Глеб Успенский в годы «безвременья» (Розенберг) — ДО

Глѣбъ Успенскій въ годы «безвременья».

(Изъ переписки восьмидесятыхъ годовъ).

I.

Первыя работы Г. И. Успенскаго въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ». — Проектъ поѣздки въ Сибирь на зиму 1884 года. — Признаки времени: «запечатаніе» нумера Г. И. Успенскаго въ одной изъ московскихъ гостиницъ и отправка его вещей въ участокъ. — «Агентъ тайной полиціи» и «протоколъ» о «соціалистѣ» -Успенскомъ и его «подручныхъ». — «Бабьи стоны». — Изъ Кіева въ Одессу черезъ Кременчугъ, Николаевъ и Херсонъ. — «Новое на Руси». — «Безвременье». — «Душа не на мѣстѣ» и новые сборы въ дорогу. — Новороссійскъ-«дѣвственный». — Въ ожиданіи пришествія капитала. — Одесса и ея «отвратительный строй жизни». — Планъ поѣздки въ Болгарію и его крушеніе.

Глѣбъ Ивановичъ Успенскій писалъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» въ теченіе многихъ лѣтъ. Его сотрудничество началось въ 1874 г. помѣщеніемъ разсказа «Хорошая встрѣча» и закончилось только съ окончаніемъ его литературной дѣятельности. Въ семидесятыхъ годахъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» появился рядъ очерковъ Глѣба Успенскаго какъ беллетристическаго, такъ и публицистическаго содержанія. Заглавія этихъ статей врядъ ли извѣстны современному читателю: «Кормилица», «Тамъ знаютъ», «Заграничный дневникъ провинціала», «Люди средняго образа мыслей», «Петербургскія письма». Дѣло въ томъ, что Г. И., издавая собраніе своихъ сочиненій, подвергалъ ихъ переработкѣ и нерѣдко мѣнялъ заглавія отдѣльныхъ очерковъ. Многое изъ написаннаго Г. И. въ то время для газеты и вовсе не вошло ни въ одно изъ изданій его сочиненій. Вѣроятно, потому главнымъ образомъ, какъ объяснялъ самъ Успенскій въ предисловіи къ третьему тому своихъ сочиненій (изд. 1891 г.), что «на тѣ же темы были написаны впослѣдствіи очерки и разсказы, имѣющіе между собой нѣкоторую связь и послѣдовательность». Дѣйствительно, газетныя статьи Успенскаго въ семидесятыхъ годахъ съ внѣшней стороны нерѣдко имѣли характеръ спѣшныхъ откликовъ на злобы дня, корреспонденцій о текущихъ мѣстныхъ дѣлахъ изъ Лондона, Парижа, Петербурга. Но въ этихъ старыхъ корреспонденціяхъ немало яркихъ публицистическихъ и художественныхъ страницъ, которыя прочлись бы съ захватывающимъ интересомъ и въ наши дни.

Послѣ закрытія «Отечественныхъ Записокъ» участіе Г. И. Успенскаго въ нашей газетѣ становится еще болѣе дѣятельнымъ. Многія тысячи строкъ его собранія сочиненій впервые увидѣли свѣта на столбцахъ «Русскихъ Вѣдомостей» въ теченіе 1885—1890 гг. Въ этотъ періодъ времени Г. И. находился въ постоянныхъ, оживленныхъ сношеніяхъ съ редакціей газеты, личныхъ и письменныхъ. И въ многочисленныхъ (свыше полутораста) сохранившихся письмахъ его къ В. М. Соболевскому и А. С. Посникову остался интересный матеріалъ для характеристики послѣднихъ лѣтъ литературной дѣятельности Глѣба Успенскаго.

Въ первомъ же письмѣ этой коллекціи, адресованномъ Соболевскому въ 1884 г., вскорѣ по закрытіи «Отечественныхъ Записокъ», обозначилась характерная для Успенскаго въ эти годы «безвременья» черта: его «душа была не на мѣстѣ», его тянуло въ даль. Онъ писалъ:

«Хотѣлъ бы я также попросить у васъ работишки. Пошлите меня, пожалуйста, въ Бійскій округъ, къ переселенцамъ. Мнѣ бы тамъ хотѣлось прожить именно зиму, я бы тутъ наслушался всего; лѣтомъ люди работаютъ, зимой же я бы волей-неволей (если бы было очень трудно), а прожилъ бы тамъ и ужъ навѣрно написалъ бы вещи хорошія».

Съ мыслью договориться объ этой поѣздкѣ Г. И. вскорѣ послѣ этого письма пріѣхалъ въ Москву. Но пребываніе его здѣсь на этотъ разъ было непродолжительно и прервалось самымъ неожиданнымъ образомъ; — впрочемъ совершенно въ духѣ того мрачнаго времени. Самъ Успенскій такъ описываетъ трагикомическое происшествіе, заставившее его покинуть Москву.

