Вильям Шекспир

«Скудость» біографическихъ свѣдѣній о Шекспирѣ.

Біографическія свѣдѣнія о величайшемъ драматургѣ христіанскаго періода жизни человѣчества, несомнѣнно, далеко не соотвѣтствуютъ той безграничной славѣ, которою окружено его имя. Благодаря этому, главнымъ образомъ, могла возникнуть нелѣпая и пошлая въ своей основѣ Шекспиръ-Бэконовская теорія, которая не хочетъ примириться съ тѣмъ, чтобы какой-то ничтожный актеръ могъ написать такія великія произведенія.

Но скудость біографическихъ свѣдѣній о Шекспирѣ и значеніе этой скудости несомнѣнно преувеличены.

Рѣдкая, въ самомъ дѣлѣ, біографія великаго драматурга не начинается съ цитированія извѣстныхъ словъ Стивенса, одного изъ первыхъ по времени серьезныхъ шекспирологовъ:

«Все, что извѣстно съ нѣкоторою степенью достовѣрности относительно Шекспира — это то, что онъ родился въ Стратфордѣ на Авонѣ, тамъ женился и прижилъ дѣтей, отправился въ Лондонъ, гдѣ былъ сначала актеромъ, писалъ поэмы и драмы, вернулся въ Стратфордъ, сдѣлалъ завѣщаніе, умеръ и былъ похороненъ».

Считается, что эти слова, сказанныя стотридцать лѣтъ тому назадъ, въ значительной степени сохраняютъ свою силу вплоть до нашихъ дней. И дѣйствительно, фактовъ, непосредственно касающихся Шекспира, со временъ Стивенса почти что не прибавилось.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, безпримѣрная тщательность, съ которою Шекспиромъ занимались и продолжаютъ заниматься прямо цѣлыя сотни изслѣдователей не могла остаться безплодной. Изучена до послѣднихъ мелочей та обстановка, въ которой сложилась жизнь и литературная дѣятельность Шекспира. И то, что среда, затѣмъ историческія и литературныя условія эпохи могли дать Шекспиру, извѣстно теперь превосходно. A то, что крылось въ индивидуальныхъ условіяхъ его великаго генія, вообще не подлежитъ констатированію. Какъ ни плодотворенъ самъ по себѣ историческій методъ изученія писателей въ связи съ фактами ихъ біографіи, этотъ методъ почти теряетъ свое значеніе въ примѣненіи къ такимъ необычайнымъ проявленіямъ творческаго генія человѣчества, какъ Шекспиръ. Безграничная глубина проникновенія въ душу человѣка, составляющая основную черту Шекспира, по самому существу своему не можетъ находиться въ какомъ-бы то ни было соотвѣтствіи съ тѣми реальными условіями мелкобуржуазнаго прозябанія, въ которомъ проходила личная жизнь этого изобразителя душевныхъ движеній царей, полководцевъ и всемірно-историческихъ героевъ. Если бы мы даже знали каждый шагъ жизни Шекспира въ Стратфордѣ, гдѣ онъ прожилъ весь тотъ періодъ, когда складывается духовный обликъ человѣка, то это ни мало не подвинуло бы насъ къ объясненію великой загадки нарожденія такого необычайнаго дарованія въ такихъ обыкновеннѣйшихъ житейскихъ условіяхъ. Стратфордъ существовалъ не одно столѣтіе до Шекспира и продолжаетъ существовать три вѣка послѣ него и не далъ ни одного даже второстепеннаго писателя, — ясно, слѣдовательно, что въ условіяхъ жизни этого городишки не было ничего такого, чтобы благопріятствовало развитію литературныхъ наклонностей.

Такъ же какъ самъ Шекспиръ создалъ вѣчные, общечеловѣческіе типы, такъ же какъ онъ самъ переносилъ дѣйствіе своихъ драмъ въ самыя различныя эпохи и страны и этимъ ставилъ ихъ внѣ времени и пространства, такъ и собственное его творчество не подчинено въ своихъ коренныхъ основаніяхъ условіямъ времени и пространства. Кромѣ безусловно второстепенныхъ мелочей и отдѣльныхъ выраженій въ великихъ произведеніяхъ Шекспира (въ слабыхъ вещахъ есть сильные слѣды эпохи), мы не можетъ доискаться даже того, гдѣ въ нихъ сказался англичанинъ. Тѣмъ болѣе, значитъ, будетъ безполезно, безплодно и безцѣльно, если мы начнемъ въ этихъ созданныхъ для всѣхъ временъ и народовъ вершинахъ всемірнаго творчества искать стратфордскаго торговца съѣстными припасами или лондонскаго второстепеннаго актера. Самое обильное количество біографическихъ фактовъ столь же мало можетъ уяснить Шекспира, какъ не уясняетъ величественное впечатлѣніе, которое производитъ какая-нибудь уходящая подъ небеса гора, если мы начнемъ доискиваться, изъ чего эта громада состоитъ: изъ гранита, доломита, діорита, базальта и т. д.

Нѣкоторые шекспирологи стараются доказать, что Шекспиръ — человѣкъ Возрожденія по преимуществу. Въ этомъ много правды. Но вѣдь и Возрожденіе — понятіе обнимающее, по меньшей мѣрѣ, два вѣка и настолько общечеловѣческое, что, зародившись въ Италіи, нашло вотъ яркое выраженіе въ Стратфордѣ.

Значительно преувеличена и самая «скудость» фактовъ, непосредственно освѣщающихъ жизнь Шекспира. Ихъ куда больше, чѣмъ въ утвержденіи Стивенса, болѣе сказанномъ для краснаго словца, чѣмъ вѣрномъ. Ихъ мало не безусловно, а только по сравненію съ тою огромною славою, которою пользуется Шекспиръ. Про другихъ писателей его эпохи, самыхъ знаменитыхъ даже, извѣстно тоже очень мало, но только по отношенію къ нимъ не такъ напряжено любопытство. Нужно помнить, что, несмотря на небывалый расцвѣтъ театра и драматической литературы при Елизаветѣ, въ обществѣ относились съ крайниvъ пренебреженіемъ не только къ актерамъ, которые должны были пристраиваться въ качествѣ «слугъ» (servants) къ какому-нибудь знатному лорду, но и вообще къ драматической литературѣ. Уважали авторовъ поэмъ, ученыхъ, знатоковъ древности, но драма считалась низшимъ родомъ искусства, и такое выдающійся ревнитель просвѣщенія, какъ Бодлэй, пожертвованія котораго положили основаніе знаменитой «Бодлеанѣ» (библіотекѣ оксфордскаго университета), поставилъ условіемъ, чтобы на жертвуемыя имъ деньги не пріобрѣтались драмы и «тому подобная дрянь».

