Писатель-гражданин (Венгеров) — ДО

Писатель-гражданинъ. (Письма Н. В. Гоголя. Редакція В. И. Шенрока. Изданіе А. Ф. Маркса. 4 тома. Спб. 1901).

Наступаетъ пятидесятилѣтіе заключительнаго момента одной изъ самыхъ страшныхъ драмъ, какія только знаетъ исторія человѣческихъ страданій. Драмы, тѣмъ особенно страшной, что вся она произошла безъ всякаго внѣшняго повода. Нѣтъ въ ней тѣхъ ударовъ судьбы, которые мы привыкли видѣть, какъ въ драмахъ, созданныхъ воображеніемъ писателей, такъ и созданныхъ самою жизнью и въ необычайности которыхъ сознаніе страдающаго подъ ихъ тяжестью находитъ своего рода утѣшеніе. Въ трагическомъ завершеніи жизни Гоголя весь узелъ драмы былъ въ собственной психологіи страдавшаго, въ томъ, что всю жизнь онъ тосковалъ, всю жизнь метался въ тревожныхъ поискахъ. Мучительно искалъ онъ сначала пути, на которомъ могъ бы выразить всю полноту того, что скопилось у него на душѣ, а затѣмъ съ тою же мукою усомнился, правиленъ ли. найденный путь, не смотря на весь блескъ и утѣхи славы, къ которымъ онъ его привелъ.

Есть цѣлый рядъ объясненій гоголевской тоски. Главнѣйшія изъ нихъ сводятъ ее либо къ причинамъ патолого-психіатрическаго свойства, либо къ тому, что Гоголь палъ подъ тяжестью тѣхъ огромныхъ ожиданій, которыя на него возлагали послѣ «Ревизора» и «Мертвыхъ душъ» и оправдать которыя онъ не чувствовалъ себя въ состояніи.

Ни одно изъ этихъ объясненій не выдерживаетъ сколько-нибудь серьезной критики, потому что они либо фактически невѣрны, либо скользятъ по поверхности. Особенно поражаетъ своею несостоятельностью весьма, однако, распространенное убѣжденіе, что Гоголь впалъ въ безысходную тоску отъ сознанія своего творческаго безсилія. Это убѣжденіе основывается на томъ, правда, весьма важномъ фактѣ, что Гоголь собственноручно сжегъ вторую часть «Мертвыхъ душъ». Но при этомъ никто, однако же, не обращаетъ вниманія на ничтожность промежутка, отдѣляющаго выходъ первой части «Мертвыхъ душъ» отъ «Избранной переписки съ друзьями», гдѣ съ такою торжественностью говорилось объ уничтоженіи продолженія великой «поэмы». «Мертвыя души» появились въ 1842 г., «Переписка» въ 1846 г. уже вышла въ свѣтъ, но начата гораздо раньше: первыя письма, вошедшія въ нее, относятся къ 183—4 г. Когда же, спрашивается, Гоголь могъ почувствовать такъ ясно свое безсиліе, чтобы впасть отъ сознанія его въ безнадежное отчаяніе? Всякое свое произведеніе Гоголь вынашивалъ долгими годами, безконечно ихъ передѣлывая и даже создавъ цѣлую теорію многолѣтняго «вылеживанія» произведеній въ авторскомъ портфелѣ. У него и въ раннихъ годахъ, въ періодъ полнаго расцвѣта творческихъ силъ, были годы, когда онъ почти ничего не писалъ. Таковъ, напримѣръ, весь 1833 годъ. Но онъ отъ этого, однако, не впадалъ въ отчаяніе и подчасъ добродушно самъ подсмѣивался надъ собою въ письмахъ къ близкимъ и только ругалъ свою «лѣнь». А тутъ вдругъ черезъ два года, когда еще не остылъ пылъ первыхъ похвалъ, когда еще въ критикѣ ломались копья за и противъ великаго произведенія, Гоголь почему-то долженъ былъ такъ безнадежно-ясно узрѣть свою неспособность оправдать великія ожиданія, чтобы печатно поставить крестъ на всей своей писательской дѣятельности.

Несравненно больше правдоподобія въ попыткахъ медицински-психіатрическаго объясненія гоголевской тоски. Очень можетъ быть, что оно фактически-вѣрно, даже оставляя въ сторонѣ соблазнительную теорію сродства генія и ненормальности. Весьма вѣроятно, что въ индивидуальной психо-физической организаціи меланхоличнаго съ самыхъ раннихъ лѣтъ Гоголя было опредѣленное предрасположеніе къ его печальному концу, къ той страшной подавленности, при которой какой-нибудь изступленно-невѣжественный изувѣръ могъ стать полнымъ повелителемъ его исчезающаго сознанія.

Но допустимъ даже полную обоснованность гипотезы психіатрическаго происхожденія безпокойнаго метанія Гоголя и его болѣзненныхъ поисковъ «настоящаго» пути. И все же мы не получаемъ тутъ ключа къ пониманію того разряда нравственныхъ страданій, которыя съ такою мучительностью преслѣдовали Гоголя цѣлую половину жизни, чтобы не сказать всю. Вѣдь «незримыя міру слезы» душили его грудь и въ эпоху полнаго расцвѣта его «видимаго смѣха», когда еще и помина не было ни о явно-психіатрическихъ проявленіяхъ послѣднихъ лѣтъ, ни объ упадкѣ творческой силы. Почти одновременно съ Гоголемъ умеръ уже всецѣло принадлежащій психіатріи Батюшковъ, человѣкъ тоже съ очень тонкой душевной организаціей и изящнымъ духомъ. Однако же, въ творчествѣ Батюшкова, за сравнительно незначительными исключеніями, совершенно нѣтъ грустныхъ нотъ и въ исторіи русской литературы онъ одинъ изъ самыхъ яркихъ представителей, вакхическихъ возгласовъ въ честь любви и наслажденія. Психіатрическое объясненіе, слѣдовательно, ровно ничего не объясняетъ. Оно только указываетъ почву, на которой* создается душевная неуравновѣшенность, но ни мало не опредѣляетъ ни ея формъ, ни ея проявленій. Даже при явномъ и формальномъ нарушеніи сознательной дѣятельности, не почва является опредѣлителемъ уклоненія отъ нормы, а тѣ сѣмена, которыя въ нее брошены окружающимъ міромъ. Вспомнимте гаршинскій «Красный цвѣтокъ», въ одно и то же время и глубоко-реальный, и глубоко-символистическій, въ одно и то же время и «выдумка», и горькая автобіографическая правда. Красный цвѣтокъ, получившій въ больномъ мозгу героя разсказа такое необычайное значеніе, символизируетъ собою міросозерцаніе всего поколѣнія, къ которому этотъ герой принадлежалъ. Безуміе его заключалось только въ томъ, что онъ представлялъ себѣ такъ удобоисполнимой побѣду надъ, зломъ. Но въ самомъ порывѣ, въ страстномъ стремленіи сорвать все зло міра безумный представитель поколѣнія семидесятыхъ годовъ ярко отразилъ [собою завѣтныя думы всѣхъ своихъ сверстниковъ.

