Изгнанники. Часть первая (Дойль; Кошевич) — ДО

ГЛАВА I.

Человѣкъ изъ Америки.

Окошко было такое, какъ большая часть оконъ въ Парижѣ XVII-го вѣка: высокое, раздѣленное пополамъ широкимъ поперечнымъ брусомъ и, надъ срединою этого бруса, украшенное маленькимъ гербомъ — три красныхъ чертополоха на серебряномъ полѣ — нарисованномъ на стеклѣ ромбовидной формы. Снаружи торчалъ толстый желѣзный прутъ, на которомъ висѣло позолоченное изображеніе тюка шерсти, качавшееся и скрипѣвшее при каждомъ порывѣ вѣтра. Въ окно были видны дома другой стороны улицы: высокіе, узкіе, нарядно разукрашенные деревянной рѣзьбою на фасадахъ и увѣнчанные лѣсомъ островерхихъ коньковъ и угловыхъ башенокъ. Внизу виднѣлась булыжная мостовая улицы св. Мартына, откуда доносился топотъ множества ногъ.

Изнутри къ окну была прислонена широкая скамья, крытая коричневой испанской кожей; сидя на ней, обитатели дома могли видѣть изъ за занавѣсокъ все, что происходило внизу, на шумной улицѣ. Теперь на ней сидѣло двое, мужчина и женщина; но къ улицѣ обращены были ихъ спины, а лица — ко внутренности большой и богато убранной комнаты.

Она была очень молода, никакъ не старше двадцати лѣтъ, и, правда, блѣдна, но той полною жизни блѣдностью, ясною и свѣжею, какъ бы говорящею о чистотѣ и невинности, такъ что никто не пожелалъ бы испортить болѣе яркими красками ея дѣвственную прелесть. Черты лица были нѣжны и изящны, а синевато-черные волосы и длинныя, темныя рѣсницы составляли красивую противоположность съ мечтательными сѣрыми глазами и бѣлизною кожи, напоминавшей слоновую кость. Во всемъ ея существѣ было что-то спокойное и сдержанное, съ чѣмъ гармонировало и простое платье, сшитое изъ черной тафты, такъ же какъ единственныя ея украшенія — каменноугольная брошка и браслетъ. Такова была Адель Катина, единственная дочь извѣстнаго гугенота, торговца сукномъ.

Но простота ея наряда вознаграждалась роскошью одежды ея собесѣдника. Это былъ человѣкъ старше ея лѣтъ на десять, съ суровымъ солдатскимъ лицомъ, мелкими и очень опредѣленными чертами, тщательно закрученными черными усами и темно-карими глазами. Кафтанъ его былъ небесно-голубого цвѣта съ нашивками изъ серебрянаго галуна и широкими серебряными погонами. Изъ подъ него выглядывалъ жилетъ изъ бѣлой шерстяной коломянки, а брюки изъ той-же матеріи исчезали въ высокихъ лакированныхъ сапогахъ, украшенныхъ золочеными шпорами. Рапира съ серебряной рукояткой и шляпа съ перомъ дополняли костюмъ, по которому каждый французъ узналъ бы въ немъ офицера знаменитой голубой гвардіи Людовика XIV. Молодой человѣкъ съ кудрявыми черными волосами и красиво посаженной головой глядѣлъ бравымъ и проворнымъ солдатомъ, какимъ показалъ себя и на поляхъ сраженій, такъ что имя Амори де-Катина стало извѣстнымъ преимущественно передъ многими именами представителей мелкаго дворянства, которые тысячами собирались на службу къ королю.

Амори де-Катина приходился двоюроднымъ братомъ Aдели; они даже слегка походили другъ на друга лицомъ. Де-Катина происходилъ изъ гугенотскаго дворянскаго рода, но рано лишился родителей и поступилъ въ армію, гдѣ пробилъ себѣ дорогу безъ всякой помощи и, даже вопреки разнымъ препятствіямъ, достигъ настоящаго своего положенія. Младшій же братъ его отца, найдя всѣ пути для себя закрытыми, благодаря тѣмъ преслѣдованіямъ, которымъ уже подвергались его единовѣрцы, откинулъ частицу де, свидѣтельствовавшую о дворянскомъ происхожденіи и, записавшись въ купцы, сталъ торговать въ Парижѣ такъ успѣшно, что со временемъ сдѣлался однимъ изъ богатѣйшихъ и вліятельнѣйшихъ гражданъ этого города. Въ его то домѣ и находился въ настоящую минуту гвардеецъ, державшій за руку его единственную дочь.

— Скажи мнѣ, Адель, — говорилъ онъ, — отчего ты какъ-будто огорчена?

— Я ничѣмъ не огорчена, Амори.

— Ну, развѣ я не вижу складочки у тебя между бровями? Ахъ, я умѣю угадывать твои мысли по лицу, какъ пастухи угадываютъ время по звѣздамъ!

— Да ничего же, Амори; только…

— Только что?

— Ты уѣдешь сегодня вечеромъ.

— Я вернусь завтра утромъ.

— А никакъ нельзя не уѣзжать?

— Это невозможно. Завтра утромъ — мое дежурство у королевской спальни! Послѣ обѣдни майоръ де-Бриссакъ замѣнитъ меня, и тогда я опять свободенъ.

— Ахъ, Амори, когда ты говоришь о королѣ и о придворныхъ, и о важныхъ домахъ, то я просто удивляюсь!

— Чему же ты удивляешься?

— Какъ это ты живешь среди такого великолѣпія и все таки бываешь у простого купца.

— Но у этого купца кого я вижу?

