Болеслав Михайлович Маркевич (Флеров) — ДО

Front matter

Болеславъ Михайловичъ Маркевичъ

Полное собраніе сочиненій Б. М. Маркевича. С.-Петербургъ, 1885, одиннадцать томовъ. Съ портретомъ автора.

«Русскій вѣстник». — 1886. — № 3—4;

I.

Для характеристики писателя, для возсозданія его духовнаго образа и установленія исходной точки сужденія о немъ, имѣютъ необыкновенную важность свѣдѣнія о впечатлѣніяхъ дѣтскихъ и юношескихъ лѣтъ, о той обстановкѣ среди которой протекли годы подготовившіе основной складъ будущей художественной индивидуальности писателя. За нѣсколько мѣсяцевъ до своей кончины Б. М. Маркевичъ набросалъ рядъ воспоминаній о своемъ дѣтствѣ и первыхъ годахъ своей юности. Это какъ бы начало автобіографіи, и если съ одной стороны нужно искренно сожалѣть о томъ что автобіографія эта оборвалась едва успѣвъ начаться, то все же нельзя не признать за особо счастливую случайность что мы имѣемъ разказъ самого автора именно о ходѣ, направленіи и складѣ его духовнаго развитія.

Отецъ Болеслава Михайловича былъ страстный поклонникъ Пушкина. Съ ранняго дѣтства ребенокъ безпрерывно слышалъ имя поэта. Онъ не умѣлъ еще читать, какъ выучилъ уже наизусть, съ голоса матери, стихотвореніе Пушкина Птичка Божія. Отецъ, усѣвшись въ сумерки за фортепіано, подбиралъ аккорды и на мотивъ распѣваемой тогда во всей Россіи Тройки, пѣвалъ Пушкинскую Телѣгу Жизни. По девятому году, мальчику лопалась въ руки послѣдняя пѣснь Онѣегина, выходившаго отдѣльными книжками, по мѣрѣ написанныхъ главъ:

«Помню до сихъ поръ, какъ поражено было мое молодое существо музыкальною прелестію первыхъ прочтенныхъ мною строкъ;

Въ тѣ дни когда въ садахъ Лицея

Я безмятежно расцвѣталъ,

Читалъ охотно Апулея,

А Цицерона не читалъ;

Въ тѣ дни, въ таинственныхъ долинахъ,

Весной, при кликахъ лебединыхъ,

У водъ сіявшихъ въ тишинѣ…

«Эта музыкальность именно, — я слишкомъ былъ малъ, разумѣется, чтобъ имѣть возможность цѣнить то существенное что облекалось въ эти божественные звуки, — врѣзалась сразу въ мою память. За обѣдомъ, на удивленіе и смѣхъ отца моего и матери, я прочелъ наизусть эту первую строфу только-что появившейся восьмой главы.»

Въ десять лѣтъ мальчику дали «русскаго учителя». Это былъ Василій Григорьевичъ Юшковъ, тотъ самый Юшковъ который встрѣчается въ романахъ Четверть вѣка назадъ, Переломъ и Бездна, гдѣ онъ, по признанію самого автора, воспроизведенъ съ фотографическою вѣрностью. Въ то время Юшковъ былъ еще самъ молодой человѣкъ, лѣтъ 26 или 27.

«Это былъ чистѣйшій идеалистъ тѣхъ далекихъ временъ, воспитанный, въ свою очередь, на Жуковскомъ и вносившій въ жизнь, въ отношенія къ ученикамъ своимъ, всю ту какую-то женственную чистоту и нѣжность, ту нѣсколько сентиментальную мечтательность, которыми отличался его кумиръ, безсмертный творецъ Свѣтланы и Людмилы, какъ выражался Юшковъ. Уроки его быль для меня настолько же наслажденіемъ насколько мукою преисполняла меня нѣмецкая грамматика Гейнзіуса… Несмотря на свое личное пристрастіе къ Жуковскому (слезы буквально точились изъ глазъ его когда онъ читалъ, бывало, мнѣ подъ конецъ урока Эолову арфу: Владыко Морвены, жилъ въ дѣдовскомъ замкѣ могучій Ордалъ…), Василій Григорьевичъ признавалъ Пушкина не менѣе великимъ поэтомъ; рядомъ со Свѣтланою и Пѣвцомъ въ станѣ русскихъ воиновъ, онъ диктовалъ мнѣ, для выучки затѣмъ наизустъ, Вѣщаго Олега и Полтаву, изъ которой, впрочемъ, тщательно выключались имъ строки относящіяся до любовныхъ отношеній Мазепы къ Маріи, какъ менѣе интересное, пояснялъ онъ. Онъ такъ былъ чистъ душой что помимо руководившихъ его очевидно при этомъ соображеній, что объ этомъ рано знать двѣнадцатилѣтнему мальчику, самъ, надо полагать, краснѣлъ когда попадались ему на глаза подобныя мѣста въ книгахъ…»

Чрезвычайно характеренъ для ученика и для учителя небольшой случай на урокѣ русскаго языка. Дѣло шло объ исправленіи орѳографическихъ ошибокъ, намѣренно внесенныхъ въ напечатанный текстъ книги для упражненій:

«Въ книгѣ была, между прочимъ, фраза: въ рощѣ поэтъ соловей. Я очень хорошо понималъ что здѣсь шла рѣчь о пѣніи и что поэтому слѣдуетъ поставить третье лицо настоящаго времени изъявительнаго наклоненія отъ глагола пѣть, но подумалъ, и написалъ въ своей тетради такъ какъ было напечатано въ книгѣ.