При такомъ отношеніи къ дѣятелямъ театра, вполнѣ понятно, почему современники, столь внимательно слѣдившіе за ходомъ событій въ жизни всѣхъ многочисленныхъ вельможъ Елизаветинскаго двора, не удѣляли ровно никакого вниманія низменной въ общемъ представленіи сферѣ театральныхъ фигляровъ. Вслѣдъ за самымъ виднымъ изъ новѣйшихъ біографовъ Шекспира — Голиуэль-Филипсомъ (Halliwel-Phiilips), справедливо указываетъ другой извѣстнѣйшій шекспирологъ Доуденъ въ своемъ предисловіи къ такъ называемому Ирвинговскому изданію Шекспира, что еще меньше, чѣмъ о Шекспирѣ, сохранилось точныхъ свѣдѣній о знаменитѣйшихъ современныхъ ему драматургахъ: Марло и Флетчерѣ. И на этомъ основаніи Доуденъ приходитъ къ формулировкѣ, которой давно бы пора вытѣснить слова Стивенса:

«Мы должны удивляться по отношенію къ Шекспиру не тому, что мы такъ мало, a тому, что мы такъ много о немъ знаемъ».

Важно еще подчеркнуть, что мнимая скудость данныхъ о Шекспирѣ обусловливается тѣмъ, что шекспирологія проявила необычайно строгое критическое отношеніе въ провѣркѣ біографическихъ свѣдѣній о великомъ драматургѣ. Она, напр., не считаетъ достаточно достовѣрными тѣ факты, которые сообщилъ первый обстоятельный біографъ Шекспира — Роу. Лѣтъ восемьдесятъ послѣ смерти Шекспира Роу на основаніи показаній старожиловъ, собранныхъ актеромъ Бетертономъ, составилъ связный разсказъ о молодыхъ годахъ великаго стратфордца, напечатанный въ изданномъ Роу въ 1709 г. собраніи сочиненій Шекспира, вмѣстѣ съ другими собранными Роу преданіями о жизни Шекспира. Біографія Роу долго являлась безспорнымъ и обильнымъ источникомъ, до тѣхъ поръ, пока въ концѣ XVIII в. во всѣхъ странахъ не начался тотъ величайшій интересъ къ Шекспиру, который Гете характеризовалъ словами: «Shakespeare und kein Ende». Стали добиваться абсолютно точныхъ, документально подтверждаемыхъ данныхъ и Роу былъ признанъ собраніемъ болѣе или менѣе достовѣрныхъ анекдотовъ. Если съ такою же строгостью отнестись ко всѣмъ инымъ жизнеописаніямъ дѣятелей прошлаго — то можно съ увѣренностью сказать, что значительнѣйшая часть литературно-біографическаго матеріала испытаетъ судьбу написаннаго съ величайшею любовью къ истинѣ труда Роу.

Главнѣйшія изысканія наиболѣе авторитетныхъ біографовъ Шекспира могутъ быть сведены къ слѣдующимъ даннымъ.

Семья Шекспира

Фамилія Шекспиръ когда-то была очень распространена во всей Англіи. Этимологическое значеніе ея — потрясатель (Shake) копья (Speare или Spere). По-русски это соотвѣтствовало бы фамиліи Копьевъ. Фамилія видимо указываетъ на военное происхожденіе и косвенно какъ бы подтверждаетъ дворянскія притязанія отца Шекспира. Впервые въ документахъ имя Шекспира встрѣчается въ связи съ однимъ мало почтеннымъ, но до извѣстной степени военнымъ дѣяніемъ — въ 1248 г. Вильгельмъ Shakespeare или Sakesреге былъ повѣшенъ за разбой. Чрезвычайно распространена была фамилія Шекспиръ въ графствѣ Варвикъ (гдѣ находится Стратфордъ). Еще въ XVII столѣтіи въ 34 городкахъ и деревняхъ этого графства жили семьи, носившія фамилію Шекспиръ. Характерно, что особенно было распространено среди Шекспировъ имя Вильямъ, Этимъ, можетъ быть, объясняется то, что совершенно неправильно приписывалось позднѣйшимъ преданіемъ Вильяму Шекспиру-драматургу много такого, что въ дѣйствительности относится къ какому-нибудь другому, ничѣмъ неинтересному Вильяму Шекспиру.

Съ полною достовѣрностью мало можно сказать не только о дальнихъ предкахъ Шекспира, но даже о дѣдѣ его. Правда, отецъ драматурга, когда въ 1596 г. хлопоталъ о дарованіи ему дворянскаго герба, утверждалъ, что отцу его, значитъ, дѣду Вильяма король Генрихъ VII за военныя заслуги далъ земельное помѣстье въ графствѣ Варвикъ. Вѣрно-ли, однако же, это утвержденіе — документально доказать нельзя. Но, повидимому, нельзя сомнѣваться, что Шекспиръ происходилъ изъ хорошей Іоменской, т. е. мелкошляхетской семьи и что не меньше 4—5 поколѣній его предковъ владѣли довольно значительными однодворческими угодьями. Въ 1389 г. нѣкій Адамъ Шекспиръ получилъ за военныя заслуги земли въ ленъ въ лежащемъ недалеко отъ Стратфорда Бэдсли Клинтонѣ (Baddesley Cliton). Принимаютъ, что онъ былъ прадѣдъ Ричарда Шекспира, который въ началѣ XVI в. жилъ въ Вроксголѣ, въ томъ же Варвикскомъ графствѣ. Другой Ричардъ Шекспиръ, видимо очень близкій родственникъ Вроксгольскихъ Шекспировъ, жилъ въ качествѣ арендатора въ Снитерфильдѣ, деревнѣ, отстоящей на 5 верстъ отъ Стратфорда. Почти нельзя сомнѣваться, что это былъ дѣдъ великаго писателя. Въ 1550 г. онъ снялъ въ аренду ферму y Роберта Ардена. Черезъ 10 лѣтъ онъ умеръ и аренда перешла къ сыну его Джону. По этому поводу имущество Ричарда Шекспира подверглось оцѣнкѣ и стоимость опредѣлена была въ 35 фунт., т. е. по нынѣшнему около 350 р. Но сравнивая тогдашнія цѣны на жизненные припасы и другіе предметы, политико-экономы пришли къ выводу, что въ то время цѣнность денегъ была приблизительно въ в 8—9 разъ больше. Такимъ образомъ, имущество, доставшееся Джону, можно оцѣнить въ 2 1/2—3 тысячи.