«На другой день послѣ того, какъ мы видѣлись на выставкѣ, — писалъ онъ Соболевскому, — зашелъ я въ свою гостиницу (у Красныхъ воротъ, „Сѣверная“) и, къ удивленію, нашелъ, что нумеръ мой запечатанъ, а ре-щи отправлены въ участокъ. Скандалъ былъ полный несмотря на то, что я нарочно посылалъ въ гостиницу человѣка сказать, что ночевать не буду. Переполохъ, который произошелъ въ гостиницѣ, заставилъ меня (немедленно уѣхать домой: я думалъ, не дали ли они знать о моемъ исчезновеніи по мѣсту жительства, въ Чудово… Сразу я по пріѣздѣ пои палъ въ нелѣпѣйшую и непріятнѣйшую исторію: за день до моего пріѣзда въ полночь къ сельскому старостѣ явился какой-то проходимецъ и потребовалъ составленія обо мнѣ протокола. Назвался онъ агентомъ тайной полиціи и составилъ протоколъ въ такомъ смыслѣ, что я — соціалистъ и что у меня есть „подручные“, что мы собираемся на какой-то мызѣ, въ шести верстахъ отъ Чудова. Все это — вздоръ, но въ деревнѣ этотъ вздоръ ужасенъ, — просто, житья нѣтъ, и ни днемъ, ни ночью не знаешь покоя; ко всему этому доноситель оставленъ слѣдователемъ въ его канцеляріи въ качествѣ писаря, и этимъ и самый доносъ его получилъ въ глазахъ народа вѣроятіе. Просто ужасъ, что за жизнь!»

Послѣ неудачной поѣздки въ Москву мысль о путешествіи въ Бійскій округъ несразу была оставлена. Еще въ ноябрѣ того же года онъ сообщилъ Соболевскому о своемъ намѣреніи «въ маѣ Ѣхать въ Сибирь». А до тѣхъ поръ писатель занятъ былъ другими литературными планами.

«Статья Лудмера „Бабьи стоны“, наконецъ, — читаемъ мы въ одномъ изъ писемъ его къ Соболевскому, — появилась въ печати. Убѣдительно прошу васъ позволить мнѣ написать о ней двѣ — три статьи въ „Русскихъ Вѣдомостяхъ“. Я читать эту статью раньше, хотѣлъ даже купить со у автора, такъ какъ она была во всѣхъ редакціяхъ и ея нигдѣ не приняли. Я напишу хорошія статьи, которыя прочтутся съ интересомъ. Если вы согласны, то немедленно, сейчасъ, т. е. буквально сію минуту возьмите со стола редакціи 11-й нумеръ „Юридическаго Вѣстника“ и пришлите мнѣ. Еще разъ говорю: я хорошо напишу о ней, я думалъ о ней давно и много. Если же бы вы желали, чтобы въ печатаніи статьи не было задержки; то я прошу васъ, выхлопочите въ редакціи „Юр. Вѣстн.“ корректуру окончанія этой статьи, такъ какъ ждать появленія 12-го нумера долго. Статья моя будетъ доставлена (первая) черезъ два дня по полученіи статьи Лудмера. Я теперь въ Чудовѣ и буду здѣсь долго. Адресуйте: Ст. Чудово, Н. ж. д., Г. И. У.».

Свое намѣреніе Г. И. выполнилъ, хотя и не такъ скоро, и значительная часть его перваго очерка «Несбыточныхъ мечтаній», посвященнаго (см. «Русск. Вѣд.», 21-го апрѣля 1885 г.) «мечтаніямъ» мужика, была отдана именно выясненію связи этихъ «бабьихъ стоновъ» съ неблагопріятными условіями жизни народа и вообще съ нестроеніемъ русской общественной жизни. Стоить отмѣтить, что вопросъ о «бабьихъ стонахъ», о бабьей мукѣ, надъ которымъ Г. И. «давно и много думалъ» и къ которому возвращался не разъ въ своей литературной дѣятельности, укладывался у него въ рамки фельетона, начинающагося слѣдующими словами, ярко иллюстрирующими главную тему разсказа: «А мужикъ ни капельки не унимается и продолжаетъ строить воздушные замки, безостановочно упражняя свое воображеніе въ несбыточныхъ мечтаніяхъ»… мечтаніяхъ, конечно, о землѣ. Не менѣе, пожалуй, опредѣляетъ взглядъ Успенскаго и окончаніе очерка, обращенное къ «намъ, т. е. скучающей публикѣ», которая своимъ безучастіемъ къ общественному дѣлу, гонитъ этихъ людей куда-то на край свѣта въ поискахъ лучшей доли, а тѣмъ временемъ "лично для себя старается разрѣшить: «како жить свято» и вообще «что дѣлать»?..

Понятно, что при такомъ настроеніи писателя его тянуло въ даль Ютъ «скучающей публики», куда бы то ни было, хотя въ Сибирь. Но поѣздка въ Сибирь состоялась гораздо позднѣе, въ 1888 году; весной же 1885 г. Г. И. дѣйствительно отправился путешествовать, только не въ ту сторону и не такъ далеко, — на Кавказъ, кружнымъ путемъ, чрезъ Одессу, а въ сущности даже и безъ всякаго сколько-нибудь опредѣленнаго маршрута. Въ концѣ апрѣля, не дописавъ своихъ «Несбыточныхъ мечтаній», онъ выѣзжаетъ уже изъ Москвы. «Ѣду сейчасъ, — пишетъ онъ, повидимому, съ вокзала Соболевскому, — въ 6 час. 20 мин., до Курска… Изъ Курска буду вамъ писать и пришлю окончаніе. Дѣлайте въ рукописи, какія хотите, сокращенія… Вотъ какъ я рѣшилъ: ѣду я по Курской до Курска, а тамъ пробуду дня два и обдумаю, куда ѣхать: направо или налѣво?..».