— Вотъ это-то и всего удивительнѣе. Ты проводишь цѣлые дни съ такими красавицами, такими умницами, и считаешь, что я стою твоей любви, — я, такая тихая, точно мышка, всегда одинокая въ этомъ большомъ домѣ, ненаходчивая и робкая! Вотъ это такъ ужъ чудо!

— У всякаго свой вкусъ, — отвѣтилъ онъ. — Женщины — точно цвѣты. Кто любитъ громадный подсолнечникъ, кто розу, которая такъ ярка и крупна, что всегда бросается въ глаза; я же люблю фіалочку, которая хоть прячется въ мху, однако такъ мила и ароматна. Но ты все-таки морщишь лобъ, моя милая?

— Мнѣ бы хотѣлось, чтобы вернулся отецъ.

— А почему? Развѣ тебѣ такъ скучно?

Ея блѣдное лицо просіяло внезапной улыбкой.

— Мнѣ не будетъ скучно до самой ночи. Но я всегда безпокоюсь, когда его нѣтъ. Теперь такъ много слышишь о преслѣдованіи нашихъ собратьевъ.

— Ну, дядю не посмѣютъ тронуть.

— Онъ поѣхалъ къ купеческому головѣ по поводу распоряженія о расквартированіи драгунъ.

— А ты мнѣ ничего не сказала!

— Да вотъ оно. — Она встала и взяла со стола листокъ синей бумаги, на которомъ болталась красная печать. Его густыя черныя брови нахмурились при взглядѣ на этотъ листъ.

— Симъ предписывается, — прочелъ онъ, — вамъ, Теофилу Катина, торговцу сукномъ на улицѣ св. Мартына, дать помѣщеніе и продовольствіе двадцати рядовымъ Лангедокскаго полка Голубыхъ Драгунъ подъ командою капитана Дальбера, впредь до дальнѣйшихъ распоряжепій. (Подпись): Де Бойре, королевскій комиссаръ.

Де Катина хорошо зналъ, что этотъ способъ притѣсненія гугенотовъ практикуется по всой Франціи; но льстилъ себя надеждою, что его собственное положеніе при дворѣ избавитъ его родственника отъ такого оскорбленія. Онъ отбросилъ бумагу съ восклицаніемъ гнѣва.

— Когда же они явятся?

— Отецъ сказалъ, что сегодня.

— Такъ имъ придется погостить недолго. Завтра же я добьюсь приказа объ ихъ удаленіи. Однако солнце уже спряталось за церковь св. Мартына. Мнѣ уже пора.

— Нѣтъ, нѣтъ; погоди еще.

— Мнѣ бы хотѣлось дождаться твоего отца, чтобы тебя не застали одну эти солдаты. Но ничто не будетъ принято во вниманіе, если я опоздаю въ Версаль. Смотри-ка: у воротъ остановился верховой. Онъ не въ мундирѣ. Можетъ быть, его послалъ твой отецъ.

Дѣвушка живо подбѣжала къ окошку и выглянула на улицу, опершись рукой на украшенное серебромъ плечо своего двоюроднаго брата.

— Ахъ! — вскричала она. — А я и забыла. Это — человѣкъ изъ Америки. Папа говорилъ, что онъ пріѣдетъ сегодня.

— Человѣкъ изъ Америки! — повторилъ офицеръ съ изумленіемъ; и они оба вытянули шеи, чтобы лучше видѣть. Всадникъ, широкоплечій и коренастый молодой человѣкъ, коротко остриженный и бритый, повернулъ къ нимъ свое смуглое, продолговатое лицо со смѣлыми чертами, окидывая взоромъ фасадъ дома. На немъ была мягкая сѣрая шляпа съ полями, фасонъ которой казался страннымъ для глазъ столичнаго жителя; но его темная одежда и высокіе сапоги ничѣмъ не отличались отъ платья любого парижанина. Тѣмъ не менѣе, во всей его внѣшности было нѣчто настолько необычное, что вокругъ него уже собралась небольшая толпа зрителей, разѣвавшихъ рты на него и на его лошадь. Старое ружье съ необыкновенно длиннымъ стволомъ было прикрѣплено къ его стремени, такъ что дуло торчало въ воздухѣ позади его. У каждой луки болталось по большому черному мѣшку, а за сѣдломъ скатано было яркое, съ красными полосами, одѣяло. У лошади, сѣрой въ яблокахъ и крѣпкой на видъ, покрытой пѣною сверху и забрызганной грязью снизу, подгибались ноги отъ изнеможенія, когда она остановилась у воротъ дома. Всадникъ, осмотрѣвшись хорошенько, легко спрыгнулъ съ нея; снявши ружье, одѣяло и мѣшки, безъ стѣсненія протискался сквозь толпу и громко постучался въ дверь.

— Кто же онъ такой? — разспрашивалъ Де-Катина. — Канадецъ? Я самъ почти канадецъ. У меня столько же пріятелей за моремъ, какъ и здѣсь. Можетъ быть, я его знаю? Тамъ бѣлыхъ очень немного, и за два года я перевидалъ ихъ.

— Нѣтъ, онъ изъ англійскихъ провинцій Америки, но говорить по нашему. Его мать была француженка.

— А какъ его зовутъ?

— Да, какъ зовутъ? Амосъ, Амосъ… Все забываю… Гринъ, кажется… Да, Амосъ Гринъ. Его отецъ давно ведетъ дѣла съ моимъ, а теперь послалъ сюда сына, который, какъ я поняла, жилъ, всегда въ лѣсу, чтобы тотъ повидалъ людей и города. Ахъ! Боже! Что это случилось!?

