Как я попал в декабристы и что за тем последовало (Гангеблов) — ДО

КАКЪ Я ПОПАЛЪ ВЪ ДЕКАБРИСТЫ И ЧТО ЗА ТѢМЪ ПОСЛѢДОВАЛО.

«Нѣтъ предмета болѣе достойнаго вниманія, какъ знакомство съ внутреннимъ бытомъ каждаго мыслящаго человѣка, даже и ничѣмъ не отличившагося на общественномъ поприщѣ». Пироговъ.

Недавно мнѣ понадобилось навести справку въ одномъ давнишнемъ тяжебномъ дѣлѣ. Когда я рылся въ старомъ бумажномъ хламѣ, мнѣ попалась небольшая тетрадь, покрытая пожелтѣлыми чернилами и исписанная моей рукою, но рукой еще молодою, твердымъ почеркомъ. Оказалось, что это та тетрадь, въ которую на мѣстѣ моей ссылки, шестьдесятъ лѣтъ тому назадъ, я занесъ мои воспоминанія о той тревожной эпохѣ, которая переломила жизнь мою на-двое. Воспоминанія эти были тогда у меня совершенно свѣжи, какъ по недавности происшествій, къ которымъ они относились, такъ и потому, что въ продолженіи двухъ-недѣльнаго переѣзда отъ Петербурга до мѣста ссылки, въ моей памяти то и дѣло проносились цѣлыя вереницы недавнихъ еще событій. По выходѣ въ отставку въ 1832 году, я водворился въ деревнѣ, гдѣ я чаялъ свободно вздохнуть и успокоиться. Вмѣсто этого, я встрѣтилъ такую массу хлопотъ и непріятностей, что мнѣ было не до воспоминаній о минувшемъ, и рукопись мою я положилъ подъ спудъ; но куда именно я ее спряталъ, вспомнить не могъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ того два раза пытался я тетрадь эту отыскать, но безуспѣшно. Такъ я и остался при томъ, что моя тетрадь совсѣмъ затерялась, и о ней почти забылъ.

Послѣ этого понятно, какъ для меня радостна была эта находка и съ какимъ нетерпѣніемъ я на нее накинулся и ее прочелъ! Къ ея автору и не могъ, конечно, отнестись иначе, какъ совершенно объективно, какъ къ лицу постороннему, котораго когда-то давно, очень давно я зналъ; не менѣе тоги сердце мое болѣзненно сжалось, когда и перевернулъ послѣдній листокъ рукописи. Такъ-то безплодно протекли мои дни! подумалъ я. Вотъ я уже переживаю 85-й годъ моей жизни, а никому ни себѣ, ни обществу людей не принесъ я пользы ни на іоту! И отчего? Отъ одного неосторожнаго слова, отъ одной минуты ложнаго стыда, отъ слѣпой довѣрчивости къ людямъ, отъ вѣтренной надежды, что еще успѣю поправить испорченное дѣло. А жаль, молодой человѣкъ, тогдашній я, по своимъ врожденнымъ качествамъ могъ бы претендовать на лучшую участь: въ немъ много было добрыхъ задатковъ. Въ этомъ трудно усомниться, выслушивая его тогдашнюю исповѣдь самому себѣ. Конечно, свои записки онъ велъ собственно для себя, не думая когда-либо предать ихъ гласности: въ то время о декабризмѣ не только говорить, но и подумать было страшно. Да и погибъ-то онъ отчего, какъ не отъ тѣхъ же добрыхъ качествъ! Онъ не выдержалъ, онъ разразился злобой и негодованіемъ, когда ему съумѣли воочію доказать вѣроломство противъ него его товарищей. Надо думать, что они, какъ «люди умные», держались ученія: цѣль оправдываетъ средства. Въ такомъ случаѣ они, конечно, правы.

Впечатлѣніе, произведенное на умы декабрьскими событіями, долго не ослабѣвало въ обществѣ; на декабриста, къ какой бы онъ категоріи ни принадлежалъ, смотрѣли какъ на какого-то полубога. А между тѣмъ, сколько между этими полубогами можно было встрѣтить посредственностей, менѣе чѣмъ посредственностей! Съ инымъ не успѣешь двухъ словъ сказать, чтобы не подивиться: какъ этотъ человѣкъ могъ попасть въ такую среду. О, сколько разочарованій испытало бы Русское общество, еслибъ архивы Слѣдственной Коммиссіи по декабрьскому дѣлу сдѣлались общедоступны! Положимъ, такіе господа приняты были въ тайное общество лишь для увеличенія его грубой физической силы; но сила эта, вербовалась ли она въ услуженіе тѣмъ только изъ фанатиковъ своей идеи, которые безъ задней, мысли мечтали быть работниками на благо (какъ они думали) человѣчества, или на нее., на эту силу, иные изъ вожаковъ декабризма разсчитывали какъ на орудіе своихъ личныхъ, корыстныхъ цѣлей? Да, были и такіе. Даже главный изъ понесшихъ высшую кару заговорщиковъ не свободенъ былъ отъ такой слабости: онъ имѣлъ заранѣе въ виду отдать на жертву одного изъ своихъ соумышленниковъ ради своей личной безопасности. Я говорю это не на вѣтеръ; я это слышалъ, какъ далѣе будетъ видно, изъ устъ самой заранѣе намѣченной жертвы.