1-го мая Успенскій былъ въ Кіевѣ и 7-го, уже изъ Одессы, такъ описывалъ Соболевскому свое путешествіе, свои впечатлѣнія и планы на будущее:

«Завтра я пошлю вамъ 4-й фельетонъ и затѣмъ каждую недѣлю аккуратно буду присылать письма въ 600—700 строкъ или немного меньше. 5-Й будетъ беллетристическій этюдъ „Саранча“, — о разной наживающейся вокругъ мужика сволочи, которою кишитъ югъ, и т. д… Я поѣхалъ на Кіевъ… Йо картѣ желѣзной дороги оказывалось удобнѣе доѣхать до Одессы чрезъ Николаевъ, — отъ Кіева до Кременчуга по Днѣпру, далѣе по желѣзной дорогѣ и потомъ 4 часа на пароходѣ… Но можете представить, что вышло?.. Оказалось, что въ Кременчугѣ пришлось ждать поѣзда съ 5-ти час. утра до10-ти час. съ чѣмъ-то, брать нумеръ, ѣсть ютъ скуки, ѣхать въ городъ и изъ города, платить носильщикамъ и т. д. Просидѣть на станціи съ 5-ти час. утра до 10-ти час. вечера, — ч одурѣешь. А въ городѣ пыль, жара страшная, и пьяные офицеры рядомъ въ нумеръ. Пріѣхалъ въ Николаевъ, — здѣсь еще хуже: поѣздъ приходитъ въ 10 час. утра, а пароходъ въ Одессу идетъ на другой день, въ 8 час. утра. Что тутъ дѣлать? Жара ужасная. Бѣлое небо, бѣлая пыль, бѣлая земля, бѣлая вода, — все слѣпить и палитъ, точно утюгомъ горячимъ гладитъ по платью. Я и надумалъ, — чѣмъ ждать и сидѣть въ нумеръ, — поѣхать въ Херсонъ на пароходѣ, который отходитъ въ 12 час. Въ Херсонѣ я пересѣлъ на пароходъ, идущій въ Одессу, погулялъ два часа по городу въ страшную жарищу и, наконецъ, добрался до Одессы. Она мнѣ нравится… Какъ бы хорошо тутъ, около Одессы, словомъ, въ этихъ мѣстахъ пожить мѣсяцъ! Сколько ужасно интереснаго! Менониты, колонисты-нѣмцы, штундисты, казаки! Все это до чрезвычайности ново, любопытно: Я чуть-чуть видѣлъ и говорилъ, — а, повѣрите ли, не разстался бы со здѣшними мѣстами, такъ много въ каждомъ уголкѣ своего, — вѣры, порядковъ, взглядовъ, общественныхъ отношеній, типовъ и т. д. Но надо ѣхать въ Ростовъ, потомъ во Владикавказъ, и тамъ, по указанію Благовѣщенскаго и Абрамова утвердиться на одинъ мѣсяцъ, а затѣмъ домой Я не печалюсь, хорошо себя чувствую, — покойно, и много для меня чрезвычайно новаго. Ахъ, сколько новаго на Руси! Не тужите, не скучайте, — не думайте о себѣ печально; — интереснѣе думать о томъ, какъ живутъ люди. Я всегда исцѣляюсь этимъ....Я очень рѣдко отдыхалъ на своемъ вѣку, а теперь мнѣ это надо до крайности, и вы увидите, что осенью этотъ отдыхъ принесетъ свои плоды».

Осенью 1885 года началось печатаніе «Безвременья», въ которомъ Успенскій сдѣлалъ попытку охарактеризовать «суть» той эпохи, охваченной не только политической, но и общественной реакціей. Уже въ августѣ у него былъ готовъ планъ этой работы, — и даже первый очеркъ. Онъ писалъ Соболевскому:

«Если вы только находите возможнымъ, печатайте теперь же „Безвременье“, — тогда я скорѣе буду продолжать, а то точнозагорожена дорога, статья лежитъ. Разъ за разомъ, — такъ мнѣ лучше, одна статья тащитъ за собой другую. Я напишу четыре, и ихъ надобно печатать одну за другой, — тогда будетъ хорошо».

А нѣсколькими днями позднѣе, когда былъ готовъ -основной очеркъ «Безвременья», вошедшій въ собраніе сочиненій, въ значительно измѣненномъ видѣ, подъ заглавіемъ: «Одинъ на одинъ», Успенскій снова возвращается къ тому же предмету и объявляетъ: "Изъ этой статейки вы увидите, какая обширная тема можетъ лечь въ основаніе безвременья. Этотъ очеркъ и будетъ основаніемъ, дастъ возможность вполнѣ понять суть времени, и я буду продолжать, если только очеркъ пройдетъ… Въ статьѣ надобно вотъ что исправить. Много разъ тамъ употребляется слово «колесцо», лучше поставить «колесико», пожалуйста. Въ одномъ мѣстѣ написано Клермонтъ, а надо Клермонъ. Послѣ стиха: Не отравляй святаго дѣла, прибавить: «А у насъ сунешься ко святому дѣлу и… запищишь!.. да назадъ, назадъ, — въ Клермонъ».

Въ чемъ же была «суть» того времени, на взглядъ Успенскаго, и почему онъ въ тоскѣ и ужасѣ стремился бѣжать, куда бы то ни было, отъ этого «безвременья»? Онъ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ въ своей статьѣ слѣдующимъ образомъ:

«Случалось ли вамъ, читатель, когда-нибудь заглянуть на большую фабрику во время перерыва работъ, т. о. точь-въ-точь въ такую минуту, которую, относительно русскаго общества, я позволилъ себѣ характеризовать словомъ „безвременье“. Живая сила пара еще дѣйствуетъ, и на фабрикѣ идетъ шумъ и стукъ; вотъ здѣсь пыхтитъ какой-то здоровенный поршень, хляская масляной поверхностью, пыхтитъ и неустанно толчется на одномъ мѣстѣ; тамъ, вверху, неустанно, неутомимо, неугомонно вертится какое-то маленькое колесцо, вертится ужасно проворно, кажется, бьется изо всѣхъ силъ до послѣдняго издыханія, а здѣсь вотъ до послѣдняго же издыханія, прыгаетъ какой-то крючокъ на одномъ мѣстѣ милліонъ разъ въ секунду. Но сколько бы ни вертѣлось это колесцо, какую бы безконечнѣйшую неутомимость ни обнаруживалъ этотъ поршень, до поту лица измученный своей вѣковѣчной обязанностью соваться внизъ и вверхъ; какъ бы ни изнурялся этотъ крючокъ, безъ устали долбящій своимъ желѣзнымъ носомъ по желѣзу, — вы можете видѣть только, что всѣ эти мученія винтовъ, поршней, и крючковъ совершенно безплодны, что никакого ситца или сукна не будетъ, несмотря на ужаснѣйшія усилія этихъ мучениковъ механики до послѣдней капли крови исполнять свои механическія обязанности, — но будетъ до тѣхъ поръ, покуда не придетъ мужикъ и не надѣнетъ на это вертящееся безъ устали и толку колесцо вотъ этого приводнаго ремня, который по случаю остановки дѣла спятъ съ него и виситъ вотъ тутъ, рядомъ съ этимъ колесцомъ. Но стоитъ только надѣть приводный ремень, т. е. стоитъ только соединить топкой эластичной питью это отдѣльно-мучающееся колесцо со всѣмъ механически-мучающимся міромъ фабрики, со всѣмъ машиннымъ „обществомъ“, — какъ все приходитъ въ порядокъ, все получаетъ смыслъ, все начинаетъ стучать и долбить, и пыхтѣть съ извѣстной цѣлью, и на этотъ разъ изъ пыхтѣнья и шипѣнья, и долбленья, уже непремѣнно получится и результата, и сукно, и ситецъ…»

Но въ реакціонные восьмидесятые годы въ русскомъ обществѣ утрачена была именно «живая общественная связь», и писателю, угнетаемому этой, по его выраженію, «суетой суетъ», безъ общей цѣли и плана, причемъ каждый изнуряется «самъ по себѣ», «одинъ на одинъ», не сидѣлось на мѣстѣ.

Имъ овладѣло безпокойство,

Охота къ перемѣнѣ мѣстъ, —

Весьма мучительное свойство,

Немногихъ — добровольный крестъ.

Уже въ самомъ началѣ декабря, черезъ три — четыре мѣсяца по возвращеніи съ юга, Успенскій снова сталъ сбираться въ дорогу.

«Я, кажется, — писалъ онъ 3-го декабря изъ Чудова Соболевскому, — на-дняхъ же уѣду въ Болгарію на нѣкоторое время, и затѣмъ въ разныя мѣста Россіи до августа мѣсяца… Теперь же я утомился необыкновенно. Разорвался между четырьмя журналами и вездѣ поэтому плохо. Но хуже всего въ моей головѣ и совѣсти, — все тамъ разорвано на части отъ этой неудовлетворительной и неискренней работы. — Вонь я и хочу оправится… Также во время моихъ путешествій мнѣ хотѣлось бы работать исключительно въ „Русскихъ Вѣдомостяхъ“, за самую ординарную плату… Это все необходимо сдѣлать сейчасъ, сію минуту, иначе я никогда не увижу свѣта бѣлаго. Такъ вотъ, ангелъ мой, В. М., какія дѣла! Итакъ мы скоро увидимся!»

Уѣхалъ Успенскій однако лишь постомъ слѣдующаго 1886 года. Въ серединѣ февраля этого года онъ писалъ Соболевскому и о причинахъ задержки, и о своихъ планахъ на ближайшее будущее:

«Я думалъ-было ѣхать (въ Москву) съ Н. Конст. Михайловскимъ, но не рѣшился: духъ кой въ такой степени еще не въ порядкѣ, что ѣхать въ такомъ душевномъ разстройствѣ безполезно, — это значитъ напрасно тратить деньги. Когда въ декабрѣ я рѣшилъ не работать, т. е. отработать, скрѣпя сердце, вездѣ, гдѣ обѣщалъ, то на меня, вмѣсто ощущенія свободы, навалилась такая масса мелочей личной жизни, непримѣтная во время работы, — что я поистинѣ едва не спился съ кругу. Тоска меня одолѣла ужаснѣйшая, а на душѣ была такая тьма, что я просто не могъ даже подумать чего-нибудь хорошаго и свѣтлаго: не могъ ходить и говорить съ хорошими людьми, о хорошемъ не могъ думать весело… Теперь я употребляю всѣ средства, чтобы нахлынувшія на меня мелочи жизни устранить, утихомирить, и всѣ мои попранныя хорошія отношенія возстановить. А тогда '-и ѣду. Какъ только въ понедѣльникъ, въ вашей церкви Введенія ударять въ великопостный колоколъ, — тутъ я и есть! Словомъ, въ 8 час. утра я буду у васъ и немедленно ѣду далѣе — работать, и отдыхать, и смотрѣть. Такъ вотъ отчего я все оттягиваю мою поѣздку».