Изъ нижнихъ сѣней внезапно раздался визгъ и крики, послышались мужскія восклицанія и быстрые шаги. Де-Катина въ одну минуту сбѣжалъ съ лѣстницы и съ изумленіемъ увидалъ слѣдующую сцену. По обѣ стороны входной двери стояли и пронзительно визжали двѣ служанки. Посреди сѣней, слуга Пьеръ, суровый, старый гугенотъ, никогда не терявшій внѣшняго достоинства, кружился какъ волчекъ, махалъ руками и вопилъ, такъ что было слышно чуть-ли не въ Луврѣ (дворецъ въ Парижѣ). Въ сѣрый шерстяной чулокъ, одѣвавшій его костлявую ногу, вцѣпился какой-то пушистый черный шаръ, съ блестящимъ краснымъ глазомъ и острыми бѣлыми зубами. Услышавъ крики, молодой иностранецъ, который, было, вышелъ къ своей лошади, поспѣшно вернулся и, оторвавши звѣрька, два раза хлопнулъ его по мордѣ, послѣ чего сунулъ его, головою впередъ, въ кожанный мѣшокъ, изъ котораго тотъ выскочилъ.

— Это ничего, — сказалъ онъ на прекрасномъ французскомъ языкѣ. — Это — только медвѣженокъ.

— Ахъ, Боже мой! — воскикнулъ Пьеръ вытирая потъ. — Я вышелъ на порогъ поклониться гостю, и вдругъ тотъ сразу, сзади…

— Я виноватъ, что не завязалъ мѣшка. Но эта штучка только что родилась, когда я уѣзжалъ изъ Нью-Іорка, шесть недѣль назадъ. Не вы ли — пріятель моего отца, г. Катина?

— Нѣтъ, сударь, — отвѣтилъ гвардеецъ съ лѣстницы. — Дяди нѣтъ дома, а я — капитанъ де-Катива, къ вашимъ услугамъ, и вотъ дѣвица Катина, она здѣсь хозяйка.

Пріѣзжій поднялся по лѣстницѣ и раскланялся съ обоими, причемъ видно было, что онъ застѣнчивъ и робокъ, точно дикая серна. Онъ прошелъ съ ними въ гостиную, но тотчасъ опять вышелъ вонъ, и они услышали топотъ его ногъ по ступенямъ. Онъ очень скоро вернулся съ красивымъ и блестящимъ мѣхомъ въ рукахъ. — Медвѣженка я привезъ вашему отцу, — сказалъ онъ, — а вотъ эту шкурку — для васъ. Вещь пустая, конечно, а все же пригодится на сумочку или пару мокассинъ.

Адель вскрикнула отъ восторга, запустивши руки въ мягкій мѣхъ. Не мудрено было имъ залюбоваться, потому что лучшаго не могло бы найтись у самого короля.

— Ахъ, какая прелесть! — воскликнула она. — Съ какого же это звѣря? И гдѣ онъ водится?

— Это чернобурая лисица. Я самъ застрѣлилъ ее въ послѣднюю экспедицію близъ Ирокезскихъ селеній, у озера Онеиды.

Она прижалась къ мѣху щекою, и ея бѣлое личико казалось мраморнымъ на этомъ темномъ фонѣ.

— Очень жаль, что мой отецъ не могъ самъ встрѣтить васъ, — сказала она; — но я за него привѣтствую васъ отъ всего сердца. Комната ваша наверху, и Пьеръ сейчасъ проводитъ васъ, если желаете.

— Моя комната? Зачѣмъ?

— Какъ зачѣмъ? Ну, чтобы ночевать въ ней.

— Я долженъ буду спать въ комнатѣ?

Де-Катина разсмѣялся надъ пріунывшимъ американцемъ: — Вы можете и не спать тамъ, если не захотите! — сказалъ онъ.

Тотъ тотчасъ же просіялъ и подошелъ къ дальнему окну, выходившему во дворъ,

— Отлично! — воскликнулъ онъ. — Вотъ надворѣ есть береза, и если вы позволите мнѣ разостласть подъ нею одѣяло, то я высплюсь лучше, чѣмъ во всякой комнатѣ. Зимою ужъ дѣлать нечего; а лѣтомъ потолокъ просто давитъ меня.

— Вы не живали въ городахъ? — спросилъ Де-Катина.

— Мой отецъ живетъ въ Нью-Іоркѣ, черезъ два дома отъ Патера Стьювезанта, о которомъ вы, безъ сомнѣнія, слыхали. Онъ — очень выносливый человѣкъ, и для него это возможно; но я — я не выдерживаю и нѣсколькихъ дней въ городѣ. Вся моя жизнь проходитъ въ лѣсахъ.

— Я увѣрена, что мой отецъ разрѣшитъ вамъ спать, гдѣ вы пожелаете, и, вообще, дѣлать что вамъ угодно, лишь бы вамъ было хорошо.

— Благодарю васъ, Такъ я вынесу мои вещи и уберу лошадь.

— Зачѣмъ же? На это есть Пьеръ.

— Нѣтъ, я ужъ привыкъ самъ.

— Такъ и я выйду съ вами, — сказалъ де-Катина, — потому что хочу сказать вамъ кое-что. Итакъ, до завтра, Адель!

— До завтра, Амори.

Мужчины вмѣстѣ сошли по лѣстницѣ, и гвардеецъ проводилъ американца во дворъ.

— Вы много проѣхали сегодня? — спросилъ онъ.

— Да; отъ Руана.

— Вы устали?

— Нѣтъ; я рѣдко устаю.

— Такъ побудьте съ барышней, пока вернется ея отецъ.

— Зачѣмъ вы говорите это?