Взглянувъ на подпись моей статьи, читатель можетъ быть подумаетъ: «И охота этимъ господамъ, нигдѣ и ничѣмъ не заявившимъ о своемъ существованіи, охота имъ навязывать публикѣ свои какія-то воспоминаніи! Кому они нужны?» Это такъ; въ самомъ дѣлѣ я задумалъ напечатать мои записки исключительно въ видахъ моего личнаго интереса, и это вотъ почему: еслибъ исторію, мною разсказанную составить лишь но документамъ Слѣдственной Коммиссіи, т. е. по однимъ голымъ фактамъ, безъ вниманія къ тѣмъ невольнымъ побужденіямъ, кои выдвинули факты эти наружу, то мое поведеніе во время слѣдствія представится всесторонне-предосудительнымъ, не заслуживающимъ никакого снисхожденія: но съ тѣхъ поръ какъ въ печати стали появляться свѣдѣнія о декабристахъ, я порывался заговорить и о себѣ. У меня не стало на это рѣшимости, такъ какъ я не имѣлъ твердаго руководства для моего разсказа, ибо по прошествіи слишкомъ сорока пяти лѣтъ со времени изчезновенія моей рукописи, многое могло вылетѣть изъ моей памяти. Между тѣмъ мысль, что послѣ моей смерти, вѣроятно уже недалекой, некому будетъ за меня ходатайствовать, меня тяготила. Теперь же, когда тетрадь моя отыскалась, да будетъ она моимъ защитникомъ, моимъ адвокатомъ!

Наибольшій и, смѣю сказать, несомнѣнный интересъ настоящаго разсказа представляетъ вторая его глава. Въ одномъ изъ эпизодовъ этой главы выступаютъ нѣкоторыя черты великаго характера императора Николая, и выступаютъ тѣмъ явственнѣе, что онѣ вызваны были дѣломъ, относительно маловажнымъ, именно, по поводу виновности не болѣе какъ оберъ-офицера. Первая глава служитъ второй главѣ только какъ бы иллюстраціей и знакомитъ читателя съ пишущимъ, что далеко не лишнее тамъ, гдѣ этотъ послѣдній вмѣстѣ съ тѣмъ и дѣйствующее лицо въ его повѣствованіи. Въ третьей главѣ среди нѣсколькихъ походныхъ замѣтокъ, приводятся случаи моихъ встрѣчъ съ декабристами въ Закавказскомъ краѣ.

Меня будетъ счастливить мысль, что иной отецъ семейства, прослушавъ мою повѣсть, призадумается надъ воспитаніемъ своего сына.

Изъ памяти. Пажемъ. — Камерпажемъ. — Въ гвардіи.

Въ сраженіи подъ Бауценомъ мой отецъ былъ тяжело раненъ. Государь Александръ Павловичъ тотчасъ послалъ къ нему спросить, чего онъ желаетъ. Раненый пожелалъ, чтобы одинъ изъ его сыновей былъ принятъ въ пажи. Черезъ годъ съ небольшимъ я былъ представленъ къ мѣсту моего назначенія.

Въ то время Пажескій корпусъ былъ не то, чѣмъ онъ сталъ съ воцареніемъ императора Николая, и потому нѣсколько словъ объ этомъ учебномъ заведеніи не будутъ излишни.

Личный составъ корпуса состоялъ изъ четырехъ «отдѣленіи» пажей отъ 35 до 40 воспитанниковъ въ каждомъ отдѣленіи. Отдѣленіями завѣдывали штабъ-офицеры, которымъ не было присвоено названія, отвѣчающаго ихъ обязанностямъ. Хотя они и носили военный мундиръ, но въ фрунтовомъ обученіи пажей вовсе не участвовали: этимъ дѣломъ завѣдывалъ старшій ихъ нихъ, начальникъ особаго, камерпажескаго отдѣленія. Всѣ эти ближайшіе начальники были люди конечно благонамѣренные, но по степени своего образованія не могли вполнѣ отвѣчать той роли, которую на себя приняли: они слѣдили за внѣш ними порядками корпусной жизни и только; они не заводили съ воспитанникомъ рѣчи о томъ, что ожидаетъ его за порогомъ школы, не интересовались его наклонностями, не заглядывали въ тѣ книги, которыя видѣли въ его рукахъ, да еслибъ и заглянули въ иную изъ нихъ, то едва ли бы сумѣли опредѣлить, на сколько книга эта полезна или вредна. Отсутствіе такого контроля отозвалось весьма печальнымъ событіемъ, о которомъ будетъ говорено далѣе.

Учебная часть страдала едва ли не большими недостатками. Ни одинъ изъ учителей не умѣлъ представить свою науку въ достойномъ ея видѣ и внушить къ ней уваженіе. Методъ изученія заключался въ тупомъ долбленіи наизустъ; о какомъ нибудь приложеніи къ практикѣ и намеку не было. Въ, одинъ изъ каникулярныхъ дней, весь второй классъ (Пажеской) отправлялся съ учителемъ ситуаціоннаго рисованія и при одномъ изъ «надзирателей», на Гутуевъ островъ, для геодезической практики; да и тутъ, дѣломъ занимались пажи не болѣе часовъ двухъ, остальное время гуляли въ разбродъ по острову и обѣдали въ мѣстномъ трактирѣ. Въ залѣ, гдѣ помѣщался камерпажескій классъ, отгороженъ былъ рѣшеткою большой накрытый клеенкой столъ съ Фортификаціонными моделями. Рѣшетка эта была заперта на ключъ; за все то время, что я былъ въ корпусѣ, мы только по слуху знали, что подъ клеенкой хранятся модели. А потому, за весьма и весьма малыми исключеніями, всѣ учились не для того, чтобъ знать что нибудь, а для того, чтобы выйти въ офицеры. Хуже всѣхъ предметовъ преподавалась Исторія: это было лишь сухое перечисленіе фактовъ, безъ упоминанія о нравахъ, цивилизаціи, торговлѣ и прочихъ проявленіяхъ народной жизни. Къ тому же насъ учили только Русской и Древней Исторіи; объ Исторіи Среднихъ Вѣковъ и Исторіи новѣйшей мы и не слышали. Объяснить это можно развѣ тѣмъ только, что находили достаточнымъ, если мы будемъ настолько свѣдущи въ Исторіи, чтобъ судить о произведеніяхъ искусствъ, такъ какъ сюжеты для нихъ черпались въ то время преимущественно изъ древняго міра.