Джонъ Шекспиръ былъ, видимо, одинъ изъ 3 сыновей Ричарда. Изъ нихъ одинъ — Томасъ — былъ уважаемый и зажиточный землевладѣлецъ въ Снитерфильдѣ. Другой братъ — Генрихъ Шекспиръ тоже жилъ въ Снитерфильдѣ, былъ сначала довольно богатъ, но потомъ дѣла его пошли все хуже и онъ умеръ въ 1596 г. совершенно разорившись.

Если нельзя съ безусловною достовѣрностью установить генеалогію Шекспира-отца, за то уже личную жизнь его можно прослѣдить съ большою обстоятельностью. Онъ принималъ дѣятельнѣйшее участіе въ общественной жизни Стратфорда и въ городскихъ актахъ сохранилось множество слѣдовъ этой дѣятельности. Въ 1551 г. Джонъ Шекспиръ оставилъ Снитерфильдъ, гдѣ родился, и перебрался въ Стратфордъ. Здѣсь онъ завелъ торговлю сельскохозяйственными продуктами, продавая хлѣбъ, шерсть, солодъ, мясо, шкуры. Въ нѣкоторыхъ документахъ онъ фигурируетъ какъ «перчаточникъ», но, вѣроятно, онъ только продавалъ кожу для выдѣлки перчатокъ. По преданію онъ былъ также мясникомъ. Въ общемъ, это былъ человѣкъ весьма оборотливый и ловкій. Дѣла его шли отлично, и по мѣрѣ того, какъ онъ богатѣлъ, онъ удостоивался разныхъ почетныхъ общественныхъ должностей: надзирателя за доброкачественностью пива и пищевыхъ продуктовъ, члена магистрата, городского казначея и др. Одинъ годъ онъ былъ даже мэромъ городка (High bailiff). Обязанъ онъ былъ всѣмъ этимъ почетомъ исключительно своей дѣловитости, потому что образованіе его было не то, чтобы очень большое. Если въ архивѣ Стратфордскаго городского управленія и имѣются доказательства того, что онъ умѣлъ писать, то, все-таки, большинство документовъ онъ скрѣплялъ не подписью, a какимъ-нибудь знакомъ.

Въ 1557 г. Джонъ Шекспиръ очень выгодно женился на Мэри Арденъ, младшей дочери Роберта Ардена, состоятельнаго владѣльца мызы Вильмкотъ (упоминаемаго въ «Укрощеніи Строптивой») подъ Стратфордомъ. Родъ Арденовъ принадлежалъ къ среднему дворянству (джентри). Мэри была любимѣйшей дочерью Ардена, и къ ней перешла значительнѣйшая часть наслѣдства. Этому обстоятельству біографы Шекспира придаютъ извѣстное значеніе, потому что Робертъ Арденъ былъ ревностный приверженецъ тогда очень преслѣдуемаго католичества. Надо поэтому полагать, что разъ онъ такъ любилъ Мэри, предпочтительно передъ женою и 6 дочерьми, то между прочимъ оттого, что находилъ въ ней сочувствіе своимъ убѣжденіямъ. Кромѣ ея возможной приверженности къ католицизму, для характеристики матери Шекспира извѣстно только то, что она видимо не получила никакого образованія, такъ какъ на документахъ, гдѣ требовалась ея подпись, имѣется только знакъ.

Дѣтство Шекспира.

Въ 1558 г. Мери Шекспиръ родила дочь Іоганну, въ 1562 г. вторую дочь Маргариту, но обѣ онѣ умерли въ младенчествѣ. Въ концѣ апрѣля 1564 г. родилось третье дитя — Вильямъ. Вполнѣ точно день рожденія великаго драматурга не установленъ. По преданію, долго живущему въ его потомствѣ, онъ родился въ тотъ же день, когда 52 года спустя умеръ — 23 апрѣля. Крещеніе его въ главной Стратфордской церкви — Св. Троицы (Holy Trinity) занесено подъ 26 апрѣля стараго стиля, тогда еще не отмѣненнаго въ Англіи. Всякому туристу, посѣщающему эту главную цѣль литературнаго паломничества въ Стратфордъ (здѣсь погребенъ Шекспиръ), прежде всего бросается въ глаза поставленная y входа деревянная пергаментная метрическая книга. Это настоящая «книга живота» Шекспира и его близкихъ — тутъ записи и о рожденіи его, и о смерти, и о разныхъ другихъ событіяхъ изъ жизни его семьи.

Неподалеку отъ метрической книги немного поврежденная древняя каменная купель, въ которой, вѣроятно, былъ крещенъ Шекспиръ.