— Потому что мнѣ необходимо отлучиться, а ей можетъ понадобиться защитникъ.

Иностранецъ ничего не отвѣтилъ, только кивнулъ головой и усердно принялся оттирать загрязненную путешествіемъ лошадь.

ГЛАВА II.

Монархъ въ домашней обстановкѣ.

Большіе часы въ Версали пробили восемь, и приближалось время пробужденія короля. Во всѣхъ корридорахъ и росписныхъ переходахъ громаднаго дворца слышался подавленный гулъ и тихій шумъ какихъ-то приготовленій, ибо вставаніе короля было важнымъ придворнымъ событіемъ, въ которомъ многимъ приходилось принимать участіе. Пробѣжалъ слуга съ серебрянымъ блюдцемъ, неся кипятокъ г-ну де-Сен-Кентенъ, придворному цирюльнику; другіе слуги, съ переброшенными черезъ руку частями одежды, толпились въ корридорѣ, который велъ въ прихожую. Отрядъ гвардейцевъ въ великолѣпныхъ голубыхъ съ серебромъ мундирахъ подтянулся и взялъ алебарды по предписанію; а молодой офицеръ, до тѣхъ поръ глядѣвшій въ окно на придворныхъ, которые смѣялись и болтали на террасахъ, быстро повернулся на каблукахъ и подошелъ къ бѣлой съ золотомъ двери королевской спальни.

Едва онъ успѣлъ стать на свое мѣсто, какъ ручка изнутри тихо повернулась, дверь растворилась безъ шума и изъ комнаты молча выскользнулъ человѣкъ, тотчасъ же затворившій ее за собою.

— Тише! — сказалъ онъ, прикладывая палецъ къ своимъ тонкимъ губамъ и всѣмъ своимъ чисто выбритымъ лицомъ съ высоко поднятыми бровями выражая предостереженіе и просьбу. — Король еще спитъ.

Эти слова шепотомъ передались отъ одного къ другому въ группѣ, собравшейся передъ дверью. Произнесшій ихъ г. Бонтанъ, главный камердинеръ, поклонился гвардейскому офицеру полупочтительно, полуфамильярно, а потомъ прошелъ сквозь быстро возраставшую толпу въ корридоръ съ тѣмъ видомъ гордаго смиренія, который считалъ приличнымъ для человѣка, хотя и служившаго въ лакеяхъ, но зато у короля, а потому и смотрѣвшаго на себя какъ на короля всѣхъ лакеевъ.

— Здѣсь ли придворный истопникъ? — спросилъ онъ.

— Да, сударь, — отвѣтилъ служитель, державшій передъ собою эмалированный подносъ съ кучкою сосновыхъ щепокъ.

— А открывальщикъ ставень?

— Здѣсь, сударь.

— А смотритель за подсвѣчникомъ?

— Здѣсь, сударь.

— Ну, будьте же готовы!

Слуги въ напудренныхъ парикахъ, красныхъ плюшевыхъ кафтанахъ и серебряныхъ аксельбантахъ вмстроились въ линію у самыхъ дверей, а Бонтанъ снова повернувъ рукоятку, опять исчезъ въ темной комнатѣ.

Спальня была большая квадратная комната въ два окна, закрытыхъ занавѣсками изъ дорогого бархата. Сквозь щели пробивалось нѣсколько лучей утренняго солнца, образуя яркія пятна на противоположной стѣнѣ. Большое кресло стояло перодъ погасшимъ каминомъ, надъ громадной мраморной доской котораго вились и переплетались съ девизами и гербами безчисленныя арабески, достигавшія до самаго потолка, гдѣ сливались съ роскошною живописью. Въ одномъ углу стояла узенькая кушетка съ накинутымъ на нее одѣяломъ; здѣсь ночевалъ вѣрный камердинеръ Бонтанъ.

По самой серединѣ комнаты стояла большая кровать о четырехъ колоннахъ, роскошный пологъ который былъ приподнятъ, открывая изголовье. Кругомъ шла ограда изъ полированныхъ перилъ, такъ что между нею и кроватью получался со всѣхъ сторонъ свободный проходъ, футовъ въ пять шириною. Въ этой загородкѣ стоялъ круглый столикъ, покрытый бѣлой салфеткой, а на немъ, въ эмалированномъ кубкѣ и на серебряной тарелочкѣ, приготовлено было немного вина и три ломтя цыплячьей грудинки на тотъ случай, если оы королю ночью захотѣлось ѣсть.

Бонтанъ, утопая ногами въ мягкомъ коврѣ, безшумно прошелъ по комнатѣ, самый воздухъ которой, казалось, былъ напоенъ сномъ; въ тишинѣ отчетливо раздавалось мѣрное дыханье спящаго. Камердинеръ прошелъ за перила и остаповился съ часами въ рукахъ, выжидая наступленія той самой секунды, когда, согласно неумолимымъ требованіямъ придворныхъ правилъ, слѣдовало разбудить короля. Передъ нимъ, надъ дорогимъ зеленымъ одѣяломъ изъ восточнаго шелка, утопала въ пышныхъ кружевахъ, окаймлявшихъ подушку, круглая, коротко остриженная голова съ горбатымъ носомъ и выдающеюся губою. Лакей захлопнулъ крышку чаеовъ и наклонился ладъ своимъ повелителемъ.

— Честь имѣю доложить Вашему Величеству, что настала половина девятаго, — сказалъ онъ.

— А?! — король медленно открылъ свои большіе темнокаріе глаза, перекрестился и приложился къ маленькой темной ладонкѣ, которую вытянулъ изъ-за ворота ночной рубашки. Затѣмъ онъ сѣлъ въ кровати, щурясь, какъ человѣкъ, который собирается съ мыслями.