Свойства гоголевской тоски также переносятъ ее изъ узкой и патологической сферы личнаго недуга, личной меланхоліи въ широкую область общественныхъ настроеній. Великій представитель великаго народа, Гоголь выразилъ въ своей тоскѣ одинъ изъ знаменательнѣйшихъ моментовъ въ исторіи самосознанія этого народа. Будь его тоска его личнымъ недугомъ или свойствомъ, онъ бы ею никого не заразилъ, а если бы кого и заразилъ, то къ невыгодѣ. Но на самомъ дѣлѣ гоголевская тоска по общественномъ и нравственномъ совершенствѣ, подъ конецъ разошедшаяся съ лучшею частью общества въ путяхъ достиженія, но не въ силѣ и свойствахъ самого порыва, явилась творческимъ началомъ всей послѣдующей русской литературы. Велика и славна теперь во всемъ мірѣ русская литература и славна именно своею тоскою по идеалу, тѣмъ, что ей, по гоголевскому возгласу въ одной изъ самыхъ «веселыхъ» его повѣстей, «скучно на этомъ свѣтѣ», доколѣ въ немъ властно царитъ пошлость. Все это идетъ отъ Гоголя и страннымъ недоразумѣніемъ является часто дебатируемый вопросъ: отъ кого пошла -новѣйшая русская литература — отъ Пушкина или отъ Гоголя. Она пошла и отъ того, и отъ другого. Въ лицѣ Пушкина подражательная до него русская литература обрѣла свой собственный духовный обликъ, стала по творческой способности наряду съ литературою самыхъ культурныхъ европейскихъ народовъ. Пушкинъ далъ ей «этотъ чудный, мощный языкъ», хранить который во всей его неприкосновенности завѣщалъ своимъ преемникамъ цѣлыхъ полвѣка спустя умирающій Тургеневъ, далъ ей недосягаемые до сихъ поръ образцы художественной гармоничности и законченности, наконецъ, вывелъ ее на путь здороваго реализма, идя по которому, простота не рискуетъ впасть въ низменность и вульгарность. Въ лицѣ Пушкина литература въ Россіи перестала быть забавою и превратилась въ національное дѣло, къ которому сказалась вся мощь народнаго духа. Но Пушкинъ именно выразилъ только полноту силъ. Пушкинъ — это ясная улыбка пробудившагося сознанія своей мощи, радостное ощущеніе переливающейся по всѣмъ жиламъ молодой, свѣжей жизни. Но такое довольство не могло долго длиться, какъ не длится долго радостное возбужденіе и въ реальной жизни вошедшаго въ полную силу человѣка. Не замедлили овладѣть лучшею частью молодого русскаго общества и тревога, и мятежное исканіе. Эти порожденія душевной неудовлетворенности были уже чужды Пушкину, какъ выразителю совсѣмъ иной стадіи развитія русскаго духа, какъ человѣку, удивительно-художественная цѣльность котораго была проявленіемъ натуры ясно-созерцательной, стремящейся къ стройности и гармоничности и органически-враждебной всякимъ диссонансамъ. Въ этомъ смыслѣ новѣйшая русская литература съ ея «святымъ недовольствомъ», съ ея лихорадочною порывистостью не могла пойти отъ Пушкина. Общій мажорный тонъ пушкинской поэзіи не подходилъ болѣе къ новому настроенію. «Я слезъ хочу, пѣвецъ», говорила эта новая душевная потребность и, какъ всякое сильное настроеніе, быстро нашло выраженіе въ наиболѣе одаренныхъ представителяхъ своего времени — въ горькомъ смѣхѣ Гоголя и мрачномъ озлобленіи Лермонтова.

Разъ сдвинутая сильнымъ импульсомъ съ той или другой позиціи, общественная мысль не можетъ не дойти до полнаго своего логическаго развитія, если въ основѣ его лежитъ дѣйствительно глубокое чувство. Въ частности по отношенію къ Гоголю, орудіе такой страшной силы, анализъ такой сокрушающей ѣдкости, какой данъ ему былъ въ удѣлъ отъ природы, не могъ не привести къ самымъ разительнымъ результатамъ, какъ только онъ былъ приложенъ къ крупнымъ явленіямъ жизни. Пусть самъ Гоголь испугался своихъ произведеній, пусть онъ по поводу «Ревизора» увѣряетъ себя и другихъ, что напрасно «частное принимать за общее, случай за правило» (Письма I, 371). Было поздно. Ударивъ яко-бы только по «шести чиновникамъ», бичъ его сатиры въ дѣйствительности ударилъ по всему строю общественно-государственной организаціи. Прокатившись затѣмъ вмѣстѣ съ Чичиковымъ по Россіи и откопавъ въ этой поѣздкѣ только коллекцію нравственныхъ уродовъ и въ лучшемъ случаѣ Тентетниковыхъ и Маниловыхъ, Гоголь далъ такую пищу общественному анализу, который уже ни къ чему другому не могъ привести, какъ къ сознанію полной несостоятельности такой безотрадной дѣйствительности. Вотъ почему тоска и отчаяніе Гоголя носили въ себѣ творческое начало, вотъ почему онъ навсегда останется дорогъ русской общественной мысли, какъ писатель-гражданинъ по преимуществу.