Не установлено съ точностью, въ какомъ изъ двухъ принадлежавшихъ отцу Шекспира въ улицѣ Генли (Henley-Street) смежныхъ домовъ, увидѣлъ свѣтъ Вильям. Со средины XVIII вѣка принимаютъ, что онъ родился въ лѣвомъ, въ которомъ постоянно жили потомки сестры Шекспира — Гарты, по профессіи мясники. Въ правомъ долго помѣщался трактиръ «Лебедь и Дѣвичья Непорочность». Въ 1847 г. оба дома были по подпискѣ пріобрѣтены и стали общественнымъ достояніемъ, Ихъ соединили въ одно, подновили, оставивъ въ неприкосновенности весь характеръ постройки и не пострадавшія отъ времени части. Въ комнатѣ, гдѣ, какъ принимаютъ, Шекспиръ родился и прилегающихъ къ ней сохраняется и старинная мебель, a въ правомъ домѣ устроенъ Шекспировскій музей: портреты его, бюсты, старинныя изданія, оружіе того времени, школьный пюпитръ и др.

Домъ гдѣ родился Шекспиръ, составляетъ, конечно, предметъ особаго вниманія литературныхъ паломниковъ (преимушественно американцы), многими тысячами въ годъ посѣщающихъ Стратфордъ. Къ задней сторонѣ дома прилегаетъ садъ, въ которомъ разведены всѣ упоминаемыя у Шекспира растенія,

Стратфордъ на тихомъ, меланхолически-красивомъ Авонѣ, гдѣ Шекспиръ провелъ дѣтство, отрочество и отчасти юность, до 18—19 лѣтъ, и въ настоящее время представляетъ собою крошечный городокъ съ 8000 жителей, съ десяткомъ улицъ, который изъ конца въ конецъ можно пройти въ 15—20 минутъ, Во времена Шекспира число жителей въ Стратфордѣ не превышало 1400 человѣкъ, такъ что собственно это было большое село. И теперь Стратфордъ какъ-бы стоитъ незначительнымъ клочкомъ среди полей, a тогда смѣсь «города» съ деревней была, очевидно, еще сильнѣе. Улица, на которой прошла самая впечатлительная пора жизни Шекспира, имѣла особенно деревенскій характеръ: она потому называлась улицею Генли, что въ сущности это была дорога, которая вела въ сосѣдній городокъ Генли.

«Несомнѣнно, слѣдовательно, и безъ всякихъ индивидуальныхъ свѣдѣній о Шекспирѣ, что выросъ онъ, какъ и всякій деревенскій мальчикъ, рѣзвясь и бѣгая по полямъ и лѣсамъ. Этимъ объясняется то превосходное знаніе природы, которымъ поражаютъ произведенія Шекспира. Спеціалисты ботаники, садоводы, зоологи и энтомологи составили длиннѣйшіе перечни травъ, деревьевъ, плодовъ, птицъ, насѣкомыхъ, о которыхъ Шекспиръ говорилъ, хотя и мимоходомъ, но съ необыкновенною точностью и мѣткостью характеризаціи. Точность усвоенія и вообще-то составляетъ одну изъ самыхъ замѣчательныхъ сторонъ во все углубляющагося генія Шекспира. Моряки, напримѣръ, совершенно поражены тѣмъ точнымъ знаніемъ столь чуждаго ему морского дѣла, которое онъ проявилъ въ „Бурѣ“. Ему, очевидно, достаточно было однихъ разговоровъ съ какими-нибудь моряками, чтобы превосходно усвоить все существенное. Тѣмъ проникновеннѣе, конечно, изображеніе того, что онъ самъ вычиталъ изъ великой книги природы. Чарующая поэзія картинъ природы y Шекспира (особенно богатъ ими „Сонъ въ лѣтнюю ночь“) глубоко пережита и перечувствована; въ нихъ всегда видно не только знаніе, но и глубокая любовь. Оттого, между прочимъ, даже въ такихъ условныхъ произведеніяхъ его, какъ миѳологическая поэма „Венера и Адонисъ“, мало той „пастушеской“ сентиментальности, которою отличаются „сельскія“, созданныя по классическимъ образцамъ, произведенія его современниковъ.

Несомнѣннымъ отголоскомъ почти деревенскаго быта, среди котораго прошла юность Шекспира, является и тотъ яркій отпечатокъ фольклора, который лежитъ на всѣхъ его произведеніяхъ. Они полны намековъ на многочисленные веселые обряды и повѣрья, которые отличаютъ Англію на рубежѣ перехода отъ дававшаго просторъ фантастическому элементу католицизма къ мрачному пуританству, съ такою неумолимостью вышучиваемаго Шекспиромъ (особенно въ „Двѣнадцатой ночи“, фигура Мальволіо). Еще не наступилъ святошескій режимъ аскетическихъ сектъ XVII вѣка, изгнавшихъ изъ Англіи „бѣсовскія“ навожденія „языческихъ“ переживаній, еще живъ былъ духъ той „веселой старой Англіи“ (Old merry England), который сообщаетъ столько заразительной жизнерадостности и искрящагося смѣха тѣмъ пьесамъ и отдѣльнымъ сценамъ, гдѣ Шекспиръ не предается своимъ пессимистическимъ настроеніямъ. Одновременно съ обрядами и повѣрьями, въ памяти Шекспира живо запечатлѣлись постоянно мелькающія въ его драмахъ старыя народныя пѣсни и баллады, чуждыя уже большимъ городамъ, но еще распѣваемыя странствующими пѣвцами по базарамъ мелкихъ городовъ и селъ.

Къ числу дѣтскихъ впечатлѣній Шекспира, несомнѣнно, принадлежатъ и отголоски вѣковой кровавой распри Алой и Бѣлой Розы. Стратфордъ находится въ центрѣ графства, носящаго имя одного изъ самыхъ грозныхъ главарей междоусобія — могучаго Варвика. Едва-ли можно считать простою случайностью тотъ ореолъ, которымъ въ хроникахъ Шекспира окружено имя владѣльца великолѣпнаго замка, и до настоящаго времени составляющаго одну изъ главныхъ достопримѣчательностей окрестностей Стратфорда.