На этотъ разъ Г. И. снова отправился на Кавказъ съ намѣреніемъ оттуда проѣхать въ Болгарію. Что влекло его на Кавказъ, это онъ самъ объяснилъ въ одномъ изъ своихъ «Писемъ съ дороги». «Нигдѣ, — думается мнѣ, — говорилъ Успенскій, — не скопилось такъ много, какъ на Кавказѣ, явленій русской жизни, данной минуты, рисующихъ наши русскіе порядки, отношенія и настроенія, и нигдѣ нѣтъ такого разнообразія мѣстныхъ географическихъ условій, способствующихъ, чтобы разные порядки, вовсе одни на другіе непохожіе, уживались почти рядомъ другъ съ другомъ. То, что въ Россіи надобно изучать по отдѣльнымъ областямъ, Великороссіи, Малороссіи, Волыни или Казанской татарщины, — все это можно видѣть здѣсь какъ бы въ образчикахъ, сгруппированныхъ на незначительныхъ пространствахъ мѣста, точно въ музеѣ».

Первая вѣсть отъ путника пришла изъ Ростова-на-Дону.

«Не было никакой возможности писать изъ Грязей, — спалъ сномъ пьянаго праведника. Съ Козлова до Ростова ѣхалъ одинъ-одинешенекъ и большею частью спалъ и спалъ. Въ Ростовѣ сообразилъ, какъ мнѣ быть, — и вотъ что придумалъ: ѣду сухимъ путемъ до Новороссійска, гдѣ проживу дня три и буду вамъ писать въ „Русск. Вѣд.“. Изъ Новороссійска ѣду къ Сибирякову, на что уйдетъ недѣля, затѣмъ возвращусь опять въ Новороссійскъ — и опять буду писать въ „Русск. Вѣд.“. Послѣ этого уѣду прямо въ Болгарію; вотъ планъ, который будетъ соблюденъ въ точности… А затѣмъ я помышляю въ самомъ дѣлѣ уѣхать и дальше, за границу. Но скажу еще, чтобы душа была у меня на мѣстѣ, но думаю, что должна быть… Пока и въ полѣ, и на рѣкѣ, и въ городѣ — нехорошо: вѣтеръ свищетъ, пыль, голыя поля, голыя деревья, — ничего больше. Зелени нѣтъ, кое-гдѣ только чуть-чуть замѣтна».

Таковы были первыя впечатлѣнія этого кавказскаго путешествія. Настроеніе Г. И. однако скоро улучшилось, и изъ Новороссійска 7-го апрѣля онъ писалъ Соболевскому:

«Милый мой, дорогой Василій Михайловичъ! Поѣздка моя, начавшаяся очень растрепанно и скучно, понемногу сдѣлалась просто восхитительной, — что дальше, то больше вхожу во вкусъ. Вчера, 6-го апрѣля, я пріѣхалъ сухимъ путемъ, — на лошадяхъ сдѣлалъ 300 верстъ по станицамъ въ 5 сутокъ, — въ Новороссійскъ и подъ первымъ впечатлѣніемъ хотѣлъ сѣсть работать, но оказывается, что пароходъ, на которомъ я поѣду, къ Сибирякову, идетъ завтра, 8-го, утромъ, и мнѣ надо его ловить, благо погода не особенно вѣтрена, а то пароходы даже и не заходятъ сюда, такъ какъ бухта кипитъ постоянно, какъ котелъ. Вотъ почему я и не сѣлъ за работу, а поѣду къ Сибирякову, гдѣ, вѣроятно, буду встрѣчать праздникъ. Пробуду у него дня три, никакъ не больше, ворочусь въ Туапсе, здѣсь сяду немедленно за работу и пришлю вамъ на нѣсколько нумеровъ сразу, а затѣмъ поѣду въ Новороссійскъ же, получить письма и взять заграничный паспортъ (я справ., даютъ), но уже не моремъ, а опять же сухимъ путемъ, на Майкопъ, и опять по станицамъ, и опять на лошадяхъ. Меня подмываетъ купить въ Туапсе лошадь, даже просто взять у Сибирякова, нанять человѣка за 15 рублей въ мѣсяцъ на его харчахъ, и весь апрѣль разъѣзжать по Сѣв. Кавказу. Здѣсь столько выкинуто изъ Россіи преоригинальнѣйшаго русскаго народа, что просто глаза разбѣгаются. Въ Болгарію и далѣе, — непремѣнно поѣду и буду писать вплоть до осени исключительно къ вамъ, въ „Русск. Вѣд.“.

Новороссійскъ — совсѣмъ еще дѣвственное мѣсто. Нѣсколько домиковъ, нѣсколько лавокъ и пустая бухта. И домики, и лавки пусты и заперты; все это ждетъ прихода, желѣзной дороги, молчитъ, спитъ въ ожиданіи того момента, когда сюда въ разныхъ видахъ нахлынетъ капиталъ и… эту дѣвственницу, — тогда все оживетъ, разохотится и пошла писать. Теперь же только вѣтеръ свищетъ въ пустыхъ улицахъ, въ новыхъ запертыхъ лабазахъ, въ новой гостиницѣ, гдѣ вотъ сію минуту одинъ я. Отъ Новороссійска до одной станицы 30 верстъ идетъ отличная дорога; ничуть по хуже Военно-грузинской, но тоже — тишина, никого нѣтъ, нигдѣ не видно жилаго. Все чисто, дѣвственно нетронуто — и необыкновенно живописно. Горы въ лѣсахъ до самыхъ маковокъ, — сплошь. Самыя милыя горы, какія я только видѣлъ, именно милыя…

Въ Ростовѣ, уѣзжая, я хотѣлъ купить „Русск. Вѣд.“, по мнѣ сказали, что отъ жандармскаго управленія объявлено, что онѣ запрещены. Правда ли это? И если правда, — то за что? Нельзя ли мнѣ получить этотъ нумеръ въ Новороссійскѣ до востребованія?»