— Ты передалъ мои распоряженія офицеру лейбъ-гвардіи, Бонтанъ? — спросилъ онъ.

— Да, Ваше Величество.

— Кто дежурный?

— Майоръ де Бриссакъ на главномъ посту и канитанъ де-Катина въ корридорѣ.

— Де-Катина? Да, тотъ молодой чоловѣкъ, который остановилъ мою лошадь въ Фонтенбло. Помню! Можешь подать сигналъ, Бонтанъ.

Главний камердинеръ быстро подошелъ къ двери и распахнулъ ее. Тотчасъ въ комнатѣ очутились истопникъ и четверо лакеевъ въ красныхъ кафтанахъ и бѣлыхъ парикахъ; проворно и безшумно каждый началъ исполнять свою обязанность. Одинъ схватилъ кушетку и одѣяло Бонтана и въ одну секунду утащилъ ихъ куда-то въ прихожую, другой унесъ приготовленную на ночь закуску и серебряный подсвѣчникъ, а третій отодвинулъ большіе бархатные занавѣсы, впустивши въ комнату потоки свѣта. Между тѣмъ въ каминѣ уже потрескивали поспѣшно зажженныя сосновыя щепки; истопникъ крестообразно положилъ на нихъ два круглыхъ полѣна, такъ какъ утро было прохладное, и ушелъ со своими спутниками.

Не успѣли они удалиться, какъ въ спальню вступили болѣе знатные посѣтители. Двое шли рядомъ впереди. Изъ нихъ одинъ былъ юноша, немногимъ старше двадцати лѣтъ, наклонный къ полнотѣ, съ медленными и торжественными движеніями, красивыми ногами и лицомъ довольно привлекательнымъ, но похожимъ на маску, до того оно было лишено всякаго выраженія, за исключеніемъ тѣхъ рѣдкихъ минутъ, когда по немъ проскальзывалъ лучъ лукавой насмѣшливости. Онъ былъ богато одѣтъ въ темнолиловый бархатный костюмъ, съ широкой голубой лентой на груди, изъ подъ которой выглядывалъ сверкающій край ордена св. Людовика. На его спутникѣ, человѣкѣ лѣтъ сорока, смугломъ, полномъ достоинства и важности, было простое, но богатое платье изъ чернаго шелка съ золотыми украшеніями на воротѣ и рукавахъ. Когда эта пара остановилась передъ королемъ, то по нѣкоторому сходству между тремя лицами легко можно было признать въ нихъ членовъ одной семьи и угадать въ старшемъ королевского брата, а въ другомъ — Людовика-дофина, его сына и наслѣдника престола, на который, по удивительному предопредѣленію Божію, не суждено было вступить ни этому юношѣ, ни его дѣтямъ.

Какъ ни сильно было сходство между тремя лицами, выражавшееся въ горбатомъ носѣ Бурбоновъ, большихъ круглыхъ глазахъ и толстой нижней губѣ, наслѣдіи Габсбурговъ, полученной всѣми ими отъ Анны Австрійской, однако замѣчалось и большое различіе, ибо разница характеровъ наложила особый отпечатокъ на черты каждаго. Королю шелъ сорокъ шестой годъ, и волосы на его остриженной, черной головѣ уже слегка просвѣчивали на макушкѣ, а къ вискамъ отливали сѣдиною. Впрочемъ, онъ еще сохранилъ значительную долю красоты своей юности, хотя теперь на лицѣ его прибавилось выраженіе достоинства и суровости, которыя возрастали съ годами. Его темные глаза были весьма выразительны, а правильныя черты приводили въ восторгъ скульпторовъ и живописцевъ. Твердыя, но подвижныя линіи рта и густыя дугообразныя брови придавали лицу короля выраженіе власти и силы; между тѣмъ какъ болѣе покорное выраженіе на лицѣ его брата изобличало человѣка, проведшаго всю жизнь въ повиновеніи и самоограниченіи. Съ другой стороны, дофинъ хотя и былъ красивѣе отца, но совершенно не имѣлъ ни его быстрой игры физіономіи при волненіи, ни его царственной ясности въ спокойномъ настроеніи.

За королевскимъ сыномъ и братомъ шла небольшая группа знати и придворныхъ, обязанныхъ ежедневно присутствовать при церемоніи вставанія. Здѣсь были: главный гардеробмейстеръ, первый камергеръ опочивальни, герцогъ Мэнскій — блѣдный юноша въ черномъ бархатѣ, замѣтно хромавшій на лѣвую ногу, и его маленькій братъ, юный графъ Тулузскій. Оба послѣдніе были родныя дѣти короля. За ними вошли первый камердинеръ гардероба, Фагонъ — лейбъ-медикъ, Телье — лейбъ-хирургъ, и три пажа въ пурпурѣ и золотѣ внесли королевское платье. Это были участники малаго, семейнаго пріема, доступъ къ которому составлялъ высшую почесть при французскомъ дворѣ.