Въ двухъ-трехъ часахъ ходьбы отъ Стратфорда находятся развалины другого замѣчательнаго замка — Кенильвортъ, имя котораго преданіе особенно тѣсно связываетъ съ именемъ Шекспира. Здѣсь, въ 1575 году происходили устроенныя графомъ Лейстеромъ въ честь Елизаветы великолѣпныя празднества, отзвуки которыхъ хотятъ видѣть въ „Снѣ въ Иванову ночь“ (см. предисловіе къ этой комедіи въ I томѣ). По преданію, ихъ видѣлъ 11-тилѣтній Шекспиръ, и въ своемъ нѣкогда знаменитомъ романѣ „Замокъ Кенильвортъ“ Вальтеръ Скоттъ описалъ впечатлѣнія геніальнаго мальчика.

Лѣтъ 7—8 стратфордскія дѣти поступали въ школу. Незначительный городокъ-село Стратфордъ обладалъ, однакоже, помѣстительною „грамматическою“ школою (Gramat School; соотвѣтствуетъ нашей гимназіи), въ которой и по настоящее время стратфордцы получаютъ свое образованіе. Здѣсь преподавалась мудрость вѣка — классическіе языки и литература. Шекспиръ не принадлежалъ къ числу особенно прилежныхъ учениковъ. Объ этомъ свидѣтельствуетъ его другъ и великій почитатель — извѣстный писатель Бенъ-Джонсонъ, сообщающій, что изъ школы Шекспиръ вынесъ „немного латыни и еще менѣе греческаго языка“ („Small Latin, and less Greek)“. Однако классическихъ цитатъ не мало разсѣяно въ произведеніяхъ Шекспира, особенно раннихъ, и къ числу того немногаго, что осталось непосредственно отъ великаго писателя, относится экземпляръ Овидія (въ Бодлеянской библіотекѣ), принадлежавшій Шекспиру и носящій его грифъ на заглавномъ листкѣ. Самое преподаваніе классической премудрости, очевидно, не внушило Шекспиру особеннаго почтенія: къ числу наиболѣе смѣхотворныхъ фигуръ его комедій принадлежатъ школьные „педанты“ — учителя: Олофернъ въ „Безплодныхъ усиліяхъ любви“, пасторъ Эвансъ въ „Виндзорскихъ кумушкахъ“ и другіе.

Позднѣе Шекспиръ, очевидно, практическимъ путемъ, пріобрѣлъ нѣкоторыя познанія во французскомъ языкѣ, о чемъ свидѣтельствуютъ, напримѣръ, французскіе разговоры въ „Генрихѣ V“. Почти несомнѣнно, что онъ былъ знакомъ и съ моднымъ тогда въ придворныхъ и свѣтскихъ сферахъ итальянскимъ языкомъ. Основаніе для такого предположенія даютъ сюжеты нѣкоторыхъ его произведеній, которые онъ изъ англійскихъ источниковъ почерпнуть не могъ. Если, напримѣръ, совершенно несомнѣнно, что съ Плутархомъ, давшимъ ему чрезвычайно обильный матеріалъ для римскихъ трагедій („Юлій Цезарь“, „Антоній и Клеопатра“, „Коріоланъ“) Шекспиръ познакомился по англійскому переводу, то есть нѣсколько драмъ его и при томъ такихъ знаменитыхъ, какъ „Венеціанскій купецъ“ и „Отелло“, фабула которыхъ заимствована изъ итальянскихъ новеллъ Джовани („Реcorone“) и Чинтіо („Hecatommithi“), на англійскій языкъ не переведенныхъ. Не исключена, правда, возможность того, что содержаніе этихъ итальянскихъ новеллъ Шекспиръ могъ узнать отъ кого-нибудь изъ своихъ многочисленныхъ свѣтскихъ знакомыхъ. Нѣкоторыя въ книгахъ не находимыя подробности итальянской жизни, изображенной имъ многократно, онъ даже навѣрное могъ знать только по устнымъ разсказамъ лицъ, путешествовавшихъ по Италіи. Мѣстный колоритъ итальянской жизни такъ ярокъ y Шекспира, что создалась даже цѣлая теорія о томъ, что Шекспиръ — въ какой-нибудь труппѣ славившихся тогда англійскихъ актеровъ — въ молодости побывалъ въ Италіи. На самомъ дѣлѣ, Шекспиръ, конечно, никогда не былъ въ Италіи, иначе онъ не заставилъ бы Валентина изъ „ Двухъ Веронцевъ“ отправляться изъ Вероны въ Миланъ морскимъ путемъ, или Проспера изъ „Бури“ садиться на морской корабль въ миланской „гавани“. Яркость мѣстнаго колорита итальянскихъ драмъ Шекспира представляетъ собою, такимъ образомъ, только одно изъ многочисленныхъ проявленій необыкновеннаго дара его все усваивать и органически перерабатывать. Этимъ же путемъ могъ онъ по устной передачѣ усвоить сюжеты, взятые изъ итальянскихъ новеллъ. Но, все таки, точное сравненіе содержанія новеллъ первоисточниковъ и заимствованныхъ изъ нихъ драмъ, совпаденіе многочисленныхъ и притомъ очень мелкихъ подробностей, почти не оставляетъ сомнѣнія, что Шекспиръ имѣлъ передъ глазами, при созданіи этихъ драмъ, книгу.

Лѣтъ въ 14—15 кончалась школьная наука. Шекспиръ, несомнѣнно, сталъ помогать отцу, дѣла котораго въ это время становились все хуже и хуже. Было ли это слѣдствіемъ увеличенія семейства — послѣ Вильяма родились еще три сына и 2 дочери, — или общаго экономическаго кризиса, пережитаго Стратфордомъ въ концѣ XVI вѣка, но только прежнее благосостояніе таетъ. Закладывается и затѣмъ пропадаетъ полученная за женою земля, закладывается и продается другое имущество, недавній почетный представитель городского самоуправленія неисправно даже платитъ налоги, попадаетъ въ заключеніе за долги, перестаетъ ходить въ церковь, боясь встрѣчи съ кредиторами. Чѣмъ именно помогалъ молодой Вильямъ отцу — съ точностью сказать трудно. По одному преданію, онъ якобы помогалъ отцу въ ремеслѣ мясника, по другому — былъ школьнымъ учителемъ въ сосѣднихъ деревняхъ, по третьему — служилъ клеркомъ у юриста. Послѣднее считаетъ очень вѣроятнымъ извѣстный шекспирологъ Фэрниваль, находя въ этомъ объясненіе не только изумляющаго юристовъ точнаго знанія англійскаго права, разсѣяннаго въ драмахъ Шекспира, но и замѣчательнаго изображенія душевныхъ болѣзней въ „Гамлетѣ“, „Лирѣ“ и др. Психіатры считаютъ это изображеніе безусловно точнымъ, и такъ какъ Шекспиръ во всякомъ случаѣ не былъ врачемъ, то близкое знакомство съ душевными заболѣваніями всего скорѣе могло быть пріобрѣтено въ конторѣ юриста. Однако же, всего вѣроятнѣе, что и знаніе права и вѣрное природѣ изображеніе тогда еще ложно понимаемыхъ душевныхъ болѣзней — все то же проявленіе геніальной способности великаго сердцевѣда вдумываться въ каждое положеніе до того, что оно исчерпывается въ самыхъ сокровенныхъ глубинахъ своихъ.

Женитьба.

Въ 18 съ небольшимъ лѣтъ (въ ноябрѣ 1582 г.) Шекспиръ совершаетъ чрезвычайно рискованный съ житейской точки зрѣнія шагъ: онъ женится на старшей его 8 годами Аннѣ Гесуэ (Hathavay), дочери довольно состоятельнаго однодворца изъ лежащей въ нѣсколькихъ миляхъ отъ Стратфорда мѣстности Шотери.

Условія, при которыхъ Шекспиръ совершилъ этотъ малопрактическій шагъ, очень обстоятельно можно прослѣдить по документамъ, и едва-ли слѣдуетъ сомнѣваться въ томъ, что бракъ былъ вынужденный. Свадебный обрядъ совершенъ безъ участія родителей Шекспира и съ обходомъ нѣкоторыхъ обычныхъ формальностей со стороны родственниковъ невѣсты, a черезъ 6 мѣсяцевъ — въ маѣ 1583 г. — y Шекспира родилась дочь Сузанна.

Установлено, правда, что въ Англіи того времени не считалось особенно зазорнымъ жениху вступать въ права мужа тотчасъ послѣ обрученія. Въ драмахъ самого Шекспира можно найти тому доказательства. Такъ, Клавдіо въ „Мѣрѣ за мѣру“ оправдывается тѣмъ, что если онъ и „завладѣлъ ложемъ“ своей Юліи, то „послѣ честнаго обрученія“. Но именно изъ тѣхъ экстренныхъ обстоятельствъ, при которыхъ состоялось вѣнчаніе, несомнѣнно, что „честнаго обрученія“ не было. A когда Шекспиръ писалъ „Бурю“ (1610) и былъ отцомъ двухъ дочерей, изъ которыхъ одну только что выдалъ замужъ, a другую собирался выдавать, онъ съ явно субъективною страстностью заставилъ Просперо обратиться къ жениху его дочери Миранды съ такимъ напоминаніемъ:

Но если до того, пока обрядъ

Священникомъ вполнѣ не совершится,

Ты дѣвственный развяжешь поясъ ей,

То никогда съ небесъ благословенье

На вашъ союзъ съ любовью не сойдетъ…

О, нѣтъ! раздоръ, презрѣнье съ ѣдкимъ взоромъ

И ненависть безплодная тогда

Насыпятъ къ вамъ на брачную постель

Негодныхъ травъ, столь ѣдкихъ и колючихъ,

Что оба вы соскочите съ нея.

Въ этихъ словахъ, не безъ извѣстной доли основанія, хотятъ видѣть доказательство, что семейнаго счастія неравный бракъ не принесъ. Въ другихъ пьесахъ Шекспира можно найти указанія того, что онъ считалъ бракъ нормальнымъ только тогда, когда невѣста моложе жениха. Въ „Двѣнадцатой ночи“, напр., герцогъ говоритъ:

Жена должна избрать себя постарше,

Тогда она прилѣпится къ супругу

И будетъ царствовать въ груди его

Наконецъ, собственно для характеристики самой Анны Гэсуэ, нѣкоторые хотятъ усмотрѣть автобіографическое значеніе въ одной изъ самыхъ раннихъ пьесъ Шекспира — „Комедіи ошибокъ“, гдѣ рѣчь идетъ, между прочимъ, о ревнивыхъ женахъ.

Помимо, однако, этихъ косвенныхъ и недостаточно-доказательныхъ намековъ, важно отмѣтить, что легкомысленный бракъ Шекспира во всякомъ случаѣ не оказалъ сколько-нибудь замѣтнаго вліянія на его личную жизнь, и — что въ данномъ случаѣ, конечно, всего важнѣе — не оказалъ ровно никакого вліянія на его литературную дѣятельность. Если Шекспиръ вскорѣ поѣдетъ въ Лондонъ, то во-первыхъ потому, что помимо собственной семьи, онъ никогда не перестанетъ ревностно заботиться объ улучшеніи матеріальнаго положенія отца, a главное потому, что необъятныя силы созрѣвающаго генія начинаютъ клокотать и рвутся на широкую арену дѣятельности. A переѣхавши въ Лондонъ, Шекспиръ морально почти перестаетъ существовать для оставшейся въ Стратфордѣ семьи, которую посѣщаетъ разъ или два въ годъ. На склонѣ лѣтъ онъ, правда, возвращается и навсегда поселяется въ родномъ гнѣздѣ, но уже пора творчества почти миновала тогда и все великое было дано человѣчеству. Едва ли можно считать простою случайностью, что дѣтей Шекспиръ имѣлъ только въ первые 3 года брака — кромѣ Сузанны y него въ 1585 г. родились два близнеца — сынъ Гамнетъ (англійская форма имени Гамлетъ) и дочь Юдиеѳ, изъ которыхъ, къ великому огорченію отца, сынъ умеръ ребенкомъ въ 1596 г.

Можно было бы говорить о пессимистическомъ вліяніи брака Шекспира на его литературную дѣятельность, если бы онъ являлся въ ней женоненавистникомъ. Но въ дѣйствительности, во всей всемірной литературѣ нѣтъ писателя, въ произведеніяхъ котораго женщина была бы окружена такимъ ослѣпительнымъ сіяніемъ самыхъ привлекательныхъ качествъ, какъ y Шекспира. „Укрощеніе Строптивой“ въ счетъ не должно итти, потому что въ ней почти нѣтъ личнаго творчества: это простая передѣлка, съ самыми незначительными измѣненіями, чужой пьесы, Къ тому же и въ этой, въ сущности только добродушно-насмѣшливой, a вовсе не злой буффонадѣ, героиня только недостаточно дисциплинирована, a въ основѣ своей она добрая и любящая жена. Изъ дѣйствительно отрицательныхъ и притомъ чисто-женскихъ типовъ можно указать развѣ только на вѣроломную Крессиду („Троилъ и Крессида“) и на распутницу Тамору въ юношескомъ и, можетъ быть, Шекспиру вовсе и не принадлежащемъ „Титѣ Андроникѣ“, да на Клеопатру, которая, однако, въ концѣ концовъ, вполнѣ искупаетъ свою вину героическою смертью. Другіе отрицательные женскіе типы — неблагодарныя дочери Гонерилья и Регана изъ „Лира“, преступно-честолюбивая лэди Макбетъ, кровожадная королева Маргарита („Генрихъ VI“) — представляютъ собою воплощеніе не спеціально-женскихъ чертъ характера, a общечеловѣческихъ, свойственныхъ обоимъ поламъ страстей и пороковъ. Зато апоѳеозомъ однѣмъ только женщинамъ свойственныхъ достоинствъ являются такія лучезарныя воплощенія самоотверженной любви, какъ Корделія, Дездемона, Имогена („Цимбелинъ“), Юлія („Два веронца“), Герміона („Зимняя сказка“) и много другихъ героинь во второстепенныхъ пьесахъ; такіе обаятельно-поэтическіе образы какъ Офелія, Джульетта, Миранда („Буря“), Пердитта („Зимняя сказка“).

Но если галлерея идеальныхъ женщинъ Шекспира вполнѣ освобождаетъ Анну Гэсуэ отъ какихъ-бы то ни было нареканій, то еще менѣе она, несомнѣнно, повинна въ томъ, что эта галлерея является такимъ апоѳеозомъ женщины. Оригиналомъ для обязательныхъ героинь Шекспира, конечно, не была крестьянка изъ Шотери, перезрѣлая и не находившая охотниковъ для своихъ прелестей даже въ моментъ перваго знакомства съ нею Шекспира и приближавшаяся къ 40 годамъ въ періодъ наиболѣе интенсивной поры творчества великаго писателя. Знакомство съ женщинами Шекспиръ пріобрѣлъ въ эпоху лондонской жизни, когда онъ вращался въ самыхъ различныхъ слояхъ общества. Главнымъ же образомъ, конечно, свѣтлые женскіе образы Шекспира взяты изъ тайниковъ собственныхъ мечтаній поэта. Если всѣ героини Шекспира въ основныхъ очертаніяхъ своего характера и заимствованы изъ тѣхъ же литературныхъ источниковъ, которые дали ему фабулы его драмъ, то Шекспиръ углубилъ эти характеры собственнымъ поэтическимъ прозрѣніемъ и волшебно озарилъ свѣтомъ жившаго въ его душѣ поэтическаго идеала.

Шекспиръ и сэръ Томасъ Люси.

Около 1585—86—87 гг. Шекспиръ оставляетъ Стратфордъ и уѣзжаетъ въ Лондонъ. Къ числу вѣроятныхъ мотивовъ отъѣзда — необходимости изыскать средства для поддержки собственной и отцовской семьи и желанія приложить свои пробуждающіяся силы къ чему-нибудь крупному и яркому, преданіе прибавляетъ еще одинъ, несомнѣнно имѣющій за собою извѣстную фактическую подкладку. Первый біографъ великаго драматурга — Роу сообщаетъ, что Шекспиръ, „какъ это часто бываетъ съ молодыми людьми, попалъ въ дурное общество, между прочимъ занимавшееся браконьерствомъ, и вмѣстѣ съ товарищами онъ не разъ охотился за дичью въ Чарльзкотскомъ паркѣ близъ Стратфорда, принадлежавшемъ сэру Томасу Люси. За это онъ подвергся преслѣдованію со стороны владѣльца, по мнѣнію Шекспира слишкомъ суровому. Чтобы отомстить, Шекспиръ сочинилъ на него балладу. И хотя эта баллада — можетъ быть, первая поэтическая попытка Шекспира — потеряна, но, судя по разсказамъ, она преисполнена такой ѣдкости, что Люси удвоилъ свои преслѣдованія, которыя дошли до того, что Шекспиръ долженъ былъ бросить семью и всѣ свои дѣла въ Варвикшайрѣ и спастись въ Лондонъ“.

По другому старому разсказу, принадлежащему умершему въ 1708 г. глостерскому священнику Дэвису, сэръ Люси „часто подвергалъ побоямъ и тюремному заключенію“ молодого браконьера, „за что тотъ впослѣдствіи изобразилъ его въ видѣ дурака-судьи“.