Задача настоящей статьи извлечь изъ новыхъ матеріаловъ о Гоголѣ, появившихся въ послѣднее время, новыя доказательства того, что духовное существо Гоголя было прямо переполнено гражданскими стремленіями и при томъ вовсе не такъ безсознательно, какъ обыкновенно принято думать.

I.

На первый взглядъ ни къ кому изъ русскихъ писателей непримѣнимо въ такой степени понятіе о безсознательности творчества, какъ къ Гоголю. Относительно большинства другихъ великихъ представителей русскаго слова можно установить прямую и непосредственную связь между ихъ теоретическими воззрѣніями и ихъ художественною дѣятельностью. Возьмемъ опять Пушкина, съ которымъ мы уже сопоставляли Гоголя. Какъ ни ясенъ онъ въ своемъ взглядѣ на міръ и жизнь, но онъ никогда, однако, не оставался безучастнымъ къ тому, что вокругъ него происходило, былъ тѣмъ эхо, съ которымъ онъ сравнивалъ поэта. Лира его давала «откликъ» на «всякій звукъ» и, въ общемъ мудро-уравновѣшанная, все-таки посылала «отвѣтъ» не только пѣснѣ «дѣвы за холмомъ», но и «грохоту громовъ и гласу бури и валовъ». Вотъ почему было время, когда движеніе, создавшее декабризмъ, находило въ немъ горячаго приверженца. Въ эти годы онъ не только пишетъ рядъ стихотвореній, которыя могли увидѣть свѣтъ лишь многіе десятки лѣтъ спустя, но и все его творчество носитъ необузданный характеръ и состоитъ изъ сочувственнаго изображенія разбойничьей психологіи, изъ прославленія свободы первобытной жизни, изъ проклятій условности цивилизованной жизни и т. п. Но вотъ бурное кипѣніе молодости улеглось, декабризмъ пошелъ на смарку, Пушкинъ изъ вынужденнаго деревенскаго уединенія переходитъ въ высшія петербургскія сферы и творчество его отливается въ совершенно иныя формы: пишется «Чернь», «Клеветникамъ Россіи», наступаетъ періодъ того «объективнаго» творчества, которое уже въ самомъ желаніи полнаго отрѣшенія отъ суеты жизни заключало въ себѣ вполнѣ опредѣленную программу.

И если связь теоретическихъ воззрѣній и художнической дѣятельности можно прослѣдить относительно такого представителя «чистой красоты», какъ Пушкинъ, то что уже и говорить о писателяхъ, которые тѣмъ преимущественно и славны, что отражали всяческіе «моменты» своего времени и были воплощеніемъ тревожныхъ поисковъ новыхъ идеаловъ. Выросши въ обществѣ Бѣлинскаго на освободительныхъ началахъ 40-хъ г.г., Тургеневъ далъ «Анибаловскую клятву» бороться съ крѣпостнымъ правомъ и написалъ «Записки охотника»; Толстой — издатель «Ясной Поляны» и авторъ «Казаковъ», Толстой — авторъ нравственно-соціальныхъ трактатовъ и Толстой — художникъ послѣднихъ 20 лѣтъ — одно и то же лицо; Достоевскій — авторъ публицистическаго «Дневника писателя» и Достоевскій — авторъ «Братьевъ Карамазовыхъ» тоже ни въ чемъ не расходятся.* И такъ далѣе, и такъ далѣе.

Но Гоголь-теоретикъ и Гоголь-художникъ какъ-будто два совсѣмъ разныхъ лица и то настроеніе, которое Гоголь-художникъ создавалъ, Гоголь-мыслитель съ тою же силою разрушалъ. Разрушалъ не только тѣмъ, что общій смыслъ его творчества шелъ въ одну сторону, а теоретическая проповѣдь въ совершенно противоположную, но разрушалъ прямо и непосредственно, посвятивъ всю послѣднюю полосу своей жизни борьбѣ съ собственными произведеніями. «Переписка съ друзьями», какъ объяснялъ авторъ въ предисловіи, для того издавалась, чтобы положить конецъ ложному толкованію его «необдуманныхъ и незрѣлыхъ» сочиненій, которыя «почти всѣхъ привели въ заблужденіе насчетъ ихъ настоящаго смысла».

При такомъ, едва-ли не единственномъ во всей исторіи литературы, зрѣлищѣ борьбы автора съ собственными произведеніями сама собою рождалась мысль объ инстинктивномъ, почти безсознательномъ творчествѣ. Уже Бѣлинскій, только что вырвавши І^оголя изъ сердца своего какъ автора «Переписки», но продолжая его все-таки безконечно любить какъ художника, въ этой безсознательности видитъ единственное объясненіе непримиримаго противорѣчія. Въ печати Бѣлинскій только собирался выяснить такое свое пониманіе гоголевскаго творчества и уже заранѣе мучительно страдалъ при мысли, что цензура помѣшаетъ и что «надо будетъ много говорить не такъ, какъ думаешь». Но въ длинномъ письмѣ къ Кавелину, которое, какъ всегда у него, больше статья, чѣмъ письмо, онъ категорически заявляетъ: «что Гоголь дѣйствовалъ безсознательно — это очевидно». Бѣлинскій даже находитъ тутъ извѣстный законъ: «Коршъ больше чѣмъ правъ, говоря, что всѣ геніи такъ дѣйствуютъ. Я отъ этой мысли года три назадъ съ ума сходилъ, а теперь она для меня аксіома, безъ исключеній» (Пыпинъ, Бѣлинскій, т. II, стр. 320).