«Ай-ай-ай, воскликнулъ Юшковъ, когда я подалъ ему мое заданное упражненіе, какъ же вы, милый, могли пропустить такую грубую ошибку?

«Я знаю, отвѣтилъ я, — что слѣдуетъ собственно написать поетъ, потому что соловей птица, но я думалъ, именно потому что онъ такъ сладко поетъ, что его можно назвать также поэтомъ…

«Никогда не забуду выраженія его лица: глаза его заморгали, онъ захватилъ мою голову обѣими руками:

«Ахъ мой милый, милый мальчикъ!

«И заплакалъ.»

Талантливый мальчикъ очень рано дождался чести «быть напечатаннымъ». Родители его три года безвыѣздно прожили въ деревнѣ, и въ это время ему пріѣзжалъ давать изъ города уроки русскаго языка учитель уѣзднаго училища, какой-то Семеновскій. Однажды онъ такъ остался доволенъ передѣлкою на русскіе нравы, сдѣланною мальчикомъ изъ французской дѣтской повѣстушки, что послалъ эту передѣлку въ издававшійся тогда Очкинымъ Дѣтскій Журналъ. Она была напечатана въ слѣдующемъ же нумерѣ со слѣдующею подстрочною замѣткой редакціи: «повѣсть эта прислана намъ отъ имени тринадцатилѣтняго мальчика. Съ удовольствіемъ печатаемъ ее чтобы не лишить новаго сочинителя заслуженной имъ чести.» Вслѣдъ затѣмъ, въ Дѣтскомъ Журналѣ помѣщено было еще нѣсколько другихъ разказовъ, состоявшихъ изъ передѣланныхъ въ повѣствовательной формѣ историческихъ эпизодовъ вычитанныхъ мальчикомъ въ Карамзинѣ.

«Вслѣдствіе этого я самымъ серіознымъ образомъ представлялъ себѣ что непремѣнно долженъ буду сдѣлаться большимъ сочинителемъ, такъ какъ въ разныхъ французскихъ книжкахъ, писанныхъ для юношества, которыя, вмѣстѣ съ другими, выписывались въ большомъ количествѣ отцомъ моимъ изъ Петербурга, я вычиталъ что большинство извѣстныхъ писателей, а также художниковъ и музыкантовъ, начинали рано, то-есть, какъ я. Но мечты мои какъ-то разомъ обрушились и развеялись на много-много лѣтъ.»

Что же развеяло эти мечты? Ихъ развеяли только что появившіеся въ то время Вечѣра на хуторѣ близь Диканьки Гоголя. Любопытно впечатлѣніе произведенное этимъ наиболѣе поэтическимъ твореніемъ Гоголя на тринадцатилѣтняго мальчика:

«Никогда ничто въ прозѣ не производило до тѣхъ лоръ на меня такого впечатлѣнія. Тутъ въ первый разъ въ моей тринадцатилѣтней головѣ сказалось что не нужно риѳмъ, не нужно размѣренныхъ строчекъ чтобы вызвать въ читающемъ то самое восхищеніе какое производилъ на меня стихами своими Пушкинъ. Даже напротивъ, иные стихи теперь наводили на меня просто скуку, какъ напримѣръ Торквато Тассо Кукольника, котораго Сенковскій въ это время превозносилъ до небесъ въ своей Библіотекѣ для Чтенія, между тѣмъ какъ этотъ никому неизвѣстный Рудый Панько (имя Гоголя еще не стояло на первомъ изданіи) меня просто съ ума сводилъ своею прелестью. Ощущеніе возбуждаемое во мнѣ его разказами было тѣмъ сильнѣе что я имѣлъ въ нѣкоторой степени возможность довѣрять по существу все что было въ нихъ настоящей правды. Я жилъ на землѣ старой Гетманщины, подъ Уманью, мнѣ знакомы быль не по одной этой книгѣ божественныя украинскія ночи, заросшіе вербами пруды, вишневые сады съ ихъ ссыпающимся весною свѣжно-розовымъ цвѣтомъ, бѣло-вымазанныя хаты подъ золотистою соломою крышъ, паробки колядующіе въ пору святочныхъ вечеровъ подъ замерзлыми оконцами широко раскинувшагося села, бурсаки изъ Кіевскаго Братскаго монастыря, въ Рождество приходившіе къ намъ на домъ съ вертепомъ, въ которомъ, облеченные въ тряпочку, фольгу и золотую бумагу, проходили предъ восторженно-изумленными дѣтскими взорами нашими ясли съ Божествеввымъ Мдадеадемъ, и Пресватм Матерь, и волхвы предшествуемые звѣздою, и царь Иродъ въ зубчатой коронѣ, и, въ заключеніе, какой-то помню съ кѣмъ-то бодавшійся козелъ изъ бѣлой ваты, съ длинными золотыми рогами… И при этой близко знакомой мнѣ дѣйствительности, все это невыразимое обаяніе содержанія: Левко и Ганна, и голова, и замученная злою мачехою панночка, и Оксана, съ ея черевичками, которые влюбленный кузнецъ Вакула ѣздилъ верхомъ на чертѣ добывать для нея съ ножекъ самой царицы въ Петербургѣ, и колдунъ Пасюкъ, которому изъ миски прыгаютъ сами галушки въ ротъ… Выразить ли мнѣ теперь то былое, словно всего меня насквозь пронизывающее обаяніе этихъ образовъ, этихъ картинъ!… И какъ чисты, здоровы, благотворны были впечатлѣнія внесенныя подобными книгами въ открывавшіяся тогда къ жизни молодыя души! Ихъ не дано было знать, увы! позднѣйшимъ поколѣніямъ, воспитавшимся на Некрасовѣ и критикахъ покойнаго Современника. Я не разставался съ Вечерами на хуторѣ, заучивалъ изъ нихъ наизусть цѣлыя страницы, бралъ изъ нихъ мотивы для сочиненія драматическихъ сценъ которыя разыгрывалъ съ братьями и сестрами въ праздничные зимніе вечера. Но сочинительство оное за то отложилъ я окончательно въ сторону, совершенно ясно выведя въ головѣ такое заключеніе что такъ сочинять какъ этотъ Рудый Панько, я никогда не буду въ состояніи, а слѣдовательно лучше не сочинять и вовсе…»