Эти недостатки въ жизни Пажескаго корпуса какъ бы усиливались излишествами съ другихъ сторонъ; дортуары не отличались тѣмъ приспособленіемъ къ цѣли, какъ въ другихъ учебныхъ заведеніяхъ: въ нихъ еще оставались призраки великолѣпія дворца графа. Воронцова, превосходно росписанные плафоны съ сюжетами изъ миѳологіи. Съ тѣмъ вмѣстѣ кормили пажей слишкомъ жирно: кто теперь повѣритъ, что къ обѣду и къ ужину подавалось по пяти блюдъ?

Вотъ почему оба великіе князя смотрѣли на камерпажей какъ на людей избалованныхъ, и когда наставало время выпуска изъ корпуса, то великіе князья принимали ихъ въ свои полки крайне неохотно. Не смотря на то, что камерпажу предоставлялось право свободнаго выбора мѣста служенія, великіе князья то полу-шутя, то полу-серьезно, грозили камерпажамъ своимъ неблаговоленіемъ и прямо объявляли имъ, чтобъ никто изъ нихъ не смѣлъ выходить въ тѣ полки, которые состояли подъ ихъ начальствомъ. Въ нашъ выпускъ Николай Павловичъ соизволилъ однакожъ сдѣлать два исключенія. Однажды, при какомъ-то торжественномъ обѣдѣ во дворцѣ, какъ только встали изъ-за стола, великій князь, повернувшись къ намъ, камерпажамъ, началъ было повторять свои угрозы; но, замѣтивъ меня, сказалъ: «Да, вѣдь ты служилъ при женѣ? Въ такомъ случаѣ приглашаю къ себѣ въ Измайловскій»; а за тѣмъ, увидѣвъ стоявшаго рядомъ со мною графа Ламсдорфа (сына бывшаго его воспитателя), прибавилъ «И тебя, Ламсдорфъ, тоже; больше никого, всѣмъ своимъ объявите!»

Дабы очертить настроеніе духа того общества, въ которое предстояло вступить мнѣ и моему товарищу, разскажу обо одномъ происшествіи, которое надѣлало немало шуму въ столицѣ и тревоги въ царскомъ семействѣ.

Императрица Марія Ѳеодоровна и великая княгиня проводили лѣто въ Павловскѣ, въ этомъ счастливомъ уголкѣ, гдѣ все красовалось изяществомъ и тонкимъ вкусомъ, гдѣ все дышало веселіемъ, довольствомъ и полнѣйшимъ спокойствіемъ подъ обаяніемъ царственной хозяйки. По предъ концомъ сезона общее счастіе это было неожиданно нарушено вѣстями изъ столицы: пріѣхалъ оттуда великій князь Николай Павловичъ, и все забѣгало, засуетилось. Самъ великій князь, видимо сильно озабоченный, то и дѣло быстрыми шагами переходилъ по верхней галлереѣ, со своей и своей супруги половины, на половину императрицы. Государыня не показывалась изъ своихъ покоевъ, и говорили, что она въ слезахъ. Первое что дошло до насъ о причинѣ этого переполоха былъ слухъ, что Измайловскій полкъ взбунтовался. Новость эта не могла быть поразительной послѣ такъ еще недавняго бунта Семеновскаго полка. Вскорѣ однакожъ узнали, что первый слухъ дошелъ въ преувеличенномъ видѣ: одни лишь офицеры названнаго полка заявили себя недовольными и стали, всѣ поочередно, подавать въ отставку. Впослѣдствіи, когда я былъ уже офицеромъ этого полка? про эту исторію мнѣ разсказывали такъ. Великій князь Николай Павловичъ производилъ репетицію «развода». Онъ остался очень недоволенъ маршировкой офицеровъ и, садясь въ дрожки по окончаніи ученья, сказалъ полковому командиру ген. Мартынову: «Людей распустите, а у гг. офицеровъ уровняйте шагъ». Мартыновъ такъ и сдѣлалъ: батальонъ отпустилъ въ казармы, а офицеровъ, разставивъ на взводныя дистанціи, сталъ водить взадъ и впередъ. Офицеры обидѣлись. Прямо съ ученья они собрались въ дежурной комнатѣ и, послѣ недолгихъ преній по поводу кукольной, какъ они выражались, комедіи, мысль о выходѣ всѣмъ изъ службы единодушно была принята, и тутъ же брошенъ жребій, кому начинать и въ какомъ порядкѣ слѣдовать въ осуществленіи этой мысли. Два первыя прошенія объ отставкѣ были поданы въ тотъ же день. Надо замѣтить, что Государь въ это время находился за-границей. Подано уже было три пары такихъ прошеній, а четвертая готова была сдѣлать тоже, какъ полковой командиръ пригласилъ къ себѣ общество офицеровъ и, сквозь слезы, торжественно предъ ними извинился, сказавъ, что онъ не совсѣмъ понялъ приказаніе великаго князя.