Въ печати мысль объ инстинктивности творчества Гоголя становится общераспространенной со средины 50-хъ г.г., когда появились первые серьезные матеріалы для біографіи Гоголя и началось изученіе его литературнаго творчества въ связи съ его личностью. Уже первая обстоятельная біографія — книга Кулиша и тѣмъ, же Кулишемъ изданныя письма, въ которыхъ ярко отразился и душевный, и духовный облики Гоголя, дали Чернышевскому возможность установить, даже помимо «Переписки», полную противоположность между безсознательнымъ глубоко-разрушительнымъ смысломъ произведеній Гоголя и столь же глубокимъ консерватизмомъ его сознательныхъ общественно-политическихъ идеаловъ.

За полвѣка, отдѣляющіе насъ отъ біографіи Кулиша и статей Чернышевскаго, появились цѣлыя горы равныхъ новыхъ біографическихъ матеріаловъ о Гоголѣ и неизданныхъ писемъ его. И все это какъ-будто подтвердило освѣщеніе гоголевскаго творчества, впервые ясно формулированное Чернышевскимъ. Послѣдніе годы реакціонной борьбы противъ идей 40-хъ и 60-хъ годовъ принесли нѣсколько попытокъ «оправдать» Гоголя, якобы «оклеветаннаго» Бѣлинскимъ въ его знаменитомъ письмѣ, вызванномъ появленіемъ «Переписки съ друзьями». Но эти попытки главнымъ образомъ стремятся только къ тому, чтобы показать, какъ искрененъ былъ Гоголь въ своей книгѣ, какъ правъ былъ онъ, возставая противъ излюбленныхъ «шаблоновъ» либерализма и т. д. Собственно же самого факта полнаго разлада между Гоголемъ, своимъ «горькимъ смѣхомъ» подкопавшимъ весь нашъ «ancien regime», и Гоголемъ, въ «Перепискѣ» провозгласившимъ рядъ византійскихъ идеаловъ, наши новѣйшіе проповѣдники византинизма ни мало не поколебали.

Въ связи съ противоположностью человѣка и художника, Чернышевскій установилъ и тотъ, до сихъ поръ, однако, все еще мало проникшій въ общее сознаніе фактъ, что насквозь пропитанная такимъ мрачнымъ обскурантизмомъ «Переписка» ни мало не представляетъ собою какую-то перемѣну фронта, какъ тогда всѣ думали и какъ можно заключить изъ неистово-пламеннаго негодованія Бѣлинскаго. Никакого перелома на самомъ дѣлѣ не было, вплоть до того невыносимо-наставническаго тона и высокомѣрія, которыя возстановили противъ «Переписки» даже общественно-политическихъ единомышленниковъ Гоголя. На самомъ дѣлѣ между теоретическими воззрѣніями Гоголя въ эпоху созданія «Ревизора» и «Мертвыхъ душъ» и принципами, нашедшими выраженіе въ «Перепискѣ», никакой разницы не было. «Переписка», слѣдовательно, создалась по тому же инстинкту, по которому созданы и великія произведенія Гоголя.

И это, въ общихъ только чертахъ высказанное, объясненіе Чернышевскаго на первый взглядъ тоже вполнѣ подтверждается всѣми позднѣе изданными матеріалами о Гоголѣ. Въ нихъ нетрудно найти рядъ прямыхъ доказательствъ Того, что если бы Гоголь хоть сколько-нибудь предчувствовалъ пріемъ, который встрѣтила его книга, онъ никогда бы ее не издалъ. При всей своей отчужденности отъ міра и искреннемъ желаніи убѣжать отъ него, Гоголь былъ очень практиченъ и никогда сознательно не предпринималъ шаговъ, которые ему вредили. Издавая «Переписку», онъ былъ искренно убѣжденъ, что книга понравится и произведетъ большое и хорошее для автора впечатлѣніе. Неуспѣхъ книги онъ приписывалъ литературнымъ проискамъ, забывая, какой энтузіазмъ возбуждала его литературная дѣятельность именно въ тѣхъ сферахъ, которыя онъ теперь такъ противъ себя возстановилъ. Побужденій и точки зрѣнія Бѣлинскаго онъ прямо не понялъ и свой (частный) отвѣтъ ему свелъ къ вещамъ второстепеннымъ. Въ своей «Авторской исповѣди» Гоголь раздѣляетъ отклики, вызванные «Перепискою», на три разряда: «первое что книга есть произведеніе неслыханной гордости человѣка, возмнившаго, что онъ сталъ выше всѣхъ своихъ читателей, имѣетъ право на вниманіе всей Россіи и можетъ преобразовывать цѣлое общество; второе, что книга эта есть твореніе добраго, но впавшаго въ прелесть и въ обольщенье человѣка, у котораго закружилась голова отъ похвалъ, отъ самоуслажденія своими достоинствами, который вслѣдствіе этого сбился и спутался; что книга есть произведеніе христіанина, глядящаго съ вѣрной точки на вещи и ставящаго всякую вещь на ея законное мѣсто». Только эти три сорта впечатлѣній я подмѣтилъ Гоголь и протестъ Бѣлинскаго тутъ даже не регистрированъ. Отнюдь не слѣдуетъ въ данномъ случаѣ примѣшивать цензурныя затрудненія. Если бы Гоголя сущность негодованія Бѣлинскаго сколько-нибудь затронула, онъ бы, конечно, нашелъ форму для отвѣта. Кое-что онъ даже и опровергалъ. Такъ, напр., онъ нашелъ возможность въ той же «Авторской исповѣди» мимоходомъ возразить, что онъ не противъ народнаго просвѣщенія. Но возразилъ именно мимоходомъ, вяло, очевидно не заинтересованный. Гоголь всегда считалъ Бѣлинскаго «чудакомъ» и съ извѣстнымъ недоумѣніемъ относился къ его восторженнымъ похваламъ. Теперь онъ взглянулъ на негодованіе Бѣлинскаго съ тѣмъ же самымъ недоумѣніемъ.