Ученье шло между тѣмъ своимъ чередомъ. У мальчика былъ Французъ-гувернеръ, M. Queiréty, человѣкъ, по свидѣтельству самого Б. М. Маркевича, благовоспитанный, образованный и нравственный. Писатель въ послѣдствіи выставилъ его подъ настоящимъ именемъ въ своемъ романѣ Забытый Вопросъ, гдѣ нашли себѣ мѣсто многіе дѣйствительные эпизоды изъ юношеской жизни автора. Судьба какъ-то особенно баловала мальчика. Гувернеръ его также былъ поэтъ, Ламартиновской шкоды, а писалъ стихи, которые напечатаны были въ Петербургѣ особою книгой подъ названіемъ Fleurs de l’eail. Онъ умеръ тридцати семи лѣтъ отъ роду, отъ чахотки, въ имѣніи Маркевичей, и предъ смертію просилъ лишь объ одномъ: чтобы на могилѣ его не было снѣга, котораго никогда не бываетъ на его родинѣ, въ Провансѣ. Завѣтъ его былъ исполненъ. «На Уманьскомъ католическомъ кладбищѣ, надъ камнемъ, поставленнымъ отцомъ моимъ надъ его могилой, сооружена была желѣзная крыша, съ которой церковному сторожу приказано было тщательно сметать снѣгъ когда онъ покрывалъ ее, что и соблюдалось до самой той поры какъ мы покинули эта мѣста.»

Какъ же шло ученіе? Въ чемъ оно состояло?

«Мы учились буквально цѣлый день, отъ девяти часовъ утра до трехъ, то-есть до обѣда, а затѣмъ отъ теста до девяти. Ложились спать въ десять. Такомъ образомъ, отдохновеніемъ пользовались мы лишь въ теченіе трехъ часовъ послѣ обѣда и одного до минуты сна. И это безъ перерыва, круглый годъ, зимой, какъ лѣтомъ. Три раза въ недѣлю пріѣзжалъ давать намъ уроки латинскаго языка пресмѣшной монахъ Уманьскаго греко-уніатскаго базиліанскаго монастыря (вскорѣ затѣмъ упраздненнаго), по фамиліи Дашкевичъ. Преподавалъ онъ мнѣ по-нѣмецки, такъ какъ по-польски я не зналъ. Въ другіе три дня недѣли являлся на два часа Семеновскій, кромѣ русскаго языка преподававшій намъ математику, въ которой съ первыхъ же дней преподаванія ея мнѣ и до послѣдняго затѣмъ дня пребыванія моего въ гимназіи я оказался сущимъ идіотомъ. Все остававшееся отъ этихъ уроковъ время посвящено было французскому языку, исторіи, миѳологіи и географіи, которыя преподавалась намъ Mr. Queiréty. Даже географіи Россіи училась мы по-французски, по изданной на этомъ языкѣ книжкѣ Всеволожскаго. Наставникъ нашъ гналъ насъ, какъ выгоняютъ садовники цвѣты въ парникѣ. Въ два года времени я, какъ старшій, прошелъ съ нимъ полный подробный курсъ французской грамматики и словесности, отъ Allain Chartier и Charles d’Orléane, поэтовъ XIV и XV вѣковъ, до Виктора Гюго и романтиковъ включительно, и искусился во всѣхъ тонкостяхъ французскаго стихосложенія по трактату Буаста. Исторію отъ Мидянъ и Персовъ прошелъ я также довольно подробно до самой Семилѣтней Войны, такъ что затѣмъ въ гимназіи не открывалъ уже ни разу ни одного русскаго учебника, содержаніе которыхъ заключалось въ рамкахъ гораздо болѣе узкихъ чѣмъ тѣ въ которыхъ учился я исторіи у моего Француза наставника.»

Четырнадцати лѣтъ отъ роду мальчикъ поступилъ въ пятый гимназическій классъ Одесскаго Ришельевскаго Лицея. Когда учитель исторіи, Малороссъ Жуковъ, въ первый разъ позвалъ молодаго Маркевича отвѣчать урокъ, и тотъ началъ довольно подробно разказывать о первой Пунической войнѣ по французскому руководству Сегюра (въ гимназіи былъ принятъ учебникъ Кайданова), Жуковъ нахмурился и остановилъ его величественнымъ движеніемъ руки:

— Не распространяйся, охвранцуженное дитя, держись кныжечки!

Затѣмъ онъ не спрашивалъ уже мальчика ни разу до самаго окончанія курса, а на экзаменахъ ставилъ ему полный баллъ — 12.

Чрезвычайно интересна характеристика Ришельевскаго Лицея которую дѣлаетъ Б. М. Маркевичъ вспоминая годы своего ученія въ немъ.