Такъ окончилась эта исторія, а съ тѣмъ вмѣстѣ водворилось и спокойствіе въ Павловскѣ. Вскорѣ дворъ переѣхалъ въ Петербургъ, а. затѣмъ у насъ въ корпусѣ начались экзамены.

Когда Ламсдорфъ и я явились къ полковому командиру Измайловскаго полка, то насъ размѣстили по разнымъ ротамъ, причемъ я присоединился къ артели братьевъ Бутовскихъ. Вообще мы не могли нахвалиться любезнымъ пріемомъ со стороны общества офицеровъ. Словомъ сказать, мы вступили на новый путь при самой благопріятной обстановкѣ. Но вскорѣ намъ стало замѣтно, что полкъ далеко неспокоенъ: солдаты, хотя и исполняли требованія дисциплины, но покорялись ей съ нескрываемымъ пренебреженіемъ и на офицеровъ смотрѣли свысока, насмѣшливо. Для насъ, новичковъ, такое положеніе не совсѣмъ было понятно; но нельзя было не замѣтить озабоченности, особливо ротныхъ командировъ: случались такія выходки со стороны подчиненныхъ, которыя ясно указывали на сознаніе этими послѣдними своей силы. Для примѣра разскажу одинъ такой случай. До выступленія въ походъ оставалось лишь нѣсколько дней; ни ученій, ни разводовъ съ церемоніей не дѣлалось: разводы производились по домашнему, т.-е. прямо изъ казармы по карауламъ. Однажды нашъ батальонъ, долженствовавшій въ тотъ день занять караулы, былъ выстроенъ вдоль боковаго фасада Гарновскаго дома и стоялъ вольно въ ожиданіи своего полковника; а мы, офицеры, сойдясь шагахъ въ двадцати передъ фрунтомъ, весело разговаривали. Показался со стороны казармъ высокаго роста старый гренадеръ перваго батальона, въ шинели и фуражкѣ. Вмѣсто того чтобы обойти стороной, онъ направился на интервалъ между нами и фрунтомъ батальона, и когда съ нами поравнялся, то обратился къ батальону и громко скомандовалъ: Смирно! Батальонъ смолкъ и сталъ «смирно», какъ бы по командѣ своего полковника. «Здорово ребята!» крикнулъ гренадеръ. «Здравія желаемъ!» грянулъ батальонъ, и вслѣдъ за тѣмъ по всему строю раздался хохотъ. Гренадеръ повернулся и пошелъ своей дорогой, какъ ни въ чемъ не бывало, и никто изъ офицеровъ, даромъ что всѣ они были сильно поражены такою дерзостью, никто изъ нихъ не тронулся съ мѣста, чтобъ остановить наглеца. Видно, начальство потеряло почву подъ собой.

Изъ чего же возникло и чѣмъ поддерживалось между нижними чинами, такое мятежническое настроеніе? Причинъ тому и другому много: Семеновскій бунтъ, общая подача прошеній объ отставкѣ Измайловскихъ офицеровъ (о чемъ не могъ не проникнуть слухъ въ массу полка), затѣмъ насильственная смерть лейбъ-егерскаго капитана Батурина, незадолго до того зарѣзаннаго въ казармѣ рядовымъ своей роты, — такихъ небывалыхъ дотолѣ фактовъ слишкомъ достаточно, чтобы произвести болѣе или менѣе глубокое впечатлѣніе. Поддерживалось же и развивалось впечатлѣніе это, благодаря изобрѣтенію одного, какъ слышно было, изъ начальниковъ гвардейскихъ дивизій, не знаю только котораго изъ нихъ, барона Розена или Потемкина. Дѣло вотъ въ чемъ. Государь Александръ Павловичъ каждый день дѣлалъ прогулки то пѣшкомъ, то въ дрожкахъ или санкахъ, всегда одинъ одинешинекъ (если не считать его кучера Ильи). На этихъ прогулкахъ Государю случалось встрѣчать солдатъ въ нетрезвомъ видѣ. Такой безпорядокъ не оставался, конечно, безъ замѣчаній начальству. Начальство, изыскивая средства, которыя поставили бы солдатъ въ невозможность шататься по городу пьяными, возъимѣло несчастную мысль завести кабаки по полкамъ, по одному въ каждой ротной артели. На первый взглядъ, ничего придумать лучше было нельзя: солдатъ не пойдетъ пить въ городской кабакъ уже и потому, что въ артели вино продавалось дешевлѣ; да и напиваться ему у себя дома было свободнѣе, а охмѣлѣетъ, изъ казармы его не выпустятъ. Цѣль начальства, стало быть, достигнута. Но каковы же оказались послѣдствія этой мѣры! Солдаты, ничѣмъ не стѣсняемые, сходились на выпивки цѣлыми сборищами, а гдѣ сборище — тамъ и толки, особливо «подъ чаркой». Понятно, о чемъ охотнѣе всего толковали эти, подогрѣтые винными парами, грубые, недовольные умы, затронутые къ тому же прежними примѣрами открытаго протеста. Вотъ главная причина того, что разшатанная дисциплина дошла до своевольства. Очень можетъ быть, что такому опасному положенію способствовалъ и инспекторскій смотръ барона Розена. На этомъ смотру одна изъ ротъ (капитана Литвинова) жаловалась на своего ротнаго командира, чего въ памяти полка не представлялось примѣра. Заведя «справа и слѣва» роту вокругъ себя, Розенъ выслушалъ людей и говорилъ съ ними очень долго. О чемъ у нихъ шла рѣчь, осталось неизвѣстнымъ. У Литвинова послѣ того рота, однакожъ, отнята не была, а также и со стороны солдатъ никто не былъ отмѣченъ, какъ зачинщикъ жалобы; но затѣмъ возбужденіе въ массѣ полка не только не затихло, но, казалось, еще усилилось.