Въ этомъ повышенномъ настроеніи Успенскій тотчасъ же принялся за работу. Начало его «Писемъ съ дороги» было готово въ тотъ же день, и онъ 8-го апрѣля писалъ:

«Вчера я отправилъ, — писалъ онъ, вамъ письмо и сказалъ въ немъ, что статья будетъ на Ѳоминой. Но вечеромъ мнѣ захотѣлось писать, и я написалъ 1-ю главу. Если хотите, то печатайте, но хорошо бы было подождать слѣдующія 4 главы: въ нихъ будетъ все отъ петербургскихъ впечатлѣній до. Новороссійска, — и эти 5 главъ составятъ одно письмо. Отступленіе, собственно, отъ путевыхъ впечатлѣній, въ этомъ первомъ письмѣ, необходимо, и отступленіе это, я думаю, будетъ хорошо».

Хорошее настроеніе продержалось у писателя недолго. Тѣневыя стороны «дѣвственнаго» мѣста не замедлили дать себя знать, и въ апрѣлѣ, же отъ него полученъ былъ рядъ писемъ, повѣствующихъ объ этихъ терніяхъ его кавказскаго путешествія.

«Это письмо вы получите на Святой, а я все буду сидѣть въ Новороссійскѣ до самаго свѣтлаго (Воскресенія, и только на 1-й день выѣду къ Сибирякову. Оказалось, что пароходъ — только по воскресеньямъ. Я думалъ ѣхать въ среду, — и пароходъ быль, — но онъ прямымъ рейсомъ въ Батумъ. Посылаю вамъ еще фельетонъ, и скоро же, на-дняхъ, 3-й, очень большой, который все-таки надо печатать сразу; 4-й тоже скоро. Словомъ, буду писать часто. Здѣсь скука огромная, выйти некуда — и хочу сегодня поѣхать въ Анапу за 40 верстъ, а оттуда уже въ Туапсе, — все поразнообразнѣй. Такъ долго въ этомъ пустомъ мѣстѣ я не думалъ быть, и дорого до чорта». «Кончилъ фельетонъ и усталъ, и спѣшу на почту. Получилъ пакетъ съ моими бумагами, благодарю. Съ праздникомъ! А мнѣ мучительно, что я одинъ, право скучненько!»

«Въ рукописи сказано: «тамъ же помѣщается и цементный заводъ»; я принялъ, по разсказамъ какого-то здѣшняго обывателя, за цементный заводъ. Оказывается, — цементный заводъ въ 8-ми верстахъ. Слѣдовательно, въ корректурѣ надобно исправить такъ: «На той же сторонѣ бухты, въ 8-ми верстахъ отъ керосиновыхъ цистернъ, цементный». Кажется, будетъ во время, если я скажу: «Христосъ Воскресе»? И еще въ другомъ мѣстѣ; въ самомъ концѣ. Еще такая фраза: "Вѣтеръ, вѣтеръ, — и «ничего». Надобно: — «Вѣтеръ, вѣтеръ, — и ровно ничего такого; что бы могла, по крайней мѣрѣ, меня, чужаго человѣка, отвлечь отъ моихъ, вовсе не здѣшнихъ, мыслей и впечатлѣній»!

«Посылаю конецъ 3-го письма и тотчасъ 4-е. Сейчасъ, — разсказываетъ Г. И. еще въ одномъ письмѣ, — прибѣгалъ мужикъ и говоритъ: „Нашли медвѣдя“ въ имѣніи Каменскаго. Я послалъ моихъ просьбѣ телеграмму Сибирякову, но мужикъ идетъ самъ ночью къ нему, а если онъ не захочетъ истратить „полтыщи“, — то объявитъ въ царскую контору. Если Сибиряковъ согласится, — я вамъ телеграфирую, — пріѣзжайте. Потѣха будетъ огромная».

Наконецъ, въ началѣ мая Успенскій могъ оставить Новороссійскъ и его окрестности и двинулся дальше. Садясь на пароходъ, онъ извѣщалъ Соболевскаго:

«Вотъ и 4-е письмо. Получили ли вы 3-е, посланное изъ Туапсе и написанное еще на Страстной. Что за подлое мѣсто этотъ Новороссійскъ дѣвственный. Не знаю, какъ и выбраться отсюда, по цѣлымъ недѣлямъ, никакъ не меньше, надобно сидѣть и ждать писемъ, разъ въ недѣлю почта! Даже отвратить-то нельзя ни въ какой другой день, кромѣ воскресенья, когда приходитъ пароходъ. До того онъ меня измучилъ, проклятый. Сегодня я, совсѣмъ измученный, уѣзжаю, наконецъ, изъ этой трущобы и прошу васъ, пишите мнѣ въ Одессу, до востребованія. Я буду писать вамъ много. Сейчасъ раннее утро, я не доспалъ и надо спѣшить на почту. Этимъ 4-мъ письмомъ оканчиваются мои мечтанія, и затѣмъ начнутся въ самомъ дѣлѣ путевыя письма. Эти три главы нужны положительно».

Дорога въ Одессу началась очень благополучно; изъ Ялты, отъ 11-го мая, пришло отъ Успенскаго восторженное письмо. Въ конверта Г. И. вложилъ нѣсколько цвѣтковъ, высохшіе лепестки которыхъ и теперь еще сохранились. Вотъ это письмо:

«Ялта, 11-го мая.

