ экипажѣ, Петербурга я вовсе не видѣлъ; къ тому же я былъ истомленъ и какъ бы придавленъ продолжительнымъ и мрачнымъ путемъ по Бѣлорусскому тракту. Въ этотъ же день солнце свѣтило ярко. Послѣ этого легко себѣ представить, какое впечатлѣніе на меня произвели огромныя, съ высокими потолками залы, черезъ которыя меня вели и гдѣ было почти пусто, такъ какъ въ это время пажи находились въ классахъ. Мой вожатый провелъ меня черезъ нѣсколько классныхъ комнатъ полныхъ учащимися и сдалъ инспектору классовъ. Это былъ высокій, толстый, сѣдой какъ лунь старикъ. Онъ раскрылъ передо мной французскую книгу, велѣлъ читать и, прослушавъ съ полстраницы, посадилъ меня между учениками сосѣдней комнаты; это быль пятый классъ. Вскорѣ затѣмъ звонъ колокольчика, возвѣстилъ окончаніе классовъ: всѣ собрались въ рекреаціонную залу «на разводъ», а послѣ развода съ крикомъ, гвалтомъ и перегоняя другъ друга бросились бѣжать въ садъ. Ко мнѣ подошли нѣсколько, одного со мной возраста, дѣтей, обласкали меня и въ саду, усадивъ на скамью, стали меня знакомить съ моимъ нрвымъ положеніемъ. Это меня очень радовало: все же я имѣлъ руководителей, все же былъ не какъ въ лѣсу. Но не надолго была эта радость: являются три новые господина постарше меня, нѣсколько иначе одѣтые, съ фуражками инаго цвѣта, чѣмъ у другихъ. (Въ тѣхъ же сюртукахъ, но съ полами, назадъ пристегнутыми, съ отвороченными воротниками и въ фуражкахъ вывороченыхъ на изнанку). Они разгоняютъ моихъ маленькихъ друзей, объявляютъ мнѣ, что они зубные врачи и присланы отъ начальства осмотрѣть мои зубы, дабы по нимъ опредѣлить, способенъ ли я къ военной службѣ. Не долго думая, два изъ нихъ схватили меня, одинъ за голову, другой за руки, а третій, вынувъ изъ кармана какой-то инструментъ и велѣвъ мнѣ раскрыть ротъ, принялся по зубамъ моимъ хозяйничать и вскорѣ дохозяйничался до крови. Я плакалъ, кричалъ; на мой крикъ прибѣжалъ дежурный по корпусу камеръ-пажъ. Догадавшись въ чемъ дѣло, онъ распекъ и разогналъ моихъ дантистовъ; главнаго изъ нихъ оставилъ «безъ обѣда», а двухъ его помощниковъ безъ «жаркаго и пирожнаго». По удаленіи моихъ мучителей прежніе добрые мальчики не замедлили ко мнѣ возвратиться. Они меня успокоивали; они говорили, что это не болѣе какъ шутка, не болѣе какъ «испытаніе», да и испытаніе-то это обошлось мнѣ еще дешево: съ другими «новенькими» и не то бывало. Вонъ, напримѣръ, съ Сенъ-Лораномъ: того судомъ судили за какую-то будто бы неисправность въ его бумагахъ и приговорили опустить въ боченкѣ съ лѣстницы! Такъ и сдѣлали: заранѣе приготовивъ что было нужно, судьи уложили его въ боченокъ, обмотавъ прежде голову полотенцемъ, боченокъ заколотили и, при крикахъ ура!, скатили съ деревянной лѣстницы, что ведетъ въ нижній этажъ, т.-е. въ первое отдѣленіе.

Вскорѣ однакожъ я освоился съ моей обстановкой, не вдругъ конечно. Меня оставили въ покоѣ; находились еще безсердечные шалуны, готовые «пошпиговать» новичка, но сперва я всегда находилъ защитниковъ, а потомъ и самъ храбро отбивался и не давалъ себя въ обиду.