Не трудно угадать, чѣмъ бы разрѣшилось такое положеніе вещей, еслибъ въ жизни солдата не послѣдовала крутая перемѣна: выступили въ походъ. Усталость послѣ двадцати-верстнаго и болѣе, въ полной аммуниціи, «перехода», закрытіе домашнихъ кабаковъ, а съ ними и сходокъ для праздныхъ пересудовъ; съ другой стороны свойственныя простому человѣку развлеченія (пѣсенники, шуты и неистощимыя росказни «о своей сторонѣ», о сельскихъ на родинѣ угощеніяхъ, росказни, на которыя солдатъ особенно падокъ), все это вмѣстѣ волшебно дѣйствовало на успокоеніе умовъ: не успѣли мы дойти до Бѣжаницъ, гдѣ должны были встрѣтиться съ Государемъ, возвращавшимся изъ-за границы, какъ уже люди стали неузнаваемы.

Въ Бѣжаницахъ дѣло такого успокоенія едва однакожъ не пострадало, благодаря безтактности офицеровъ. Для встрѣчи Государя полкъ рано утромъ выведенъ былъ на площадь и построенъ въ колонны. Отняли вольно. Между офицерами рѣчь зашла объ обращеніи съ нижними чинами; одни держались того мнѣнія, что путемъ внушенія и убѣжденія приличнѣе всего вести солдата къ сознанію его долга, ни сколько ни нарушая дисциплины; другіе (въ томъ числѣ и мой соартельщикъ А. Бутовскій), защищали старую рутину: они утверждали, что едино Iвенный въ этомъ отношеніи стимулъ, это — палка и что безъ палки съ солдатомъ ничего не подѣлаешь. Эти разсужденія не замедлили перейти въ споръ, споръ жаркій и настолько громкій, что близъ стоящій батальонъ могъ его слышать и въ самомъ дѣлѣ слышалъ; разумѣется, люди этого батальона узнали при этомъ много такого, отъ чего дисциплина не могла быть въ выигрышѣ. Къ счастію, въ самый разгаръ спора, дали знать, что Государь уже близко…

Государь, сѣвъ на лошадь, подскакалъ къ колоннамъ и сталъ ихъ объѣзжать кругомъ; съ людьми нѣсколько разъ здоровался, офицерамъ — ни слова! Лицо его было гнѣвно. Во время объѣзда онъ не переставалъ горячо говорить полковому командиру, за нимъ слѣдовавшему; въ его голосѣ слышался выговоръ. Мнѣ удалось, когда онъ проѣзжалъ мимо меня, уловить слѣдующія слова «....передъ взводомъ, а суются дѣлить Европу». Надо думать, что пропущенныя мною слова были… Не умѣютъ порядочно пройти, или что-нибудь въ этомъ родѣ. Ясно, что Государь говорилъ объ офицерахъ. Пропустивъ мимо себя полкъ церемоніальнымъ маршемъ и поблагодаривъ людей, Государь тотчасъ сѣлъ въ коляску и уѣхалъ. Какъ послѣ намъ стало извѣстно, не съ однимъ нашимъ полкомъ обошелся онъ такъ сурово: съ другими полками было тоже, или почти тоже.

Вообще походомъ я скучалъ. Я не находилъ удовлетворенія моимъ наклонностямъ въ нашей артели, гдѣ думали только о томъ, чтобы хорошо поѣсть; время проводили или въ праздности или въ пошлой болтовнѣ. Это все бы еще ничего, такъ какъ я не зналъ о составѣ другихъ офицерскихъ артелей и не могъ дѣлать сравненій; но я не могъ хладнокровно смотрѣть, какъ старшій Бутовскій, Алексѣй, третируетъ своего брата Петра, моего соученика по Ришельевскому институту; а между тѣмъ Петръ былъ человѣкъ смирный, богобоязливый и рабски покорный своему брату. Разъ какъ-то, изъ-за какого то пустяка, и то совершенно напрасно, онъ набросился на Петра. Я не вытерпѣлъ, за него вступился, наговорилъ Алексѣю такихъ вещей, которыя для его самолюбія не могли быть лестны, и мы съ нимъ разсорились. На другой день я отправился въ Сѣнно и перепросился въ другую роту, въ артель двухъ братьевъ Семеновыхъ, Михаила и Николая, а съ тѣмъ вмѣстѣ и Ивана Ивановича Богдановича. Этотъ послѣдній давно уже зазывалъ меня въ свой кружокъ. Прямо изъ Сѣнно я пріѣхалъ къ нимъ.