«Милый мой Василій Михайловичъ! Въ 4 часа ночи по дорогѣ въ Одессу остановился пароходъ въ Ялтѣ. Есть у меня тутъ два дйя хорошихъ воспоминаніи, и я поѣхалъ на берегъ. Пробѣгалъ часа два въ сумасшедшемъ весельѣ, одинъ. Погода богатѣйшая, и все славно И хорошо. Купилъ цвѣтовъ. Посылаю ихъ вамъ, лоскутики; плохо я чувствовалъ себя на Кавказѣ, — теперь все будетъ лучше. Давно не имѣю писемъ и съ нетерпѣніемъ жду Одессы. Ахъ, дорогой, мой милый! Теперь ничего не пишу кромѣ того, что я радъ. Пошлите цвѣточковъ Михайловскому. Нѣтъ марки.

Вашъ Г. Успенскій».

На слѣдующій день Успенскій прибылъ въ Одессу и оттуда сообщаетъ о своихъ дальнѣйшихъ планахъ и о своихъ кавказскихъ разочарованіяхъ. Увы! И тамъ писатель ощутилъ мучительные признаки «безвременья».

«Сегодня, 12-го мая, — писалъ онъ Соболевскому, — я пріѣхалъ въ Одессу и сію же минуту отправляю вамъ это письмо, 6-е будетъ въ самомъ скоромъ времени и всѣхъ писемъ съ Кавказа будетъ до 10-ти. Но вотъ въ чемъ дѣло. Изъ Одессы мнѣ надобно ѣхать уже въ Болгарію, либо опять на Кавказъ и поселяться тамъ гдѣ-нибудь въ одномъ мѣстѣ на все лѣто: Но, хотя это и хорошо, все-таки я предпочитаю побыть за границей: на Кавказѣ на каждомъ шагу я встрѣчаю давно меня измучившее и надоѣвшее и въ народѣ, и въ образованномъ обществѣ, т. е. то самое, отъ чего я глубочайшимъ образомъ усталъ и что надоѣло мнѣ по газетамъ, по моимъ работамъ и т. д. Времени же у меня мало, и до августа всего 2½ мѣсяца. Затѣмъ де знаю, — удастся ли ужъ въ жизни поѣхать за границу (вещь необходимая мнѣ рѣшительно), и вотъ почему я васъ прошу очень-очень, — поддержите меня въ этомъ дѣлѣ… Напишите мнѣ, пожалуйста, какъ вы думаете о 4-мъ письмѣ? Вяло, я знаю, но меня эти фургоны, вѣдь, порядочно, избили и измяли».

О первомъ своемъ кратковременномъ пребываніи въ Одессѣ, въ 1885 году, писатель сохранилъ довольно пріятныя воспоминанія. На этотъ разъ онъ пробылъ тамъ десять дней и уѣхалъ или, по его словамъ, «бѣжалъ» изъ Одессы совершенно удрученный. Въ письмѣ его къ Соболевскому отъ 19-го мая мы читаемъ:

…«Здѣсь такъ подло, и гадко.... что придешь въ отчаяніе. Бзга ради пишите мнѣ, пожалуйста! Требуйте такихъ-то и такихъ-то свѣдѣній, и я все сдѣлаю. Я не могу теперь болтать съ шарлатанами, я отъ двухъ словъ дѣлаюсь боленъ. л. меня опять тянетъ на Кавказъ, къ народу. Въ Болгарію даютъ мнѣ массу рекомендательныхъ писемъ. Ѣхать ли? Или еще пожить на Кавказѣ и получше писать о немъ, а въ половинѣ іюля ѣхать въ Болгарію. Одесса разстроила меня ужасно. Это — такая распутная, безсовѣстная клоака. Она просто испортила мнѣ всю душу. Мы но знаемъ подобной жизни, ни вы, ни я, никто! Работать въ такой обстановкѣ невозможно, надо бѣжать куда-нибудь… На это письмо но отвѣчайте, завтра я буду писать другое, и тамъ будетъ уже навѣрное сказано, куда я поѣду, опять ли на Кавказъ или въ Болгарію, и тогда Бога ради напишите мнѣ о моихъ письмахъ, — надобно ли писать такъ, или не такъ? Здѣсь, въ степи, глушь страшная, — и знакомое слово необходимо слышать. Цѣлую".

Бѣгство изъ Одессы въ Севастополь совершилось, и бѣглецъ извѣщалъ объ этомъ Соболевскаго:

«Милый, хорошій мой. Я бѣжалъ изъ Одессы какъ изъ ада кромѣшнаго въ Севастополь, гдѣ и работаю теперь. Я такъ былъ измученъ въ Одессѣ отвратительнымъ строемъ жизни этого города, что думалъ только, какъ бы уѣхать, и не успѣлъ, не могъ отвѣтить вамъ… Седьмой письмо будетъ написано завтра же, во вторникъ, а въ среду пойдетъ. Времени ушло много и много идетъ его въ дорогѣ. 10 дней въ Одессѣ, — убавили меня на 10 дней поправки и стоили напрасно истраченныхъ денегъ… Но чортъ съ ней! Теперь я ѣду въ Болгарію… Скоро въ Болгаріи открывается народное собраніе, чрезвычайно важная вещь, — непремѣнно надобно ѣхать. Я имѣю самыя лестныя рекомендаціи въ Филиппополь и Софію, къ Тончеву, одному изъ участниковъ переворота, и къ Гошкову, депутату Софійскаго округа. Кромѣ того въ Константинополѣ я буду у русскаго военнаго агента, Ч., который не врагъ Болгаріи, у русскаго консула С. Буду видѣть Караваева непремѣнно… Все есть для того, чтобы поѣздка удалась… Изъ Болгаріи я, можетъ-быть, опять ворочусь на Кавказъ, — въ іюлѣ, но теперь непремѣнно въ Болгарію. Всѣхъ писемъ до вторичной поѣздки на Кавказъ, по моимъ соображеніямъ, будетъ 10.