Бѣлинскій, какъ мы знаемъ, сначала «съ ума сходилъ» отъ мысли, что всякій геній творитъ безсознательно. Затѣмъ онъ мало того, что примирился съ этою мыслью, но, со свойственной ему способностью сейчасъ же все доводить до крайнихъ предѣловъ, пришелъ къ убѣжденію, что безсознательность-то и есть главное отличіе генія отъ обыкновеннаго таланта. Въ томъ же письмѣ къ Кавелину, которое уже было цитировано, онъ говоритъ:

«Геній — инстинктъ, а потому и откровеніе: бросить въ міръ мысль и оплодотворить ею его будущее, самъ не зная, что сдѣлалъ, и думая сдѣлать совсѣмъ не то. Сознательно дѣйствуетъ талантъ, но за то онъ кастратъ, безплоденъ, своего ничего не родитъ, но за то лелѣетъ, раститъ и крѣпитъ дѣтей генія».

Съ тѣхъ поръ, какъ написаны эти слова, теорія не то что полной безсознательности творчества, но строгой его зависимости отъ условій, внѣ его лежащихъ, сдѣлала огромныя завоеванія: страшно сузила историческая школа значеніе авторскаго произволенія и сущность писательства сведена къ отражательной способности. Если внѣ условій времени и пространства все еще поставлена самая сила отражательной способности, т. е. размѣры и свойства таланта, то въ содержаніи воспроизводимаго всякій историкъ литературы ищетъ ту незримо въ воздухѣ носящуюся потребность времени, которую всегда нетрудно найти въ каждомъ крупномъ произведеніи, ударившемъ по сердцамъ «съ невѣдомою силой». Строй теоретическихъ воззрѣній, лично принадлежащихъ самому художнику, такимъ образомъ, отходитъ на второй планъ. Съ этой точки зрѣнія разладъ между Гоголемъ-художникомъ и Гоголемъ — мыслителемъ, представляя, конечно, большой интересъ (Потому что, какъ мы видѣли изъ вышеприведенныхъ примѣровъ, обыкновенно наблюдается тѣсная связь между творчествомъ писателя и его міросозерцаніемъ), не заключаетъ, однако, въ себѣ никакого непримиримаго противорѣчія.

А все-таки, не по «наукѣ», а просто «по человѣчеству», есть что-то глубоко-обидное въ томъ, что мы не имѣемъ возможности любить одинаково-горячею любовью всю совокупность духовной личности великаго писателя. Грубо выражаясь, выходитъ, что человѣкъ, отъ котораго пошло все то, чѣмъ сильна новѣйшая русская литература, не вѣдалъ, что творилъ. Можемъ-ли мы и должны-ли мы примириться съ такою постановкою вопроса, уничтожающей все обаяніе, связанное для насъ съ понятіемъ о волшебной силѣ всякаго писателя-творца, открывающаго намъ далекія перспективы тамъ, гдѣ мы, простые читатели, до него никогда ихъ не подозрѣвали, осмысливающаго для насъ явленія, мимо которыхъ мы до него проходили совершенно равнодушно?

Не помнимъ въ точности, кто изъ русскихъ соціологовъ, разбирая разныя теоріи причинности историческихъ явленій, говоритъ и о той «коростѣ», которою легко могутъ покрыться эти сами по себѣ вполнѣ вѣрныя теоріи. Онъ всецѣло, конечно, присоединяется къ тому, что историческая жизнь есть результатъ разныхъ органическихъ и непреложныхъ условій. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, спѣшитъ предостеречь почитателей строго «научнаго» міровоззрѣнія отъ одной ошибки, въ которой такъ легко впасть при чрезмѣрной послѣдовательности. Если, въ самомъ дѣлѣ, все на свѣтѣ такъ причинно, если, такъ сказать, паденіе всякаго волоса съ головы обусловлено цѣлымъ комплексомъ подготовительныхъ условій, то при чемъ тутъ окажется живая человѣческая личность, ея стремленіе къ добру и злу и т. д.? Не одинъ-ли тутъ шагъ даже до восточнаго фатализма? И вотъ нашъ соціологъ энергично вооружается противъ такого приниженія человѣческой личности и справедливо называетъ всякое желаніе безмолвно покориться предъ историческимъ ходомъ вещей злокачественной «коростой» на здоровомъ тѣлѣ теоріи исторической причинности. Условія условіями, а живая человѣческая личность, при всѣхъ стѣсненіяхъ «историческихъ условій», тоже величина самодовлѣющая.

Такой же коростой на здоровомъ тѣлѣ теоріи писательства, какъ отраженіи потребностей времени, намъ представляется взглядъ на одного изъ величайшихъ дѣятелей русской литературы, какъ на человѣка, который не вѣдалъ, что онъ творилъ. Думается, что. не опускаясь въ философскія глубины вопроса о сущности творчества и объ элементахъ безсознательности въ немъ, мы должны непремѣнно попытаться найти ясность въ собственной духовной жизни писателя, который внесъ такую ясность въ русское общественное самосознаніе, которому мы обязаны самымъ отчетливымъ анализомъ условій нашего общественнаго быта.

И думается, что усмотрѣть полное единство всей творческой дѣятельности Гоголя и полную сознательность ея совсѣмъ не такъ трудно. Для этого нужно только расширить понятіе о «направленіи», исходя изъ котораго обыкновенно констатируютъ глубокій разладъ между началомъ и концомъ гоголевскаго творчества, между внутреннимъ смысломъ его произведеній и тѣмъ ужасомъ, съ которымъ онъ позднѣе отъ нихъ открещивался. Можно относиться къ понятію о «направленіи», какъ къ понятію видовому, и какъ къ понятію родовому. Въ первомъ случаѣ, конечно, задача отысканія единства въ духовной личности Гоголя совершенно безнадежна. Если сводить вопросъ о «направленіи» только къ подраздѣленію на общественно-политическія партіи, къ консерватизму и либерализму, программамъ прогрессивнымъ и реакціоннымъ, къ принципамъ свободнаго мышленія и клерикализму, тогда, несомнѣнно, бездна между Гоголемъ «Ревизора» и Гоголемъ «Переписки» будетъ такая, что никакого соединительнаго моста тутъ не перекинешь.