Спустя нѣсколько времени, я совсѣмъ привыкъ къ своей новой жизни, а одно обстоятельство не только заставило моихъ сверстниковъ меня полюбить, но и обратило ко мнѣ всеобщее доброе расположеніе. Прежде надо сказать, что въ корпусѣ я уже засталъ хоръ духовнаго пѣнія, составленный изъ голосовъ 15 или 18, подъ регентствомъ старшаго изъ князей Гагариныхъ Павла. Черезъ десять дней по моемъ вступленіи въ корпусъ, именно въ день храмоваго праздника нашей церкви, пѣніе у обѣдни отправлялось не домашними однакожъ пѣвчими, а приглашенъ былъ для этого лучшій въ то время въ столицѣ хоръ пѣвчихъ А. М. Дубенскаго. До этого времени я никогда не слыхалъ музыки, не имѣлъ понятія о томъ что такое сочетаніе звуковъ, но съ той поры непрерывная струя гармоніи не покидала моей головы. Въ Воскресеніе той же недѣли, когда пажи были въ роспускѣ по домамъ, я уединился въ пустой рекреаціонной залѣ. Недавно слышанное мною хотѣло чѣмъ-нибудь выразиться, и я до того забылся, что и не слыхалъ, какъ меня подслушали. Узналъ про это Павелъ Гагаринъ и завербовалъ меня въ свой хоръ. Съ тѣхъ поръ я сдѣлался общимъ любимцемъ, сталъ еще смѣлѣе и какъ бы выбрался изъ лѣсу на просторъ.

Теперь, на такомъ далекомъ, по времени, разстояніи, недостатки въ тогдашнемъ устройствѣ Пажескаго Корпуса и въ заведенныхъ въ немъ порядкахъ становятся виднѣе. Начать съ помѣщенія. По части дортуаровъ одно изъ четырехъ"отдѣленій" личнаго состава воспитанниковъ занимало огромную залу, въ два свѣта, аршинъ пятнадцать, если не болѣе, вышиною; спальныя же комнаты прочихъ «отдѣленій» были на половину ниже; почти во всѣхъ нихъ живописные превосходной кисти плафоны, на большой части которыхъ краски сохранились во всей свѣжести. Все это могло бы еще сойти съ рукъ, но вотъ въ чемъ несообразность: сюжеты всѣхъ этихъ картинъ заимствованы изъ Миѳологіи, съ изображеніемъ фигуръ почти голыхъ, и это въ спальняхъ учебнаго заведенія. Непонятно, какъ такая аномалія не бросилась въ глаза такимъ ученымъ людямъ, какъ Клингеръ, попечитель корпуса, и его директоръ Гогель, которому не чужды были трактаты о воспитаніи. Однажды графъ Коновницынъ, заступившій мѣсто Клингера, въ сопровожденіи директора и инспектора классовъ, вошелъ къ намъ въ классъ, когда каѳедру занималъ профессоръ Русской словесности Бутырскій. Какъ только графъ показался въ дверяхъ, Бутырскій, желавшій блеснуть декламаціей своихъ учениковъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ловко польстить герою Отечественной войны, заставилъ Якова Ростовцева прочесть нѣсколько строфъ изъ поэмы «Пѣвецъ въ станѣ Русскихъ воиновъ». Графъ слушалъ; когда дошло до стиховъ:

«О всемогущее вино,

Веселіе героя!»

графъ сдѣлалъ строгое замѣчаніе на неумѣстность восхваленія вину въ учебномъ заведеніи. Какъ видно, графъ Коновницынъ серьезно смотрѣлъ на нравственную сторону воспитанія; какимъ же образомъ онъ не обратилъ вниманія на плафоны въ дортуарахъ?

Кромѣ самого Государя, высшихъ надъ Пажескимъ Корпусомъ властей не было; а государь Александръ Павловичъ никогда въ этомъ корпусѣ не бывалъ.

Относительно пищи тотъ же недостатокъ, или вѣрнѣе сказать, излишество: насъ кормили слишкомъ жирно. Кто теперь повѣритъ, что къ обѣду и ужину подавалось по пяти блюдъ, и сверхъ того три раза въ недѣлю подавались пироги, а между тѣмъ чаю вовсе не полагалось. Вмѣсто чаю мы получали по такъ называемому франзолю, а чай допускалось каждому имѣть свой. Изъ этого выходило щекотливое не равенство между товарищами: иной бѣднякъ (а ихъ было немало) грызъ свой сухой франзоль, въ то время какъ его застольному сосѣду сервировался комфортабельный утренній завтракъ.