Бонтанъ полилъ на руки короля нѣсколько капель спирта, подставивъ, чтобы дать имъ стечь, серебряное блюдо, а первый камергеръ опочивальни подалъ чашу со святою водою, въ которой король омочилъ руку, крестясь и бормоча краткую молитву. Затѣмъ, кивнувши брату и поздоровавшись съ наслѣдникомъ и съ герцогомъ Мэнскимъ, онъ спустилъ ноги и усѣлся на краю кровати въ своей длинной шелковой рубашкѣ, изъ подъ которой болтались его маленькія бѣлыя ноги, — поза, принять которую счелъ бы рискованнымъ всякій другой на его мѣстѣ; но Людовикъ былъ до того проникнутъ чувствомъ собственнаго величія, что для него непостижима и немыслима была возможность показаться кому либо смѣшнымъ при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ. Такъ сидѣлъ властитель Франціи, рабъ каждаго случайнаго сквозняка, заставлявшаго его вздрагивать. Г. де Сен-Кентенъ, благородный цирюльникъ, накинулъ на плечи короля пурпуровый халатъ, а голову облекъ въ придворный парикъ со множествомъ длинныхъ локоновъ, между тѣмъ какъ Бонтанъ натянулъ на ноги короля красные чулки и подставилъ вышитыя бархатныя туфли. Король сунулъ въ нихъ ноги, подпоясалъ халатъ и перешелъ къ камину, гдѣ сѣлъ въ большое кресло, протягивая къ пылающему огню свои нѣжныя руки. Присутствующіе стали вокругъ него полукругомъ, ожидая «большого пріема», который сейчасъ долженъ былъ начаться.

— Что это такое, господа? — вдругъ спросилъ король, оглянувшись, съ выраженіемъ неудовольствія на лицѣ. — Я ощущаю запахъ духовъ. Неужели кто-либо изъ васъ рѣшился явиться ко мнѣ надушеннымъ; вѣдь всѣ вы должны знать, что я этого не выношу!

Члены маленькой группы переглянулись и начали увѣрять въ своей невиновности. Однако, вѣрный Бонтанъ, обойдя позади нихъ неслышными шагами, открылъ виновнаго.

— Ваша свѣтлость, запахъ идетъ отъ васъ, — сказалъ онъ графу Тулузскому.

Графъ Тулузскій, маленькій краснощекій мальчикъ, весь вспыхнулъ при этомъ обличеніи.

— Извините, Ваше Величество; очень возможно, что мадемуазель де-Граммонъ обрызгала меня изъ своего флакона, когда мы вмѣстѣ играли вчера, въ Марли, — пролепеталъ онъ. — Я не обратилъ вниманія; но если это непріятно Вашему Величеству…

— Чтобы не было этого запаха! — крикнулъ король. — Фу! я просто задыхаюсь! Отвори нижнюю раму, Бонтанъ. Нѣтъ; разъ ужъ онъ ушелъ, то ненужно. Г. де-Сен-Кентенъ, развѣ сегодня намъ не назначено бриться?

— Да, Ваше Величество, и все готово.

— Такъ отчего же не начать? Прошло уже три минуты лишнихъ. За дѣло, сударь; а ты Бонтанъ, объяви о началѣ большого пріема.

Было ясно, что король въ это утро не въ духѣ. Онъ кидалъ быстрые вопросительные взгляды на брата и сыновей, но не могъ выразить словами ни насмѣшки, ни упрековъ, такъ какъ манипуляціи де-Сен-Кентена совершенно уничтожали возможность говорить. Съ небрежностью, происходившей отъ долголѣтней привычки, брадобрей мылилъ королю подбородокъ, быстро водилъ по нему бритвой, а затѣмъ обмывалъ спиртомъ. Потомъ, одинъ изъ дворянъ натянулъ на короля короткіе штаны чернаго бархата, а другой помогъ надѣть ихъ окончательно, между тѣмъ какъ третій черезъ голову снялъ съ него ночную рубашку и поднесъ денную, до тѣхъ поръ грѣвшуюся у огня. Башмаки съ брилліантовыми пряжками, гамаши и красный камзолъ были надѣты поочередными стараніями придворныхъ вельможъ, изъ которыхъ каждый ревниво блюлъ свое право. На камзолъ была возложена голубая лента съ брилліантовымъ крестомъ Св. Духа и крестъ Св. Людовика на красной лентѣ. Тому, кто въ первый разъ увидѣлъ бы это зрѣлище, могъ показаться страннымъ этотъ маленькій человѣчекъ, стоявшій неподвижно и безучастно, устремивши задумчивый взглядъ въ каминъ, между тѣмъ какъ эта группа людей, изъ которыхъ каждый носилъ историческое имя, хлопотала вокругъ, наряжая его, точно дѣти любимую куклу. На короля надѣли черный нижній кафтанъ, потомъ подвязали галстухъ изъ дорогого кружева, накинули свободный верхній кафтанъ, поднесли на эмалевомъ блюдцѣ два богато-расшитыхъ носовыхъ платка, которые были засунуты въ боковые карманы двуми отдѣльными прислужниками, вложили въ руку палку чернаго дерева, украшенную серебромъ, — и государь былъ готовъ для дневныхъ трудовъ.