Самый уже пріемъ со стороны моихъ новыхъ товарищей меня обворожилъ, а за тѣмъ, на первыхъ же порахъ я увидѣлъ себя въ совсѣмъ другой сферѣ: золотая умѣренность, открытость обращенія, прелесть любопытныхъ и живыхъ бесѣдъ, къ тому жъ книги, краски, музыка, конечно на сколько это было возможно въ походѣ; словомъ, въ этомъ пріютѣ я нашелъ все чего алкалъ, на что откликнулись мои инстинкты. Съ тѣмъ вмѣстѣ я видѣлъ, что всѣ трое мои новые товарищи меня полюбили, и я полюбилъ ихъ отъ всей души. Весь остальной походъ до Вильны былъ для меня пріятнѣйшей прогулкой. Михаилъ Николаевичъ, даромъ что нѣсколькими годами моложе своего брата, обладалъ характеромъ вполнѣ установившимся; отъ своихъ правилъ онъ не отступалъ ни на шагъ и не позволялъ себѣ увлекаться въ какія нибудь крайности. Къ самому себѣ онъ былъ особенно строгъ. Нерѣдко онъ, дружески надо мною подшучивая, замѣчалъ мнѣ, что я еще «не выкипятился», что я моложе моихъ лѣтъ. О людяхъ своей роты онъ заботился, какъ о своихъ дѣтяхъ. При тѣхъ же добрыхъ началахъ, братъ его Николай былъ другой человѣкъ. Смотрѣли онъ на вещи поверхностно. Къ тому же весь свой запасъ мышленія онъ ограничилъ съ одной стороны вѣкомъ Людовика XIV, съ другой Волтеромъ и Руссо. Онъ особенно любилъ Буало, зналъ наизустъ его Art Poétique, его Le Lutrin и нѣсколько сатиръ. Въ Петербургѣ у него оставалась библіотека, въ которой первое мѣсто занимали полныя сочиненія названныхъ писателей. Не смотря на такую замкнутость его воззрѣній, я много обязанъ Николаю Николаевичу: до сближенія съ нимъ, произведенія чисто литературныя — романы, poésies и т. п. я считалъ слишкомъ достаточными для моего умственнаго обихода; онъ же открылъ мнѣ новый міръ, міръ дѣятельности мысли,

Третій мой товарищъ И. И. Богдановичъ, при отличныхъ свойствахъ души, отличался болѣзненною, можно сказать, впечатлительностью. Этотъ недостатокъ въ немъ выражался крайнею неровностью въ расположеніи духа: то онъ бывалъ привѣтливъ, уступчивъ, говорливъ и предавался самой задушевной веселости; то, безъ видимой причины, мрачно углублялся въ самого себя, во всѣхъ видѣлъ недоброжелателей, подозрѣвалъ противъ себя какіе-то замыслы. Такое непостоянство характера Богдановича не могло не отразиться и на моихъ съ нимъ отношеніяхъ: то мы были въ дружбѣ, то во «враждѣ» и, бывало, подолгу между собою не говорили. Съ другой стороны, для Богдановича весь міръ заключался въ его служебныхъ обязанностяхъ. Онъ отдавался имъ, не заглядывая по сторонамъ. Это его погубило впослѣдствіи. Четырнадцатаго Декабря, при чтеніи послѣдняго манифеста, когда произнесено было имя Николая, какъ императора, Богдановичъ прервалъ чтеца и возгласилъ «Константина». Но Богдановичъ не принадлежалъ къ политическому тайному обществу; онъ не зналъ и знать не хотѣлъ никакихъ незаконныхъ направленій. Онъ ни когда ничего не читалъ, хотя и обладалъ умомъ живымъ и логичнымъ; но тѣ клочки образованія, которые онъ вынесъ изъ Пажескаго корпуса, онъ, какъ только надѣлъ эполеты, закинулъ par dessus les mou lins. Еслибъ Богдановичъ зналъ, что тѣ, которые подъ предлогомъ законности заручили его на сторону Константина противъ Николая, въ сущности не хотѣли ни того ни другаго, онъ не попалъ бы въ западню. Онъ увидѣлъ, что далъ промахъ, но увидѣлъ только тогда уже, какъ его вспышку назвали измѣной. Не трудно угадать что за тѣмъ послѣдовало: совѣсть подняла бурю въ его сознаніи, а его мнительность довершила остальное. Утромъ 15 Декабря, когда распустили полкъ, простоявшій всю ночь въ ружьѣ, наготовѣ, Богдановичъ пришелъ къ себѣ на квартиру и тотчасъ услалъ куда-то своего Ѳедора. Когда тотъ вернулся, то нашелъ уже лишь бездыханный трупъ своего господина, на полу, въ лужѣ крови.... Но я забѣжалъ впередъ; возвращаюсь къ моему разсказу.

Стоянка гвардіи въ Бѣлоруссіи завершилась маневрами, которыми Государь остался совершенно доволенъ и принялъ небывалое дотолѣ приглашеніе своей гвардіи: откушать у нея хлѣба-соли. Пиръ былъ задуманъ широко и, должно быть, задуманъ задолго до его исполненія; припасы къ нему выписывались изъ дальнихъ мѣстъ, напр. вина изъ Риги, рыба изъ Астрахани и т. д. Столъ приготовлялся на тысячу особъ, для чего возвели галлерею, съ мѣстами въ ней, устроенными амфитеатромъ, такъ что Государь, занимая центръ онаго, былъ на виду у всѣхъ присутствовавшихъ. Едва успѣли усѣсться по мѣстамъ, раздалось хлопанье пробокъ. Государь, сказавъ: «Ruse contre ruse!» велѣлъ наполнить свой бокалъ и, вставъ, первый провозгласилъ тостъ въ честь гвардіи. Послѣ царскаго бокала, тосты не прерывались во весь обѣдъ. Натянутости не было никакой; всѣ говорили шумно, громко. Внѣ галлереи — другой громъ и шумъ: тамъ пировала вся гвардія, тамъ нѣсколько хоровъ музыки, пѣсенники, все это сливалось въ одинъ нестройный, но торжественный гулъ.