Этотъ эпизодъ браконьерства Шекспира и преслѣдованій владѣльца великолѣпнаго Чарльзкотскаго заика по настоящее время пользуется большою извѣстностью. Пробовали оспаривать достовѣрность разсказа Роу тѣмъ, что въ XVI вѣкѣ въ Чарльзкотѣ еще не было охотничьяго парка. Но y сэра Люси было иного другихъ лѣсныхъ угодій кругомъ Стратфорда и это не можетъ служить препятствіемъ къ тому, чтобы признать за разсказомъ большую долю правдоподобія. Несомнѣнно, во-первыхъ, что Шекспиръ былъ страстнымъ спортсменомъ — объ этомъ свидѣтельствуетъ одна изъ раннихъ его литературныхъ попытокъ — поэма „Венера и Адонисъ“ показывающая въ немъ превосходнѣйшаго знатока охоты и лошадинаго спорта. Вполнѣ вѣроятно, поэтому, что вообще шибко жившій Шекспиръ предавался любимой всей тогдашней молодежью (въ томъ числѣ и университетской) „шалости“ — браконьерству, которое, правда, тогда уже преслѣдовалось, но общественнымъ мнѣніемъ не клеймилось. Но правдоподобіе превращается почти въ увѣренность благодаря отмѣченному еще Дависомъ литературному воспроизведенію сэра Люси. И во II части „Генриха“ IV» и въ «Виндзорскихъ Кумушкахъ» фигурируетъ одинъ и тотъ же глупый, старый судья, Шалло, т. е. Пустозвонъ или Безмозглый, который все жалуется, что y него воруютъ дичь. «Въ Генрихѣ IV» специфическія черты сходства Шалло и реальнаго сэра Люси еще не ясно выражены. Но въ «Виндзорскихъ Кумушкахъ» нападеніе ведется уже совершенно открыто. И въ дѣйствительномъ гербѣ сэра Люси и въ гербѣ Шалло имѣются luces — щуки, которыя въ коверкающемъ англійскія слова произношеніи одного изъ дѣйствующихъ лицъ «Виндзорскихъ Кумушекъ» — валисца Эванса превращаются въ «lowses», т. е. вшей. И такъ какъ, въ добавокъ, по англійски слово coat обозначаетъ и платье и поле герба, то получается забавнѣйшій каламбуръ: вмѣсто того, чтобы сказать — щуки очень идутъ къ старому гербу, — Эвансъ на своемъ коверкающемъ нарѣчіи говоритъ: вши очень идутъ къ старому платью. Этотъ каламбуръ, видимо, создалъ Люси комическую извѣстность и что ударъ попалъ въ цѣль, можно судить потому, что въ Чарльзкотской библіотекѣ изъ всѣхъ современныхъ изданій отдѣльныхъ пьесъ Шекспира отыскалось только одно — «Виндзорскія Кумушки».

Если припомнить, что въ сохранившихся о немъ отзывахъ Шекспиръ рисуется намъ человѣкомъ очень добродушнымъ и корректнымъ, то становится яснымъ, что y него вышло когда-то очень крупное столкновеніе съ владѣльцемъ Чарльзкотта, разъ онъ не забылъ его даже чрезъ 10—12 лѣтъ и на высотѣ славы.

Шекспиръ-актеръ.

О первыхъ 5—7 годахъ пребыванія Шекспира въ Лондонѣ, именно до 1592 г., нѣтъ сколько нибудь точныхъ свѣдѣній, хотя, конечно, нѣтъ никакого сомнѣнія относительно того, что онъ сразу-же пристроился къ театральному дѣлу. Англійскій театръ переживалъ въ концѣ XVI вѣка эпоху поразительно-быстраго и блестящаго расцвѣта. Этотъ расцвѣтъ соотвѣтствуетъ общему подъему бившей ключемъ національной жизни того времени. Богатое удачами царствованіе Елизаветы высоко подняло національное сознаніе Англіи, самое блестящее удовлетвореніе которому — истребленіе испанской «Непобѣдимой Армады» — относится какъ разъ къ первымъ годамъ лондонской жизни Шекспира. Одного такого событія, освободившаго угнетенныя сердца отъ грозной и, казалось, неустранимой страшной опасности было достаточно, чтобы поднять и безъ того жизнерадостное настроеніе шумной и веселой столицы, уже тогда вмѣщавшей огромное по тому времени количество 300.000 жителей. Нравъ самой Елизаветы, веселая жизнь которой находится въ такомъ маломъ соотвѣтствіи съ напыщеннымъ прославленіемъ въ одахъ, драмахъ и т. д. ея непреклонной «дѣвственности», тоже, конечно, много содѣйствовалъ общей погонѣ за наслажденіемъ. Елизавета «сама жила и давала жить другимъ». Въ почти лихорадочной жаждѣ развлеченій, которой одолѣваемая, но еще не побѣжденная суровымъ пуританствомъ Англія предавалась теперь, театръ занималъ, конечно, одно изъ первыхъ мѣстъ. Еще недавно актеры стояли на самой послѣдней ступени общественной лѣстницы, приравнивались къ нищимъ и бродягамъ и были почти внѣ закона. Теперь они, правда, тоже должны были становиться подъ патронатъ какого-нибудь очень знатнаго вельможи и считаться его слугами (Servants), но это-то и гарантировало имъ безопасность и благоденствіе. Вмѣсто наскоро-сколоченныхъ подмостковъ или крошечной, перевозимой на колесахъ сцены, появляются постоянныя театральныя зданія и число этихъ театровъ растетъ въ поражающей прогрессіи. Въ 1576 г. былъ построенъ первый постоянный лондонскій театръ, въ первые годы лондонской жизни Шекспира ихъ было уже не менѣе 3, a затѣмъ число все росло и въ первой четверти XVII вѣка дошло до 19-ти; цифра при 300.000 населеніи огромная даже для нашего времени.

Самые театры, однако, весьма мало соотвѣтствуютъ позднѣйшимъ понятіямъ и примитивностью ихъ устройства объясняется многое во внѣшнихъ особенностяхъ и архитектоникѣ шекспировскихъ пьесъ. Не было тогда ни декорацій, ни костюмовъ, не было женщинъ-исполнительницъ и женскія роли игрались молодыми актерами. Отсюда та легкость, съ которою Шекспиръ перебрасываетъ мѣсто дѣйствія изъ Рима въ Египетъ, изъ Египта въ Грецію, изъ Англіи во Францію и т. д., или заставляетъ летать по воздуху эльфовъ и вѣдьмъ; та активная роль, которую играетъ y Шекспира многоголовая по смыслу его пьесъ толпа, наконецъ, безпрерывное введеніе на сцену знаменитыхъ и, конечно, кровопролитныхъ битвъ, съ тысячами участниковъ. Для инсценированія всей этой ставящей въ такое затрудненіе современныхъ режиссеровъ сложной обстановки, въ то время ровно ничего не требовалось: достаточно было либо словеснаго заявленія актера, либо дощечки съ соотвѣтствующею надписью, и воображеніе зрителя все дополняло.