Въ теченіе получаса, пока его одѣвали, дверь опочивальни поминутно открывалась, и не прекращалось перечисленіе именъ входившихъ, о которыхъ капитанъ лейбъ-гвардіи докладывалъ дежурному изъ свиты, а этотъ послѣдній — первому камергеру. Каждый, входя, три раза низко кланялся королевскому величеству, а потомъ присоединялся къ своему кружку, потихоньку болтавшему о погодѣ, новостяхъ и планахъ будущаго. Все болѣе и болѣе набиралось людей, которымъ Людовикъ доставлялъ то, что самъ онъ открыто называлъ высочайшимъ изъ доступныхъ человѣку удовольствій — возможность лицезрѣть монаршій ликъ; и молодой гвардеецъ, почти не умолкая, называлъ ихъ титулы и фамиліи, причемъ успѣвалъ обмѣниваться почти со всѣми улыбкою или словомъ привѣта, такъ какъ его открытое и красивое лицо хорошо было извѣстно при дворѣ. Его веселые глаза и живыя движенія яспо говорили объ удачахъ въ жизни. Дѣйствительно, ему везло. Три года назадъ, будучи неизвѣстнымъ оберъ-офицеромъ, онъ участвовалъ въ партизанской войнѣ съ ирокезами въ дебряхъ Канады, а затѣмъ былъ переведенъ во Францію, въ Пикардскій полкъ; но тутъ однажды зимою, въ Фонтенбло, ему посчастивилось остановить подъ королемъ лошадь, которая неслась прямо къ глубокой ямѣ, и эта случайность сдѣлала для него больше, чѣмъ могли бы дать ему десять походовъ. Теперь, пользуясь королевскимъ довѣріемъ, будучи офицеромъ лейбъ-гвардіи, молодымъ, любезнымъ и любимымъ, онъ могъ считать свою участь завидною. Однако, по странной непослѣдовательности человѣческой природы, онъ успѣлъ уже пресытиться великолѣпіемъ и однообразіемъ жизни во дворцѣ и съ сожалѣніемъ вспоминалъ о болѣе суровомъ и свободномъ существованіи, которое велъ въ первые годы службы. Даже теперь, отъ королевской двери, отъ покрытыхъ живописью сѣней и отъ придворной знати, воображеніе его улетало къ дикимъ пропастямъ и пѣнящимся потокамъ запада, — и вдругъ передъ глазами его мелькнуло лицо, которое онъ видалъ именно тамъ, далеко.

— Г. де-Фронтенакъ! — воскликнулъ онъ. — Смѣю надѣяться, вы не забыли меня?

— Какъ? Де-Катина? Ахъ, какъ я радъ видѣть знакомаго изъ-за океана! Но оберъ-офицеръ въ Кариньянскомъ полку — совсѣмъ не то, что капитанъ лейбъ-гвардіи. Вы далеко шагнули.

— Да; но я врядъ ли сталъ счастливѣе. По временамъ я радъ отдать все на свѣтѣ, только бы покачаться на Канадскихъ быстринахъ въ береговомъ челночкѣ, или взглянуть еще разъ на тѣ разубранные золотомъ и пурпуромъ холмы во время листонада.

— Да, — вздохнулъ де-Фронтенакъ. — А знаете, мнѣ настолько же не посчастливилось, насколько вамъ повезло. Я былъ отозванъ, а на мое мѣсто назначенъ де-ла-Ворръ. Но тамъ поднимается буря, которой не выдержать такому человѣку. Когда ирокезы запляшутъ военную пляску, тогда понадоблюсь я, и гонцы застанутъ меня готовымъ. Теперь я увижу короля и постараюсь побудить его быть великимъ государемъ тамъ, какъ и здѣсь. Будь власть въ моихъ рукахъ, я измѣнилъ бы весь ходъ исторіи!

— Тише! Не говорите бунтовскихъ рѣчей при капитанѣ лейбъ-гвардіи! — засмѣялся Катина, пропуская суроваго воина въ королевскую спальню. Въ это время королю принесли его первый скудный завтракъ, состоящій изъ хлѣба и вина, на двѣ трети разбавленнаго водою. Большая квадратная комната была теперь совершенно полна толпою лицъ, изъ которыхъ многіе принадлежали къ числу тѣхъ, благодаря кому эта эпоха стала одною изъ самыхъ блестящихъ въ исторіи Франціи. Подлѣ самаго короля, грубый, но энергичный Лувуа, военный министръ Людовика XIV, всемогущій со смерти своего соперника, Кольбера, бесѣдовалъ объ организаціи войска съ двумя военными. Неподалеку отъ нихъ невысокій, сѣдой священникъ съ добрымъ лицомъ, отецъ Лашезъ, духовникъ короля, шепотомъ разговаривалъ съ величавымъ Боссюетомъ краснорѣчивымъ епископомъ изъ Mo, и высокимъ, худымъ молодымъ аббатомъ де-Фенелонъ. Здѣсь же живописецъ Лебренъ толковалъ объ искусствѣ съ небольшимъ кружкомъ своихъ сотрудниковъ. У самой двери знаменитый поэтъ Расинъ, съ безсмѣнною улыбкою на красивомъ лицѣ, болталъ съ поэтомъ Буало и архитекторомъ Мансаромъ, причѣмъ всѣ трое шутили и смѣялись съ непринужденностью, естественной для любимыхъ слугъ короля, изъ всѣхъ его подданныхъ, единственныхъ, которымъ было разрѣшено безъ доклада и запросто входить въ его покои и выходить обратно.

— Что съ нимъ сегодня? — спрашивалъ Буало, кивая по направленію къ королевской группѣ. — Кажется, сонъ не улучшилъ его настроенія!

— Все труднѣе становиться его забавлять, — сказалъ Расинъ, качая головою. — Мнѣ назначено въ три часа быть у г-жи де-Ментенонъ и попытаться развлечь его отрывкомъ изъ Федры.

— Мой другъ, — сказалъ архитекторъ, — не думаете ли вы, что сама хоэяйка разсѣетъ его лучше всякой Федры?

— Г-жа де-Ментенонъ — удивительная женщина. Она обладаетъ и умомъ, и сердцемъ; она неподражаема.

— Однако въ числѣ ея достоинствъ есть одно излишнее.

— Какое же?

— Старость.

— О! Что за дѣло до ея лѣтъ, если на видъ ей можно дать тридцать?… Но что это за господинъ? У него лицо посерьезнѣе, чѣмъ принято при дворѣ. А! Король его замѣтилъ, и Лувуа манитъ къ себѣ. Даю слово — ему умѣстнѣе было бы находиться въ палаткѣ, чѣмъ подъ росписнымъ потолкомъ.