6-е посылаю, 7-е завтра и, вѣроятно, 8-е, 9е и 10-е изъ Константинополя. Здѣсь я увижу (меня поведутъ) того тарлатана-казака, который ѣздилъ въ Абиссинію. Словомъ, пожалуйста, не задержите меня понапрасну и дайте написать для „Русскихъ Вѣдомостей“ что-нибудь въ самомъ дѣлѣ хорошее».

Поѣздка въ Болгарію была рѣшена, она даже была, повидимому, начата, но не состоялась, или, правильнѣе, прервалась на полпути вслѣдствіе одного трагическаго происшествія на пароходѣ.

«Я телеграфировалъ изъ Керчи, — говорится въ одномъ изъ писемъ Соболевскому, — что ѣду, и поѣхалъ и самъ повезъ письмо, — до по дорогѣ въ Азовскомъ морѣ едва не утонулъ и благодаря мужикамъ, которые взбунтовались противъ капитана (онъ посадилъ 400 косцовъ на пароходъ безъ балласта и груза), — пароходъ воротился въ Керчь, а я, испуганный, уѣхалъ въ Севастополь, чтобы отсюда ѣхать въ Москву. Изъ Ростова можно вытребовать деньги, если онѣ посланы туда. Въ Севастополѣ остаюсь только завтра. 6-е письмо уже готово, до я хочу его передѣлать. Отчего я де лишу вамъ? Я сбитъ съ толку кучей впечатлѣніи, изъ которыхъ, начиная съ Одессы, — все одинъ голый мракъ и тьма-тьмущая. Я въ Болгарію долженъ ѣхать и скоро уѣду обратно, — но объ этомъ мы переговоримъ основательно. Теперь же до скораго свиданія. Цѣлую васъ. Г. Успенскій».

Но и въ Москву Г. И. де попалъ на этотъ разъ, а вскорѣ по возвращеніи въ Севастополь, уѣхалъ въ Константинополь, который онъ посѣтилъ лѣтомъ 1886 года даже два раза.

II.

Двѣ поѣздки въ Константинополь. — «Николай Ивановичъ». — О разбойникахъ — какъ знаменіи времени. — «Чудаки и фантазеры» въ «Письмахъ съ дороги». — Болгарскій политическій кризисъ. — Монахи и богомольцы въ Константинополѣ. — Возвращеніе домой и опять мысли о «чужедальней сторонушкѣ». — «Очерки» «Мы на словахъ, въ мечтаньяхъ и на дѣлѣ». — Планъ статьи о русскихъ политическихъ процессахъ. — Поѣздка въ Болгарію. — Цензурныя невзгоды. — 25-тилѣтіе литературной дѣятельности Г. И. Успенскаго. — На литературномъ вечерѣ въ Москвѣ. — Адресы и письма читателей. — Отвѣтъ Глѣба Успенскаго на «товарищескія» привѣтствія читателей. — Снова въ пути.

Лѣтомъ 1886 года Г. И. Успенскій побывалъ дважды въ Константинополѣ, съ намѣреніемъ оттуда пробраться въ Болгарію. Послѣ описанной передряги на пароходѣ онъ, вмѣсто поѣздки въ Москву, немедленно же, въ началѣ іюня, безъ паспорта, по приглашенію знакомаго капитана парохода, съѣздилъ въ Константинополь. Уже по возвращеніи Г. И. писалъ Соболевскому.

«Дорогой мои Василій Михайловичъ! Сейчасъ получилъ деньги, а передъ этимъ ваше милое письмо. Глубокое спасибо — за то и за другое. Завтра, въ воскресенье, я ѣду въ Константинополь (2-го кл. 15 р. со столомъ) и оттуда буду писать вамъ подробное письмо, къ несчастью, невозможное къ печати. Теперь же скажу, что въ ожиданіи денегъ я уже былъ въ Константинополѣ съ Максимовымъ, безъ паспорта и безъ платы, и видѣлъ тамъ Николая Ивановича, того самаго, который ѣздилъ въ Абиссинію и т. д. Все это будетъ описано подробно. Я увижу его еще разъ. Личность замѣчательная какъ знаменіе времени. О разбойникахъ вы слыхали только отъ старушекъ нянекъ, — и съ тѣхъ поръ, о нихъ не было помину: были воры, грабители, убійцы, словомъ уголовные преступники, но Степана Разина, Пугачева — давно не было. Теперь онъ опять есть, и въ новомъ видѣ. Онъ очень скоро будетъ въ Петербургѣ, его требуютъ, — тоже знаменіе ужасное! Въ Софіи я буду дней черезъ пять и также буду писать. Но долго едва ли пробуду въ Болгаріи, — всѣ, кто былъ тамъ изъ русскихъ, выносятъ непріятное впечатлѣніе: если не грубость и презрѣніе къ намъ, то ужаснѣйшая подозрительность, — всѣ русскіе — шпіоны, — вотъ какой взглядъ на нихъ… VIII письмо неудовлетворительно по слѣдующей причинѣ. Оно было написано раньше — болѣе подробно и было больше. Но въ самый моментъ отправки я испугался: не сочтутъ ли подробности о чудакахъ и фантазерахъ какъ матеріалъ для доноса!? Вотъ почему я немедленно сузилъ всю статью. Спѣшилъ работать и, написавъ послѣднюю строчку, отправилъ. Письмо Думалъ написать на другой день. Но пришелъ Максимовъ и увезъ на пароходъ, который шелъ черезъ полчаса. Ни письма написать, ни телеграммы дать не было возможности. Изъ Константинополя пишу. Цѣлую васъ. Г. Успенскій».