Предупредительности Государя въ произнесеніи тоста приписы вали особенное значеніе. У всѣхъ оставалось еще свѣжо въ памяти, съ какимъ нескрываемымъ гнѣвомъ Государь, на своемъ пути изъ за границы, встрѣчалъ гвардейскіе полки, и вдругъ такой рѣзкій поворотъ, такое неожиданное благоволеніе! Варьяцій на эту тему было много; говорили, что Государь смягчился и допустилъ позвать себя на обѣдъ, желая тѣмъ явить готовность свою къ забвенію стараго, къ нѣкотораго рода примиренію си своей гвардіей. Не менѣе толковъ возбуждала и догадка, кому первому вспала оригинальная мысль объ обѣдѣ? Одни приписывали ее Чернышову, другіе Бенкендорфу, а иные кому и повыше.... Этотъ вопросъ такъ и остался неразгаданнымъ.

Съ мѣста маневровъ гвардія двинулась къ Вильнѣ, гдѣ изъ нашего полка должны были занять квартиры полковой штабъ и первый батальонъ, а прочіе два батальона расположены были по окрестностямъ. Тутъ, къ великому моему сожалѣнію, мнѣ пришлось разстаться съ моими добрыми спутниками, такъ какъ всѣхъ прапорщиковъ прикомандировали къ первому батальону. Вильна, прекрасный городъ, не представлялъ однакожъ пріятной стоянки для Русскаго войска: Поляки смотрѣли на насъ изъ-подлобья и насъ чуждались. Поэтому я и мои новые соквартиранты большею частью не выходили изъ дому, не зная, чѣмъ занять свое время. Простоявъ въ Вильнѣ восемь мѣсяцевъ, гвардія выступила въ обратный путь. Походъ этотъ мы совершали чрезъ Остзейскій край, и ко времени Петергофскихъ празднествъ вся гвардія стянулась къ Петергофу, гдѣ, простоявъ нѣсколько дней, стала расходиться по своимъ квартирамъ, но не въ прежнемъ порядккѣ: до похода, полки въ полномъ своемъ составѣ помѣщались каждый въ своихъ Петербургскихъ казармахъ; по возвращеніи же изъ похода, въ Петербургъ вступали только по два батальона, а третій расквартировывался по окрестнымъ мѣстамъ; черезъ полгода его смѣнялъ другой батальонъ, а за тѣмъ въ свою очередь и третій. Мѣра эта, какъ говорили, принята была съ гигіеническою цѣлью: солдату такимъ образомъ предоставлялось періодически пользоваться сельскимъ воздухомъ и отдыхомъ отъ трудовъ гарнизонной службы. что при тогдашней двадцатипяти-лѣтней службѣ было большимъ облегченіемъ. Но вотъ, около этого же, помнится, времени, введенъ новый порядокъ и по другой части: капитанъ, при производствѣ въ полковники, не оставался продолжать службу въ томъ же полку, а переводился въ другой гвардейскій полкъ. При этомъ послѣднемъ нововведеніи, заботливость о здоровьѣ и отдыхѣ не могла конечно имѣть мѣсто, и потому въ мѣрѣ этой угадывали другую цѣль, именно ослабить товарищескую связь между Офицерами. Нѣтъ сомнѣнія, что таже мысль имѣла свою долю участія и въ первомъ случаѣ, но только относительно нижнихъ чиновъ, при новомъ расквартированіи гвардіи внѣ столицы.

Вслѣдствіе этого новаго порядка нашъ (третій) баталіонъ изъ-подъ Петергофа прямо перешелъ на «загородное расположеніе», при чемъ наша рота (М. Н. Семенова) заняла деревню Витину, а верстахъ въ пятнадцати оттуда остановился со взводомъ другой роты офицеръ, котораго назову Зетомъ. Съ нимъ я еще мало былъ знакомъ. Въ Витино Семеновъ перевезъ изъ города свое фортепіано, его братъ Николай прислалъ мнѣ книгъ; и мы зажили не дурно, не смотря на то, что насъ окружала страшная глушь.

Съ этого времени я началъ «читать». Первое что мнѣ попалось въ руки была знаменитая рѣчь Руссо о вліяніи наукъ и художествъ на правы. Книга эта мнѣ открыла необозримый просторъ для мысли; она поразила меня новизной и смѣлостью воззрѣній на ту степень искаженіи своей натуры, до какой, какъ вѣщалъ Руссо, дошелъ человѣкъ чрезъ лабиринтъ цивилизаціи. Разумѣется, всѣ положенія, всѣ выводы философа я принималъ на-вѣру и усвоивалъ безпрекословно, и это тѣмъ легче, что среди непрерывнаго для меня уединенія ничто изъ обыденной дѣйствительности не сильно было затмить тѣ идеи, которыя пламенными чертами напечатлѣвались въ моемъ воображеніи. Еслибъ мнѣ тогда понадобилось изобразить состояніе моего духа, я, конечно, выразился бы совсѣмъ иначе иди и вовсе не съумѣлъ бы выразиться; но теперь, на разстояніи слишкомъ шестидесяти лѣтъ, оно представляется мнѣ во всей своей наготѣ.