Посѣтитель, обратившій на себя вниманіе Расина, былъ высокій и худой, съ орлинымъ носомъ, суровыми сѣрыми глазами, горѣвшими изъ-подъ густыхъ бровей, и лицомъ, на которое возрастъ, заботы и борьба со стихіями наложили такой отпечатокъ, что, среди свѣжихъ лицъ окружавшихъ его придворныхъ, человѣкъ этотъ производилъ впечатлѣніе стараго сокола, посаженнаго въ одну клѣтку съ пестренькими птичками. Одежда его была того темнаго цвѣта, который вошелъ въ моду при дворѣ съ тѣхъ поръ, какъ король отказался отъ легкомысленной жизни; но шпага, висѣвшая у него на боку, была не придворная игрушечная рапира, а добрый стальной клинокъ съ мѣдною рукоятью въ запятнанныхъ кожанныхъ ножнахъ, изъ которыхъ, очевидно, не разъ вынималась на полѣ битвы. Онъ стоялъ у дверей, держа въ рукахъ войлочную шляпу съ чернымъ перомъ, и съ полупрезрительнымъ выраженіемъ смотрѣлъ на окружающихъ болтуновъ; когда же военный министръ сдѣлалъ ему знакъ, онъ началъ проталкиваться впередъ, безъ всякой церемоніи отодвигая тѣхъ, кто стоялъ на его пути.

Людовикъ обладалъ въ высокой степени царской способностью узнавать людей.

— Сколько лѣтъ я не видалъ его, однако, хорошо помню его лицо, — сказалъ онъ своему министру. — Это графъ де-Фронтенакъ, не правда-ли?

— Да, Ваше Величество, — отвѣтилъ Лувуа; — это, точно, Людовикъ де-Бюадъ, графъ де-Фронтенакъ, бывшій губернаторъ Канады.

— Мы рады опять видѣть васъ у себя на пріемѣ, — сказалъ монархъ, когда старый вельможа наклонилъ голову и поцѣловалъ протянутую ему бѣлую руку. — Надѣюсь, что канадскіе морозы не охладили вашихъ вѣрноподданническихъ чувствъ?

— Ваше Величество, только смерть въ состояніи была бы сдѣлать это.

— Тогда пожелаемъ, чтобы намъ еще долгіе годы утѣшаться ими. Мы хотѣли поблагодарить васъ за ваши заботы и труды на пользу нашей провинціи, и если отозвали васъ, то главнымъ образомъ затѣмъ, чтобы изъ вашихъ собственныхъ устъ узнать о тамошнихъ дѣлахъ. Во первыхъ, такъ какъ дѣла Господни должны имѣть преимущество надъ дѣлами земными, какъ подвигается обращеніе язычниковъ?

— Мы не можемъ жаловаться, Ваше Величество. Святые отцы, какъ іезуиты, такъ и реколекты стараются по мѣрѣ силъ, хотя, правда, бываютъ склонны забывать о дѣлѣ душевнаго спасенія ради вмѣшательства въ дѣла мірскія.

— Что вы на это скажете, батюшка? — спросилъ Людовикъ духовника-іезуита, подмигивая ему глазомъ.

— Я скажу, Ваше Величество, что когда дѣла мірскія могутъ оказать вліяніе на дѣло душевнаго спасенія, то обязанность каждаго добраго священника, какъ и вообще каждаго добраго католика, состоитъ въ томъ, чтобы направлять ихъ ко благу.

— Это совершенно вѣрно, Ваше Величество, — сказалъ де-Фронтенакъ, и его смуглыя щеки вспыхнули гнѣвомъ; — но пока Ваше Величество дѣлали мнѣ честь возлагать эти дѣла на мою отвѣтственность, я не могъ терпѣть ничьего вмѣшательства при исполненіи моихъ обязанностей, невзирая на то, одѣтъ ли вмѣшивающійся въ рясу или въ кафтанъ.

— Довольно, сударь, довольно, — строго произнесъ Людовикъ. — Я спрашиваю васъ о миссіяхъ.

— Онѣ процвѣтаютъ, Ваше Величество. Ирокезы у Сольта и въ горахъ, Гуроны въ Лореттѣ и Алгонкикцы вдоль рѣчного побережья отъ Тадузака на востокъ до Сольта-ла-Мари и до самыхъ великихъ равнинъ Дакоты, всѣ приняли знаменіе креста. Маркеттъ прошелъ внизъ по западной рѣкѣ, проповѣдуя Иллинойцамъ, а іезуиты пронесли слово Божіе воинамъ Длиннаго Дома въ ихъ вигвамы (жилища индѣйцевъ) у Онондаги.

— Могу прибавить, Ваше Величество, — проговорилъ отецъ Лашезъ, — что, оставляя тамъ слово истины, они слишкомъ часто оставляли и жизнь свою.

— Да, Ваше Величество, это совершенная правда, — съ полною искренностью воскликнулъ Фронтенакъ. — Во владѣніяхъ Вашего Величества есть много храбрыхъ людей, но нѣтъ ни одного храбрѣе этихъ. Изъ ирокезскихъ селеній, по рѣкѣ Ришелье, они возвращались безъ ногтей, съ вывернутыми пальцами, съ ямою вмѣсто одного глаза и со столькими ранами на тѣлѣ, сколько лилій вонъ на той занавѣскѣ. Но пролежавши мѣсяцъ у добрыхъ монаховъ, они пользовались своимъ оставшимся глазомъ, чтобы опять идти въ страну индѣйцевъ, гдѣ даже собаки пугались ихъ изможденныхъ лицъ и изуродованныхъ членовъ.