«Лицей нашъ полонъ былъ воспитанниками всевозможныхъ народностей состоящихъ подъ русскимъ скипетромъ. Изъ сорока человѣкъ бывшихъ въ моекъ классѣ, едва ли можно было бы насчитать четырехъ или пять учениковъ великорусскаго происхожденія; остальные были Мадоруссы, Новороссійцы съ греческими, сербскими, французскими, левантійскими фамиліями, дѣти или внуки иностранныхъ пришельцевъ населившихъ наши степи въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтія, бессарабскіе Молдаване, Пероты, родители которыхъ имѣли случаи оказать ту или другую услугу нашему правительству за время войнъ ея съ Турціей, и которые вслѣдствіе этого принимаемы были въ Лицей на казенный счетъ, Евреи (въ весьма еще ограниченномъ количествѣ) и т. п. Когда я вспоминаю обо всемъ относящемся къ эпохѣ этихъ моихъ Lebrjahren, меня, сравнительно съ тѣми днями, которые суждено было пережитъ подъ старость, поражаетъ одно обстоятельство. Эта соученики мои, принадлежавшіе къ самымъ разноплеменнымъ по происхожденію, преданіямъ и первоначальному воспитанію семьямъ, какъ бы претворялись всѣ въ одно русское цѣлое воспитывавшимъ ихъ заведеніемъ, принимали русскій складъ, усвоивали себѣ русскую суть, если можно такъ выразиться, не только безропотно, но съ несомнѣннымъ чувствомъ гордости какого-то завоеваннаго права. Это замѣчалось даже между дѣтьми Поляковъ помѣщиковъ или чиновниковъ давно жительствовавшихъ въ Новороссійскомъ краѣ. Исключенія бывали рѣдки, и я имѣлъ случай наталкиваться на нихъ лишь въ ту ужь пору когда я былъ студентомъ и на университетскіе курсы Лицея стали переходить, въ довольно большомъ сравнительно числѣ, студенты-Поляки изъ Кіевскаго университета. Они тотчасъ же сформировали отдѣльную, тѣсно сплоченную группу замѣтно чуждавшуюся Русскихъ или успѣвшихъ обрусѣть въ гимназіи товарищей. Но общій тонъ, общій духъ, общій языкъ Ришельевцевъ моихъ временъ были, повторяю, чисто русскіе; никто бы изъ нихъ и не понялъ тогда даже возможности тѣхъ сепаратистическихъ измышленій, которыми затуманено въ ваши дни не мало молодыхъ годовъ на русскихъ окраинахъ. Сильная правительственная власть заставляла невольно эти окраины тянуть къ государственному центру, какъ бы спеціально, какъ въ Одессѣ, напримѣръ, съ ея тогда порто-франко, ни преобладали въ нихъ мѣстныя бытовыя условія самаго космополитическаго свойства.»

Въ характеристикѣ этой необыкновенно вѣрно и мѣтко указаны двѣ причины «претворенія» въ одно русское цѣлое самыхъ разнообразныхъ племенныхъ элементовъ къ которымъ принадлежали ученики Ришельевскаго Лицея, этого учебнаго русскаго заведенія находившагося тогда въ полномъ смыслѣ на окраинѣ Россіи, ибо разстоянія не была еще въ то время сокращены существующими теперь желѣзными дорогами. Съ одной стороны, «сидьная» правительственная власть оказывала какъ бы магнитное притяженіе, устраняла именно своею силой возможность девіацій въ тяготѣніи окраинъ къ государственному центру, съ другой стороны, и опять-таки вслѣдствіе сознанія государственной силы Россіи, населеніе окраинъ гордилось своею принадлежностью къ русскому государству, смотрѣло на право русскаго гражданства «съ несомнѣннымъ чувствомъ гордости какого-то завоеваннаго права». Отсюда вытекало принятіе «русскаго склада» и «усвоеніе русской сути»; отсюда происходило что это "окраинное русское учебное заведеніе, гдѣ на сорокъ человѣкъ класса насчитывалось не болѣе четырехъ или пяти учениковъ великорусскаго происхожденія, тѣмъ не менѣе «претворяло» всѣхъ своихъ воспитанниковъ «въ одно русское цѣлое». Была однако и еще одна сила, способствовавшая сліянію. Всѣ ученики Ришельевскаго Лицея, какъ ни было разнообразно ихъ племенное происхожденіе, сливались въ одно цѣлое съ коренными русскими въ своемъ восхищеніи великимъ русскимъ поэтомъ, въ своемъ увлеченіи поэзіей Пушкина:

«Его стиховъ плѣнительная сладость служила несомнѣнно тѣмъ связующимъ цементомъ на которомъ слагалось это претвореніе чуждыхъ по происхожденію другъ другу элементовъ нашего Лицея въ одно русское цѣлое. Дѣти лавочниковъ-Грековъ, буджакскихъ помѣщиковъ и мелитопольскихъ колонистовъ заучивали и повторяли эти стихи съ тѣмъ же восхищеніемъ какъ и молодые Великоруссы и Украинцы, не мечтавшіе еще тогда объ отдѣльной литературѣ съ Шевченкой во главѣ. Уроки Будрина, читавшаго намъ въ пятомъ классѣ частную риторику и теорію стихосложенія, причемъ постоянно цитировались мѣста изъ Пушкина, указывались красоты его и возвышенности мысли поддерживала въ общемъ настроеніи это восторженное отношеніе наше къ творцу Онѣгина и Бориса Годунова.»