У себя, въ Витинѣ, обмѣниваться мыслями мнѣ было не съ кѣмъ, такъ какъ мой сожитель былъ человѣкъ вполнѣ положительный: онъ далеко не одобрялъ моихъ бредней и, что еще хуже, надъ ними подтрунивалъ, повторяя прежнее на мой счетъ замѣчаніе, что я еще не выкипятился, что мнѣ нужно еще поприглядѣться къ свѣту. Чѣмъ далѣе, чѣмъ болѣе я встрѣчалъ противорѣчій со стороны Семенова, тѣмъ больше, не смотря на мое глубокое къ нему уваженіе, я находилъ въ немъ неподготовленности и, наконецъ, неспособности къ обсужденію такихъ отвлеченностей.

Зетъ, нерѣдко навѣщавшій насъ, особливо въ началѣ загородной стоянки, оказался болѣе податливымъ на толки о предметѣ меня занимавшемъ; по когда между нами разговоръ начиналъ склоняться въ эту сторону, то оба они, Зетъ и Семеновъ, видимо старались его заминать. Однажды Зетъ мнѣ сказалъ: «И охота вамъ заводить съ Михайломъ Николаевичемъ рѣчь о подобныхъ вещахъ! Развѣ вы не видите, что онъ этого но любить?»

Общество Зета я находилъ очень пріятнымъ. Въ этомъ человѣкѣ мнѣ нравились безыскусственность, открытость въ обращеніи и логичность во взглядахъ. Первыя мои къ нему поѣздки развлекались отчасти игрою въ шахматы, а иногда и музыкой: Зетъ довольно виртуозно владѣлъ смычкомъ, безъ одушевленія впрочемъ. Но за тѣмъ мало-по-малу и шахматы, и музыка были забыты: разговоръ всегда находилъ пищу безъ натяжки, мысли какъ бы сами собой наводили на сюжеты, всегда интересные. Мой собесѣдникъ, при возбужденіи какого либо вопроса, приступалъ къ его толкованію прямо, безъ изворотовъ, не смотря на то, что воспитывался у оо. Іезуитовъ, гдѣ-то въ провинціи; напротивъ, онъ порицалъ порядки заведенные въ ихъ коллегіумахъ. Окончательное образованіе Зетъ получилъ въ одномъ изъ лучшихъ въ то время пансіоновъ Петербурга.

Въ моихъ бесѣдахъ съ Зетомъ я не во всемъ съ нимъ сходился; напримѣръ во взглядѣ его на искусства. Зетъ видѣлъ въ нихъ не болѣе какъ орудіе для празднаго развлеченія, почти какъ дѣтскую игрушку, но имѣющую прямаго вліянія на благосостояніе обществъ. Онъ говорилъ, что, въ массѣ человѣчества меньшинство, которому одному доступно эстетическое чувство, совершенно ничтожно по своей численности; что громадное большинство, можно сказать «все человѣчество», въ искусствахъ не можетъ знать толку, стало-быть въ нихъ не нуждается, такъ какъ оно слишкомъ подавлено заботами о своемъ матеріальномъ существованіи; что ежели, для того чтобы облагородить натуру человѣка, расширить его понятія, нужны примѣры или поученія, то не разумнѣе ли ихъ черпать прямо изъ самой природы, чѣмъ изъ произведеній искусствъ — подражаній ей болѣе или менѣе слабыхъ; что точно также было было бы разумнѣе, еслибъ устроенныя уже общества обращали свои силы, трудъ, время и богатства на положительныя пользы большинства людей, на облегченіе его «непрошеннаго» жалкаго существованія, чѣмъ тратить эти драгоцѣнныя силы на поощренія художествъ, въ угоду лишь самому ничтожному меньшинству; что, наконецъ, я, поклонникъ Руссо, впадаю въ противорѣчіе съ самимъ собою, восхваляя то, что женевскій мой оракулъ признаетъ пагубнымъ для истиннаго счастья людей.

Во всемъ этомъ я находилъ много правды. Меня особенно приводила въ смущеніе послѣдняя аргументація моего оппонента, какъ улика въ непослѣдовательности. Я уѣзжалъ отъ него недовольный самимъ собою; но за тѣмъ, впечатлѣнія, оставленныя во мнѣ каждымъ споромъ, ослабѣвали болѣе и болѣе и переходили опять въ убѣжденіе, что лишь одни эстетическія наслажденія способны вознаградить человѣка за то существованіе, которое Зетъ называлъ «непрошеннымъ». Въ томъ же родѣ Зетъ судилъ и о всѣхъ прочихъ предметахъ, напр. о театрѣ, но еще. строже. Сценическія представленія, говорилъ онъ, какъ подражаніе природѣ, еще болѣе должны быть отнесены къ числу праздныхъ и, на этотъ разъ, даже вредныхъ забавъ; въ нихъ встрѣчаются противорѣчія и чудовищныя несообразности, извращающія природу, вмѣсто того чтобъ заимствовать изъ нея красоту и гармонію. На сценѣ мысли и чувства выражаются самымъ неестественнымъ образомъ, стихами или, что еще смѣшнѣе, музыкой, даже при изображеніи предсмертныхъ мученій! Сверхъ того, сцена — школа двуличія. Намъ нужна лишь прямота, лишь правда, какъ въ частной, такъ и въ общественной жизни; а между тѣмъ артистъ натуживается, чтобъ казаться инымъ, чѣмъ онъ есть, значитъ — лжетъ, значитъ надуваетъ публику; это своего рода мошенничество и чѣмъ ловчѣе актеръ смошенничаетъ, тѣмъ и славы ему больше. Оттого-то Зетъ, когда мы перешли въ Петербургъ, въ спектаклѣ не бывалъ; я же хотя опять находилъ много правды въ его сужденіяхъ о театрѣ, не переставалъ увлекаться имъ по прежнему.