Но когда рѣчь идетъ о томъ, чтобы понять психологію писателя, который такъ мучительно метался всю жизнь, какъ Гоголь, то нельзя ограничиться однимъ частнымъ, видовымъ понятіемъ, потому что то или другое «направленіе» можно себѣ усвоить, не мѣняя общаго душевнаго склада своего. Надо подняться до широкаго родового понятія о «направленіи», не ограничивающагося такою перемѣнною величиною, какъ то или другое отношеніе къ общественно-политическимъ вопросамъ. Надо сосредоточить свое вниманіе на основномъ психологическомъ рисункѣ, на который обстоятельства времени и мѣста накладываютъ только ту или другую краску, не мѣняя, однако, ея сущности и основныхъ очертаній.

Чтобы сдѣлать нашу мысль вполнѣ ясной, возьмемъ писателя, который прямо неистово переходилъ отъ одного общественно-политическаго міросозерцанія къ другому и который тѣмъ не менѣе, по общему признанію, остается единымъ во всѣхъ этихъ своихъ киданіяхъ изъ стороны въ сторону. Мы говоримъ о Бѣлинскомъ. Если нельзя перекинуть никакого соединительнаго мѣста надъ бездной, отдѣляющей неумолимую язвительность «Ревизора» отъ елейной покорности «Переписки», то еще болѣе исключаютъ одна другую отдѣльныя полосы общественно-политическаго міросозерцанія Бѣлинскаго. Не онъ ли изступленно преклонялся предъ всею совокупностью нашего общественно-государственнаго строя 30-хъ годовъ и не онъ ли съ тою же изступленностью поносилъ его черезъ нѣсколько лѣтъ? Слѣдовательно, съ видовой точки зрѣнія отдѣльныхъ міросозерцаній Бѣлинскій есть воплощеніе непримиримыхъ противорѣчій. Но личность его получаетъ полное единство, какъ только мы беремъ родовое понятіе о «направленіи», какъ о совокупности тѣхъ глубокихъ предрасположеній, съ которыми человѣкъ рождается. Изъ консерватора стать радикаломъ и наоборотъ нетрудно, если мы сколько-нибудь искренно составили себѣ то или другое міросозерцаніе. Жизнь или наука развернула предъ нами новыя стороны, предъ нами открылись другіе горизонты, мы увидѣли ошибочность прежняго своего пониманія вещей и если міросозерцаніе для насъ не карьерная вывѣска, мы его мѣняемъ, конечно, съ душевною болью и муками, но, все-таки, всецѣло и радикально.

Но никакіе уроки жизни и исторіи не могутъ измѣнить тѣхъ глубинныхъ основъ, которыя заложены въ человѣка, какъ совокупность темперамента, наслѣдственности и другихъ стихійныхъ элементовъ, а также, конечно, культурныхъ переживаній и вмѣстѣ создаютъ его природный душевный обликъ. Люди рождаются съ равнодушіемъ къ истинѣ или съ пламеннымъ къ ней стремленіемъ; съ легкою, но перемѣнчивою воспріимчивостью или съ такою, что уже разъ, что усвоено, такъ на вѣкъ; съ стремленіемъ къ наслажденію или аскетическими наклонностями; съ жаждою подвига или глубокимъ эгоизмомъ; съ жизнерадостностью или равнодушіемъ къ благамъ земнымъ, съ органическою потребностью самопожертвованія или столь же органическою неспособностью къ нему. Вотъ что составляетъ дѣйствительно основныя черты всякаго человѣческаго характера, которыя подъ вліяніемъ разныхъ условій могутъ принять тѣ или другія формы, но никогда не мѣняются по существу и однѣ только и даютъ вѣрный ключъ къ пониманію душевнаго и духовнаго облика. И стоитъ только понять этотъ, какъ его кажется лучше всего назвать психологическій рисунокъ человѣка, чтобы затѣмъ узнать его при всѣхъ измѣненіяхъ, какъ мы узнаемъ общій типъ свѣжаго, безбородаго лица юноши и въ обросшемъ густою бородою возмужаломъ лицѣ зрѣлаго мужа и въ сморщившихся, изборожденныхъ морщинами чертахъ старика.

Такой психологическій рисунокъ намъ и кажется родовымъ понятіемъ о «направленіи», которое съ этой точки зрѣнія можетъ отливаться въ самыя разнообразныя комбинаціи, не теряя своихъ основныхъ свойствъ и не создавая психологической загадки. Съ такой широкой точки зрѣнія общаго психологическаго рисунка выясняется полное единство духовнаго облика Бѣлинскаго, не смотря на всѣ его бурные переходы изъ одной крайности въ другую. Онъ всегда въ нихъ остается тѣмъ же самымъ неистовымъ искателемъ правды, съ одними и тѣми же лозунгами, въ которые онъ, смотря по тому или другому переживаемому фазису умственнаго развитія, вкладываетъ разное содержаніе, но которые всегда одинаково настраиваютъ нравственное чувство читателя.