Въ кофейнѣ Пфевфера, на Дерибасовской улицѣ, тщательно охранялась владѣльцемъ этой кофейни выбоина сдѣланная Пушкинымъ въ мягкомъ камнѣ стѣны оконечностью желѣзной палки которую онъ постоянно носилъ съ собою. Несмотря на невзрачность этой кофейни, лицеисты «какъ бы обязательно» ходили именно сюда пить шоколатъ и кофе. Это былъ въ полномъ смыслѣ «культъ» Пушкина, какъ существуетъ въ Германіи всѣ Schiller-Cultus и Goethe-Cultus, и Маркевичъ вполнѣ правъ когда онъ утверждаетъ что поколѣніе къ которому онъ принадлежалъ было дѣйствительно «воспитано на Пушкинѣ». Чрезвычайно характеренъ разказъ Болеслава Михайловича о томъ какъ встрѣчено было имъ и его товарищами извѣстіе о кончинѣ Пушкина:

«Какъ живо помню я до сихъ поръ ту печальную минуту! Нашъ учитель русскаго языка внушалъ всей гимназіи чрезвычайное къ себѣ уваженіе и даже нѣкоторый страхъ. За нѣсколько еще минутъ до его прихода на урокъ, въ классѣ обыкновенно водворялся какой-то невольный порядокъ, и онъ входилъ въ него всегда при общемъ почтительномъ молчаніи. Онъ вошелъ въ этотъ день какъ-то особенно озабоченный и сумрачный…

« — Будетъ рѣзать сегодня, подумалось многимъ, такъ какъ на этотъ разъ назначена была репетиція. Мы поклонились, но онъ не замѣчая и не поднимая глазъ, тихо прошелъ къ каѳедрѣ, поднялъ ногу на первую ея ступеньку и, обернувшись вдругъ къ вамъ, проговорилъ судорожно задрожавшимъ голосомъ:

« — Господа, великое горе постигло Россію — Пушкина не стало!..

«Весь классъ, какъ одинъ человѣкъ, вскочилъ съ давокъ. А-ахъ, стономъ кликнуло все. Поэтъ нашъ, осьмнадцатилѣтній Ашикъ, которому суждено было самому умереть годъ спустя отъ чахотки, истерически зарыдалъ и упалъ навзничъ, въ обморокѣ. И затѣмъ все кругомъ громко зарыдало…»

Воспоминаніемъ объ этомъ эпизодѣ оканчивается разказъ Маркевича о времени его пребыванія въ Ришельевской гимназіи. Но прежде чѣмъ перейти къ описанію своихъ студенческихъ годовъ, онъ дѣлаетъ отступленіе посвященное Пушкину и тому вліянію какое Пушкинъ имѣлъ на него:

«Пушкинъ! Чистѣйшія мечты моей юности, высшія и лучшія помышленія молодыхъ лѣтъ моихъ относятся къ этому незабвенному имени. Въ послѣдствіи, въ самыя тяжелыя минуты жизненныхъ битвъ и невзгодъ, его елей благоуханный вливалъ мнѣ каждый разъ въ душу неописуемое утѣшеніе, примиреніе и усладу. Если поздняя моя писательская дѣятельность заключаетъ въ себѣ что-либо имѣющее уйти отъ тлѣнія, если отъ написанныхъ мною страницъ могло, быть можетъ, иной разъ повѣять на душу моихъ читателей добрымъ чувствомъ, то все это неотъемлемо, исключительно принадлежитъ тому благословенному вліянію которое отъ самой зари моей жизни и до склона ея имѣлъ на нее великій мой и всѣхъ насъ учитель. И до сихъ поръ съ тою же, не изсякнувшею съ годами, силой негодованія вспоминаю я о тѣхъ, обреченныхъ на проклятіе потомства годахъ, когда сбродъ дикихъ семинаристовъ и нахальныхъ недоучекъ закидывалъ вонючею грязью своею, подъ одобрительные клики русской либеральной интеллигенціи, его священную тѣнь…»

Мы возвратимся къ этому жаркому, страстному, юношескому клику, внезапно и между строкъ вырвавшемуся у Маркевича на 62 году жизни, къ этому горячему признанію составляющему его литературную profession de fou. Строки эти необыкновенно важны для характеристики нашего писателя. Если мы помѣщаемъ ихъ здѣсь, то дѣлаемъ это въ виду глубокой, неразрывной психологической связи въ которую онѣ поставлены съ предшествующимъ разказомъ про впечатлѣніе произведенное извѣстіемъ о кончинѣ Пушкина. Задача критики состоитъ въ томъ чтобы находить и отмѣчать психологическую нить, а не въ томъ чтобы произвольно рвать ее на клочки и затѣмъ анализовать разрозненныя части, опустивъ безъ вниманія цѣлостный организмъ, причины и условія сложившія его индивидуальныя особенности и отражающіася, въ своемъ качествѣ основныхъ двигателей, въ мельчайшихъ деталяхъ этого организма. Лишь въ той связи какъ вылилась она у автора, станетъ очевидною и понятною для читателей глубокая психологическая правда литературной profession de fou Маркевича, ея такъ-сказать неразчитанность, непринужденность, искренность, ея характеръ внезапнаго, страстнаго порыва, нежданною и могучею волною нахлывувшею на шестидесятидвухлѣтняго писателя, когда онъ, на нѣсколько мѣсяцевъ до кончины припоминая годы своей юности, внезапно почуялъ просвѣтленною душой какое значеніе имѣлъ для него во все теченіе его имѣлъ великій поэтъ на которомъ онъ «воспитался».