Такое же единство направленія, т. е. разряда настроеній, создаваемыхъ, писателемъ Мы не преминемъ усмотрѣть и въ духовномъ обликѣ Гоголя, какъ писателя-гражданина по преимуществу. Не будемъ только связывать понятіе о гражданскомъ строѣ мысли непремѣнно съ тѣмъ или другимъ опредѣленнымъ общественно-политическимъ міросозерцаніемъ. Гражданинъ есть тотъ, который въ той или другой формѣ, но страстно и напряженно думаетъ о благѣ родины, ищетъ пути для достиженія этого блага и подчиняетъ всѣ остальныя свои стремленія этому верховному руководящему началу. Такимъ гражданиномъ Гоголь былъ всю свою жизнь. Пусть его произведенія говорятъ одно, а его собственныя комментаріи нѣчто совершенно противоположное — это въ данномъ случаѣ не имѣетъ никакого значенія. Важенъ общій источникъ, изъ котораго рождались и произведенія, и позднѣйшее авторское недовольство ими. У Герцена есть превосходное сравненіе для выясненія взаимнаго соотношенія славянофильства и западничества въ моментъ ихъ возникновенія. «У нихъ (славянофиловъ) и у насъ (западниковъ), — говоритъ онъ, — запало съ раннихъ лѣтъ одно сильное, безотчетное, физіологическое, страстное чувство — безграничной, обхватывающей все существованіе любви къ русскому народу, русскому быту, къ русскому складу ума. какъ Янусъ, смотрѣли въ разныя стороны, въ то время, какъ сердце билось одно». Гоголь-художникъ и Гоголь-теоретикъ совершенно такой же двуликій Янусъ. Пусть обѣ его ипостаси смотрятъ въ разныя стороны, но сердечный порывъ всегда былъ у него тотъ же самый, кругъ интересовъ всегда былъ одинъ и тотъ же. Его сколько-нибудь сильно не захватываетъ ни любовь, ни семейное счастье, ни область личныхъ радостей и разочарованій, ни воспроизведеніе обстановки, какъ таковой не Захватываетъ его также почти ничего изъ той сферы интимныхъ настроеній человѣка, которое такъ глубоко волнуетъ всѣхъ другихъ писателей и занимаетъ такое огромное мѣсто даже въ произведеніяхъ такихъ спеціальныхъ ловителей общественныхъ «моментовъ», какъ*Тургеневъ, Гончаровъ и др. Сфера интересовъ и воспроизведенія Гоголя всегда соціальная, массовая, онъ, за незначительными исключеніями, никогда почти не рисуетъ индивидуальныхъ портретовъ, а всегда типовые, всегда набрасываетъ широкія картины, со множествомъ лицъ, которые оттѣняютъ и дополняютъ одно другое. Всякій характеръ у него выясняется не столько самъ по себѣ, сколько по столкновенію съ окружающимъ, всякая личность у него часть общественнаго цѣлаго. Коллективное всегда поглощаетъ въ произведеніяхъ Гоголя индивидуальное. За исключеніемъ почти-автобіографическихъ этюдовъ о мукахъ творчества, у Гоголя нѣтъ даже героевъ въ обычномъ смыслѣ. Героями его произведеній всегда являются лица собирательныя, какой-нибудь классъ, какое-нибудь сословіе, какая-нибудь полоса жизни. Даже въ стоящихъ особнякомъ произведеніяхъ Гоголя изъ малороссійской жизни, ни мало не сатирическихъ и, слѣдовательно, совершенно Свободныхъ отъ общественныхъ задачъ, массовое, все-таки, выступаетъ на первый планъ. Въ «Вечерахъ на хуторѣ близъ Диканьки» нѣтъ ни одного центральнаго лица и героемъ является весь малороссійскій народно-эпическій бытъ; въ «Тарасѣ Бульбѣ», не смотря на всю яркую колоритность самого Бульбы, центральное впечатлѣніе даетъ казачество въ его совокупности.

Отъ этого органическаго интереса Гоголя къ общественности одинъ только шагъ къ его тоскѣ по общественному совершенству. Родившись съ душою, въ которую съ дѣтскихъ лѣтъ было заложено стремленіе ввысь, которую именно потому и оскорбляла такъ глубоко грубость и низменность, и вмѣстѣ съ тѣмъ одаренный необыкновенною способностью къ анализу, Гоголь оттого и имѣлъ глаза, такъ широко раскрытые на все пошлое и недостойное. Грубое непониманіе Булгариныхъ и утратившаго чуткость Полевого могли принять реализмъ Гоголя за любовное копаніе въ грязи. Но въ дѣйствительности Гоголь принадлежалъ къ самымъ экстатическимъ натурамъ своего времени и болѣзненная жажды идеальнаго, съ родственнымъ пониманіемъ изображенная Гоголемъ въ лицѣ художника Пискарева изъ «Невскаго проспекта» и художника Чарткова въ «Портретѣ», есть точное изображеніе идеальныхъ порывовъ, волновавшихъ собственную душу автора. Безъ этой страстной жажды высокаго зрѣлище пошлости никогда бы не могло такъ глубоко его задѣвать, не было бы. столько послѣдовательности въ томъ неумолимомъ постоянствѣ, съ которымъ Гоголь изображалъ пошлость и отступленіе отъ интересовъ общаго блага. И въ этой-то страстной потребности, съ одной стороны, отыскать все недостойное и вытащить его на свѣтъ Божій для всенародной казнила съ другой стороны, въ глубочайшей скорби о томъ, что пошлость заѣдаетъ міръ, и заключается настоящее «направленіе» Гоголя. Ему онъ никогда не измѣнялъ и въ этомъ отношеніи психологическій рисунокъ его души былъ всегда одинъ и тотъ же. Пусть онъ ошибался, направляя подъ конецъ жизни поиски спасительныхъ началъ туда, гдѣ ихъ было всего менѣе — это была только печальная ошибка, ошибка фактическая, но не по намѣреніямъ. И въ обскурантскомъ міровоззрѣніи «Переписки», и въ его неудачныхъ съ художественной точки зрѣнія, но глубоко-выстраданныхъ попыткахъ второй части «Мертвыхъ душъ» дать не только отрицательные, но и положительные типы, столько же глубокой жажды добра, какъ и въ грозной обличительной дѣятельности, положившей начало русскому общественному самосознанію.