Шестнадцати лѣтъ Маркевичъ перешелъ изъ гимназическихъ на высшіе курсы Ришельевскаго Лицея. По образцу университетскихъ факультетовъ, они были переформированы тогда на три отдѣленія: юридическое, камеральное и восточныхъ языковъ. По собственному признанію покойнаго писателя, онъ поступилъ на юридическое отдѣленіе не по влеченію къ законовѣдѣнію, а лишь потому что на юридическомъ отдѣленіи преподавались, между прочимъ, словесныя науки, единственныя къ которымъ его влекло. Окончивъ курсъ «вторымъ по списку», онъ вынесъ, опять-таки по собственному признанію, «лишь весьма шаткія свѣдѣнія изъ области юридическихъ знаній», ибо «серіозно» занимался онъ дашь римскою и русскою словесностью, исторіей и чтеніямъ нѣмецкихъ и италіянскихъ классиковъ подъ руководствомъ докторовъ нѣмецкаго и италіянскаго языковъ. Судьба какъ-будто поставила себѣ цѣлью непремѣнно натолкнуть юношу на художественно-литературную дѣятельность, которой онъ и предался наконецъ, хотя гораздо позднѣе нежели можно было ожидать. Спеціально юридическіе предметы преподавались въ Лицеѣ «весьма жалкими профессорами», между тѣмъ какъ «словесныя науки» читались «лицами дѣйствительно знающими и добросовѣстно относившимися къ своему дѣлу».

Плохая грамматическая подготовка, полученная на гимназическихъ курсахъ, постоянно давала себя чувствовать когда молодому студенту пришлось переводить Цицерона, Виргилія и Горація, которыхъ профессоръ Беккеръ объяснялъ на латинскомъ же языкѣ.

«Зачастую приходилось замѣнять смѣкалкою то что должно было бы быть усвоено какъ дважды два четыре и не представлять ни малѣйшихъ затрудненія уже и въ ту пору когда читали мы Федровы басни и De viru illustribus. Но поэтическія красоты Виргилія и Горація все же производили на меня сольное впечатлѣніе. Я до сихъ поръ вспоминаю одну изъ лекцій Беккера, на которое пришлось мнѣ переводить Carmen Saeculare. Дойдя до стиха:

Poesis nihil urbe Roma visere majus,

у меня голосъ вдругъ задрожалъ отъ какого-то внезапнаго прилива восторга. Въ воображеніи моемъ такъ живо предстало въ эту минуту величіе седмихолмнаго града, повелителя вселенной, необъятная панорама его храмовъ, дворцовъ, площадей, тріумфальныя шествія его диктаторовъ и проконсуловъ, ведущихъ въ цѣпяхъ со всѣхъ концовъ міра царей и царицъ порабощенныхъ имъ странъ, вся эта безконечная картина торжества и могущества, что я будто самъ въ это мгновеніе обратился въ Римлянина, и едва ли не съ тѣмъ же восторженнымъ чувствомъ съ какимъ должны были пропѣть эту пѣсню юноши и дѣвы, которымъ влагаетъ ее въ уста поэтъ миродавца-Августа, возгласилъ на распѣвъ: Ясное солнце, обѣгающее на пламенной колесницѣ своей вселенную, ничего на лучезарномъ пути своемъ не можешь ты увидать болѣе великаго чѣмъ градъ Римъ!

«Беккеръ замѣтилъ мое необычное одушевленіе, слегка усмѣхнулся, и промолвилъ, не глядя на меня, своею скороговоркою: macte animo, generose puer, sic itur ad astra, что въ устахъ его (онъ далеко не былъ падокъ на похвалы) звучало столько же ироніей сколько и поощреніемъ, такъ что я, помню, сразу остылъ послѣ этихъ словъ и опустился на скамью, покраснѣвъ и не смѣя поднять глаза на улыбавшихся товарищей.»

Въ разказѣ этомъ замѣчательны два факта. Первый изъ нихъ, то духовное впечатлѣніе которое Маркевичъ вынесъ изъ занятія римскими классиками. Пробѣлы грамматическаго знанія восполнила «смѣкалка», говоря иначе — чуткая художественная интуиція воспріимчиваго и литературно развитаго, юноши. Второй фактъ, это удивительная правдивость разказа. Вы точно видите предъ собою этого шестнадцатилѣтняго юношу, съ дѣтства воспитаннаго на чтеніи поэтическихъ произведеній, выросшаго среди учителей-энтузіастовъ, которые столько же старались развить въ немъ симпатіи къ прекрасному и поклоненіе ему сколько оберегали самымъ тщательнымъ образомъ его душевную чистоту. Такъ симпатичный Юшковъ выпускаетъ изъ Полтавы всѣ мѣста касающіяся любовныхъ отношеній между Мазепой и Маріей, а Французъ-гуверверъ, M. Queiréty, провансальскій поэтъ, умершій отъ чахотки въ домѣ Маркевичей и предъ смертію умолявшій не допускать на его могилѣ свѣжнаго покрова, Французъ-гувернеръ немедленно старается увезти своего воспитанника изъ дома гдѣ они гостятъ лѣтомъ и гдѣ разыгралась любовная интрига. Подъ охватомъ внезапно нахлынувшаго на него чувства, этотъ юноша, теперь уже студентъ, съ блестящими глазами бросаетъ въ спокойную учебную атмосферу аудиторіи звенящую нотку поэтическаго молодаго чувства. Умный и ученый профессоръ не можетъ остаться къ ней глухимъ; изъ устъ его невольно вырывается одобреніе. Какъ характерно, какъ глубоко вѣрно что одобреніе это произносится «съ легкою усмѣшкой», «скороговоркой», «не глядя» на одобряемаго, произносится по-латыни, по адресу «благороднаго мальчика» macte animo, generose puer. Сколько психологической правды въ томъ что этотъ внезапно увлекшійся мальчикъ шестнадцатилѣтній студентъ внезапно краснѣетъ, сразу «остываетъ» и не смѣетъ поднять глазъ на улыбающихся товарищей. Такихъ фактовъ нельзя выдумать.

У лектора нѣмецкаго языка, «пламеннаго любителя поэзіи», было всего два слушателя. При чтеніи какого-нибудь трогательнаго мѣста, напримѣръ, Zueignung къ Фаусту, или въ знаменитомъ монологѣ Теклы, «плакали отъ умиленія всѣ трое: лекторъ и оба его слушателя». На лекціяхъ италіянскаго языка читали и комментировали Данта. Мы пропускаемъ любопытную и длинную характеристику лектора италіянскаго языка и остановимся подробнѣе на разказѣ Маркевича о томъ какъ онъ занимался русскою словесностію и исторіей, свѣдѣнія эти очень характерны.

Русскую словесность читалъ молодой магистръ Московскаго Университета, К. И. Зелеведкій. Онъ не былъ, по словамъ Болеслава Михайловича, «даровитою натурой», не обладалъ ораторскими способностями, читалъ вяло, путался въ рѣчи, не отличался ни ясностью, ни изяществомъ изложенія.

«Но онъ много трудился, много зналъ, какъ по русской, такъ и по иностраннымъ литературамъ, а главное — что могли оцѣнить лишь тѣ кто, какъ я, были близки къ нему, въ неофиціальныхъ бесѣдахъ съ нимъ, онъ весь горѣлъ любовью къ прекрасному, какъ говорилось въ тѣ дни. Я съ нимъ перечелъ систематически, въ хронологическомъ порядкѣ, всѣхъ поэтовъ и писавшихъ стихами въ Россіи, начиная съ Кантемира, Хераскова, Сумарокова и Ломоносова, до Туманскаго, Теплякова и Подолинскаго, второстепенныхъ и даже третьестепенныхъ свѣтилъ лучезарной Пушкинской плеяды. Я съ раннихъ лѣтъ дѣтства, какъ большинство, впрочемъ, людей моего времени, былъ то что Французы называютъ un liseur infatigable, то-есть имѣлъ способность поглощать ежедневно огромную массу чтенія, самаго разнообразнаго по содержанію и въ самомъ хаотическомъ безпорядкѣ. Но, подъ руководствомъ Зеленецкаго, чтеніе это въ нѣкоторой мѣрѣ упорядочилось и, насколько это возможно было, восполняло тѣ пробѣлы которые оставлялъ въ моемъ образованіи недостатокъ строгой классической школы, о чемъ впрочемъ мнѣ приходилось сожалѣть всю мою жизнь. Когда мы съ Зеленецкимъ à tour de rôle по вечерамъ читали русскихъ и нѣмецкихъ поэтовъ, онъ самъ приходилъ въ то восторженное состояніе духа, способность къ которому представляется на склонѣ лѣтъ едва ли не лучшимъ изъ даровъ выпадающихъ на долю счастливой юности… Не однихъ поэтовъ читалъ я съ Зелевецкимъ. Онъ очень хлопоталъ о моемъ эстетическомъ образованіи и давалъ мнѣ изъ своей довольно обширной библіотека многія имѣвшія способствовать этому русскія и иностранныя теоретическія сочиненія: лекціи Надеждина и Шевырева, Винкельмана, Гердера, статьи Лессинга о французскомъ псевдоклассицизмѣ, Исторію романскихъ литературъ Сисмоади, les origines du Dante Форіэля и т. д. Онъ же далъ мнѣ случая познакомиться въ первый разъ съ Шекспиромъ въ извѣстномъ нѣмецкомъ переводѣ братьевъ Шлегелей, и поставилъ мнѣ въ обязанность проштудировать въ не менѣе извѣстномъ нѣмецкомъ переводѣ Фосса гомеровскую Иліаду, съ которою я былъ знакомъ до тѣхъ поръ по жалкой французской интерпретаціи M-me Pacier. Гнѣдичевъ переводъ я прочелъ почему-то уже позднѣе.»

Молодой Маркевичъ читалъ много и по исторіи. Въ годы своего студенчества онъ прочелъ: Іоганна Миллера (Всеобщая Исторія), Гиббона, Нибура, Мишо (Исторія Крестовыхъ Походовъ), Гизо (Исторія цивилизаціи Европы), Робертсона (Исторія Карла V и Открытіе Америки), Амедея Тьери (Исторія завоеванія Англіи), Исторію Англіи Юма, Middle Age Гадама, Карамзина, Полеваго (Исторія Русскаго народа), Тьера и Мовье (Исторія французской революціи), массу французскихъ мемуаровъ и историческихъ романовъ, начиная съ Валтеръ Скотта и кончая Александромъ Дюма, Фредерикомъ Сулье и т. д.

«Читать, много читать, хотя бы далеко не систематично, не въ достодолжномъ порядкѣ и съ надлежащимъ разборомъ дѣйствительно нужнаго и ненужнаго, было какою-то потребностью у каждаго изъ насъ претендовавшаго на званіе образованнаго человѣка. Замѣтьте при этомъ что никто изъ насъ не готовился къ ученой карьерѣ и что поэтому мы были въ правѣ сказать что для насъ существовало знаніе единственно для знанія, безотносительно къ тому на что могло оно вамъ пригодиться въ дѣйствительности. Въ то время, особенно въ нашемъ заведеніи, ничего похожаго на какой-либо политическій оттѣнокъ, на какую-нибудь тенденцію и въ понятіяхъ ни у кого не было. Чтенія наши поэтому далеко не отличались односторонностью, и мы далеко не искали въ нихъ, какъ это дѣлается теперь молодежью, именующею себя спеціально интеллигентною, единственно подтвержденія извѣстныхъ, заказныхъ, a priori возводимыхъ въ непреложный принципъ убѣжденій. Эта нынѣшняя молодежь ужасно кичится, — или кичилась по крайней мѣрѣ до сихъ поръ, — такими своими убѣжденіями. Убѣжденія же эти, какъ уже замѣчено было Тургеневымъ, по отношеніи ихъ къ знанію, сводятся на простѣйшую изъ простѣйшихъ формулу: схвати за хвостъ послѣднее слово науки, а тамъ все остальное, факты — по боку! Болѣе скромные, мы съ любовію изучали и затверживали факты, и въ концѣ концовъ, право, не знаю, слѣдуетъ ли людямъ нашего поколѣнія раболѣпно расшаркиваться предъ новымъ… Не идеи, — образы, а съ нимъ опредѣленные идеалы добра, доблести, культуры, извѣстный подъемъ мышленія, слагались въ головахъ нашихъ изъ совокупности свѣдѣній почерпаемыхъ нами изъ того необузданнаго, готовъ я сказать, чтенія которому предавались мы въ тѣ годы. Вспоминая объ этомъ теперь, едва ли ошибусь говоря что учившаяся молодежь моего времени была вообще гораздо начитаннѣе, чтобы не сказать прямо культурнѣе, чѣмъ нынѣшняя.»

Характеристика внутренняго духовнаго склада почерпнутаго Болеславомъ Михайловичемъ изъ годовъ его ученія завершается указаніемъ его на то вліяніе какое имѣли на учащуюся молодежь того времени — поэты. Указавъ что русская критика шестидесятыхъ годовъ обратила Шиллера въ добраго пошляка, а Гёте обозвала сытымъ индифферентомъ, приведя отзывъ «нѣкоего молодого современнаго стихоплета» о Пушкинѣ («я, знаете, отношусь къ Пушкину, какъ къ доброй старой болтуньѣ-нянѣ которая, конечно, ничему здравому васъ не научитъ, но иногда разкажетъ вамъ кое-что занимательное про старыхъ людей и старый вздоръ»), Маркевичъ слѣдующимъ образомъ опредѣляетъ «могущественное вѣяніе» поэтовъ, «духовныхъ вожаковъ» его юности:

«Положительности, того что значится нынѣ подъ извѣстною радикальною формулой трезваго отношенія къ жизни они, конечно, намъ не давала; они пріучали насъ, пожалуй, гораздо болѣе къ витанію въ мирѣ грезъ и несбыточныхъ аспирацій чѣмъ къ разумѣнію житейской мудрости; но несомнѣнно то что подъ вліяніемъ ихъ вырабатывался въ насъ, повторяю, извѣстный идеалъ, страстное отношеніе къ человѣческой цивилизаціи, къ искусству, вѣра въ свѣтлое будущее, ожидающее міръ просвѣтленный знаніемъ и развитіемъ чувства прекраснаго въ погруженныхъ до тѣхъ поръ во мракъ и невѣжество массахъ. Не забудемъ, впрочемъ, и того что идеализмъ этой нашей, такъ нагло оплеванной слѣдовавшимъ за нами поколѣніемъ прогрессистовъ эпохи, не помѣшалъ, чтобы не сказать прямо — способствовалъ, людямъ ея служить отечеству своему незабвенную службу въ дѣлѣ освобожденія Русскаго народа отъ крѣпостнаго состоянія и создать цѣлый рядъ высоко-художественныхъ произведеній которымъ теперь начинаютъ все болѣе и болѣе удивляться иностранцы, знакомящіеся съ вашимъ языкомъ и литературнымъ творчествомъ.»

Годы ученія кончились. Молодой Маркевичъ отправился на службу въ Петербургъ и поселился тамъ вмѣстѣ съ двумя своими товарищами по Лицею.

«Мы долго не могли свыкнуться съ холодомъ Сѣвера, съ его короткими лѣтними и безконечно долгими зимними ночами, съ казенщиной, духовною нищетой и чиновными интересами Петербурга… Я ѣздилъ въ свѣтъ, но выносилъ оттуда гораздо болѣе угнетавшихъ меня чѣмъ сладостныхъ впечатлѣній. Большую часть вечеровъ проводили мы за тѣми же дорогими намъ книгами, читали французскихъ историковъ, италіянскихъ поэтовъ и Пушкина, все того же верховодца Пушкина…»

Такова была обстановка, вліянія и условія при которыхъ прошли годы дѣтства и первой юности Маркевича. Замѣчательно что всѣ эти приведенные вами разказы его о самомъ себѣ вылились у автора совершенно нечаянно для него самого. Онъ очевидно задался цѣлью дать подъ общимъ названіемъ Изъ прожитыхъ дней рядъ очерковъ изъ прошлаго, цѣлую серію характеристикъ замѣчательныхъ лицъ и любопытныхъ происшествій. Изъ четырехъ отдѣльныхъ очерковъ одинъ описываетъ Женитьбу Бальзака на богатой польской вдовѣ Ганской, рожденной графинѣ Ржевуской, другой посвященъ характеристикѣ одесской жизни въ сороковыхъ годахъ и князя М. С. Воронцова, третій заключаетъ въ себѣ цѣлый отдѣльный разказъ въ стилѣ Эдгара По, подъ названіемъ Августъ мѣсяцъ; наконецъ, четвертый, изъ котораго мы дѣлали ваши заимствованія, озаглавленъ Профили старыхъ временъ. Заглавіе это достаточно указываетъ что и здѣсь авторъ имѣлъ въ виду разказывать не про себя, а про другихъ, дать характеристику своихъ учителей, нарисовать серію портретовъ. Нечаянно, ненамѣренно, невольно заговорилъ онъ о самомъ себѣ, неожиданно, въ порывѣ увлеченія, вырвалась у него литературная исповѣдь и нарисовался собственный его профиль. Тѣмъ большую цѣну получаетъ заключающееся въ этомъ отрывкѣ «Воспоминаній» начало автобіографіи..