И вотъ зададимъ себѣ опять тотъ-же самый вопросъ: могла ли душевная дѣятельность такой страшной напряженности, такого послѣдовательнаго направленія ударовъ въ одну точку происходить безсознательно? Могъ-ли человѣкъ такой геніальной проницательности, сумѣвшій пробраться даже въ душу какого-нибудь лишеннаго человѣческаго образа Акакія Акакіевича, оказаться невнимательнымъ къ тому, что происходитъ въ его собственной душѣ?

Поищемъ отвѣта на этотъ вопросъ въ только что вышедшихъ подъ редакціей В. И. Шенрока четырехъ убористыхъ томахъ переписки Гоголя, которая прежде была разбросана по многимъ десяткамъ журнальныхъ книжекъ и была почти недоступна сколько-нибудь систематическому ознакомленію.

II.

Письма, изданныя г. Шенрокомъ, не представляютъ собою какой-нибудь полной историко-литературной новинки. Большинство изъ нихъ было уже напечатано. Но, во-первыхъ, не всегда полностью. Особенной кастраціи подверглись письма, появившіяся вскорѣ послѣ смерти Гоголя въ собраніи его сочиненій, вышедшемъ подъ редакціей Кулиша въ 1857 г. (6 томное). Многое, именно все очень интимное, было выброшено самимъ редакторомъ, которому надо было считаться съ щепетильностью еще живой тогда матери Гоголя и другихъ его родственниковъ. Но не мало было и такого, что пришлось опустить и по требованію цензуры. Хотя тогда уже наступали «новыя вѣянія», однако, надо было поступаться фразами и отдѣльными словами, нецензурность которыхъ теперь уже мудрено понять. Такъ, напр., была изгнана квалификація Петербурга какъ «чухонскаго города», была выброшена фраза Гоголя, что на открытіе памятника Александру I наѣхало «офицерья и солдатства страшное множество — и прусскихъ, и голландскихъ, и австрійскихъ. Говядина и водка вздорожали страшно». Переписка Гоголя съ его землякомъ Максимовичемъ, промѣнявшимъ каѳедру въ Москвѣ на профессуру въ Кіевѣ, была, очевидно, подвергнута изученію съ точки зрѣнія того щедринскаго сердцевѣда, который открылъ заговоръ съ цѣлью отдѣленія Миргорода отъ Малороссіи. По этому не могъ увидѣть свѣта такой возгласъ Гоголя: «бросьте въ самомъ дѣлѣ кацапію, да поѣзжайте въ гетьманщину» и т. д.

Помимо возстановленія всѣхъ этихъ пропусковъ, изданные А Шенрокомъ четыре тома Гоголевской переписки имѣютъ тотъ первостепенный историко-литературный интересъ, что хронологическое распредѣленіе какъ-бы развертываетъ передъ нами дневникъ великаго писателя и даетъ возможность слѣдить за постепеннымъ наростаніемъ и обостреніемъ его настроеній.

Переписка начинается съ очень ранняго возраста Гоголя — съ 1820 г., когда 11 лѣтній мальчикъ былъ отправленъ въ Нѣжинскій лицей или «гимназію высшихъ наукъ». Письма Гоголямальчика, прежде всего, поражаютъ своею трезвостью и дѣловитостью. Всякій, кто приступаетъ къ изученію ихъ съ обычнымъ представленіемъ о громадной роли безсознательнаго элемента въ духовной жизни Гоголя, не можетъ не быть удивленъ полнымъ отсутствіемъ въ нихъ дѣтскости и полною сознательностью. Это тонъ вполнѣ взрослаго человѣка. Правда, встрѣчаются въ нихъ и очень сентиментальныя мѣста, какъ будто свидѣтельствующія о дѣтской чувствительности. Такъ, напр., въ первыхъ письмахъ изъ Нѣжина онъ самъ-же сообщаетъ «дражайшимъ родителямъ» о совершенно ребяческой плаксивости своей: «всякій Божій день слезы рѣкой льются, и самъ не знаю отчего, а особливо когда вспомню объ васъ, то градомъ такъ и льются. Прощайте, дражайшіе родители! далѣе слезы мѣшаютъ мнѣ писать». Въ позднѣйшихъ письмахъ Нѣжинскаго періода несравненно рѣже, но изрѣдка тоже попадаются такія-же дѣтски-чувствительныя мѣста, какъ попадаются, впрочемъ, подобныя-же сообщенія о «льющихся слезахъ» и въ письмахъ Гоголя-мужа. (Ср. напр. письмо къ Жуковскому отъ 1836 г. I, 383). Но все это имѣетъ свое объясненіе, во-первыхъ, въ томъ, что письма молодого Гоголя весьма часто были для него упражненіями въ слогѣ и, конечно, въ слогѣ высокомъ, а затѣмъ тутъ сказалась одна изъ существенныхъ сторонъ всего его психологическаго склада. Мы говоримъ о той загадочной смѣси глубочайшей искренности съ хохлацкой хитростью, которую такъ быстро примѣтилъ въ Гоголѣ даже очень любившій его Пушкинъ и которая составляетъ одну изъ основныхъ чертъ его характера. Въ письмахъ Гоголя-отрока эта смѣсь выступаетъ очень ярко. Почти каждое письмо его состоитъ изъ двухъ частей. Сначала идутъ величайшія нѣжности и проявленія сыновней любви, нѣжности, безусловно искренней въ основѣ, но всегда на нѣсколько градусовъ надбавленной. А затѣмъ обязательно слѣдуетъ маленькій, но настойчивый постъ-скриптумъ или мимоходомъ брошенная просьба присылки денегъ, книгъ, вещей. И родители, а въ особенности мать, очень любившіе своего «Никошу», знали эту повадку сына, чѣмъ и объясняется, что они по цѣлымъ мѣсяцамъ не отвѣчали ему на его пересыпанныя нѣжностями просьбы. Вотъ небольшой образчикъ этой своеобразной переписки: