Переяславская ночь

Front matter

Костомаров Н. И.

«Переяславская ночь».

Трагедия.

Сцена I.

Петро, чужестранец.

Петро

Так это правда, что ты мне поведал?

Чужестранец

Или Днепр у вас так широко разлился,

Что вести с берега того доходят,

Как из Московии?.. Всё Заднепровье,

Как гром его ударил, запылало.

С лугов, из нор выходят гайдамаки;

Пастух меняет на копье свой посох;

Забросил пахарь ниву — все орала,

Серпы идут на войсковое дело;

Садятся, наконец, и старики.

И женщины, и дети казаками

Вдруг сделались. Бегут все то и дело

Скорее к гетману, ужасным войско стало

Для неприятеля. И лях с евреем

Не знают, где б найти им скрыться место.

Везде, и на Подоле, на Волыни

Все огороды вытоптаны: всюду

Избили старост, выгнали солдат

Поместья взяли силой, а в церквях

Вдруг стало некому свершить богослуженья,

Вокруг же казаки одни, они

В пустынных храмах Бога прославляют.

Петро

Недаром уповают все на Бога!

Он милосерд; хоть строго и накажет,

А всё-таки вдруг смилуется снова.

Чужестранец

Об этом вы вестей не получали?

Петро

Что, человек, сказать тебе! И рад бы

В Господне царство, только не пускают

Грехи! Что может наш народ несчастный?

Как проса в поле, так и ляхов нынче!

А те, кто мог сопротивляться им,

Ушли или убиты, лишь остались

Седые старцы, женщины да дети,

А так же и предатели. Нашлись бы,

Наверно те, кто б на врагов поднялся,

Да только всё проклятые забрали:

Ни пики, ни ружья, ни карбованцев…

Что делать? Где надежда наша, сила?!

Чужестранец

(показывает на грудь)

Здесь наша сила!

(Показывает на небо).

Там надежда наша!

Я человек бывалый; много видел;

Немало бед и сам познал, и бедствий:

Вот, глаза правого недостаёт, и правой

Руки, и здесь, в натруженной груди,

Две пули всажено…

Хотя золотом всего меня обвесь,

Оно мне не придаст того значенья,

Как эти раны, через них могу

Любому украинцу разъяснить:

Смотри и знай, что своему я роду

Служил, как и другие; ты, мой брат,

Служить вот так же должен! Я скажу

Тебе, мой государь: вы всё скулите,

И сетованьям вашим нет конца,

А высвободитесь, — и нет в вас силы.

Вы ждёте, кто заступится за вас!

Тогда вам хорошо решать да спорить!

Пускай чужие насмерть ради вас

Стоят, а вы кричите: «Слава! Слава!

Нет ляхов, разгромили мы всех их»!..

Хмельницкий наш собрал большую силу

И рад помочь всем нашим горожанам;

Но только он к тем посылает помощь,

Кто сам подняться может. Посмотри,

К примеру, в Каневе… Я сам всё это видел.

Петро

Да, расскажи, что было там и как.

Чужестранец

А вот как: видишь, всё в субботу это было,

На Масленице. Ляхи и евреи,

Напившись, вечером гуляли много,

А ночью, пьяные, — где кто упал, там лег.

Ударил колокол в час полуночный глухо;

Огонь повсюду яркий разгорелся.

Шумит кругом, разноситься везде;

«Врагам погибель»! — эхом отдалось.

Те ляхи, в ком ум здравый оставался,

Услышав шум, скорее собрались;

Оповестили старосту. Проклятый

И в городе-то не был: веселился

В монастыре, откуда супостат

Прогнал монахов, что б ввести папистов.

Пока очнулись, глянули — телами

Наполнены все улицы; а войско

Всё разбежалось; только разобрались,

Мушкеты с пушками загрохотали, —

Настало время. Завязалась свалка!

И часа не прошло, — уж русским гибель

Совсем настала. Староста назад

Вернулся, высылает кастеляна:

«Им объяви, что я их всех прощу

И обещаю милость; только пусть

Сдадутся». Только это исполнять стал,

Как, не успев заговорить, замолк он!

«Как умирать, так все умрём! — вскричали

В единый голос все, — хоть режьте нас,

Казните, но погибнем казаками»!

Взбесившись, староста велел за это

Всех растерзать, всех резать и терзать:

От мала до велика, что б живой

Души не оставалось ни единой.

И по тому ужасному приказу

Кровавая потеха началась;

Весь Канев стал багровым и горячим,

И снег от крови таял, как от Солнца.

Без милости, почёта иль пощады

Всех резали; и всякий, для кого

Вдруг случай выпадет рассказывать об этом,

Глаза закроет и промолвит тихо,

Окончив тягостную повесть эту:

«Великий Бог, Твоя на это воля»!..

Но тут Господь наш сжалился над ними:

Отряд явился гайдамаков внезапно,

С Лысенко! И вступил он смело в город!

Почуяв это, бросили резню

И стали крепость защищать здесь ляхи.

А русские, воспрянув, подобрали

Оружие — и изнутри на них…

Хрясь, хрусть, бим-бом, а уже Лысенко в крепость

Вскочил. И сукины бежали дети.

А доблестный Лысенко, как увидел,

Какой они справляли жуткий пир

Над малороссиянами, велел, что б

Всех ляхов, униатов и евреев —

Всех до последнего — перегубить.

«Всё это им будет в воздаянье за невинных», —

Так он сказал. С прощённым воскресеньем,

За понедельником Великого поста,

Во вторник утром дань дарили бедным.

На Тясмине нагромоздили холмик

Из тел еврейских, вечером и утром,

И ночью, и на следующий день

Всё резали; католиков семь тысяч

Загублено, убито, как собак;

И женщин, и детей, виновных и невинных, —

Всех загубили… К вторнику уже

Ни сил, ни иноверцев не осталось;

За старостою в монастырь послали…

И привезли его в сопровожденье

Других господ, закованного в цепи.

Под вечер подлых шляхтичей сожгли,

Со старосты живьём содрали кожу.

Так отомстили недругам за нас!

К среде все церкви Божьи вдруг открылись,

И отслужили благодарственный молебен.

Петро

Всё обошлось прекрасно. Но смотри,

Могли ведь казаки и не нагрянуть,

И все б тогда пропали ни за что.

Так вот, брат, и для нас. Что делать нам,

Хоть даже и поднимемся? И нас

Всех измолотят, как зерно, здесь нам,

В краю, тебе известном, ждать нелепо

Подмоги от каких-то казаков.

Чужестранец

Зачем вам их? Вы сами казаки.

Надежду каневцы где находили?

Кого неволя угнетёт, измучит,

Тому уж всё равно — жить или нет,

Тот смерти жаждет сам. Нет, милый брат!

Иль вы уже наполовину ляхи,

Иль ляхи уж не обижают вас?

Петро

Ну, где не обижают, брат! Ведь ясно

Любому, кто б увидел: стыд и срам!

Как униатский ехал в храм епископ

На литанию, а его повозку

Везли двенадцать малороссиян,

И был извозчиком еврей! Да, видно,

Седмица светлая — назавтра Пасха,

А мы не знаем праздников, в церквах

Все дни не отправлялась служба: это

В храм Божий не пускают иудеи;

На откупе места содержат культа.

Как завтра будет, чем нам заплатить,

То хорошо, а в случае противном

И вовсе праздника у нас не будет.

Чужестранец

И что? У вас никто не шелохнулся?

Петро

Две распри, брат, у нас за год случились.

И что же? Ляхи быстро всё узнали;

Переловили, повязали, дали

Знать старосте, — и смерть там им была.

Надеялись и мы, было, на друга, —

Того уж нет!..

Чужестранец

Да на кого же это?

Петро

Вот на того Лысенко, о котором

Ты говорил. Всё потому, что он,

Ты знаешь, Человек! И он известен

И в нашем городе. Вот уж лет пять,

Как слава ходит про него, а сам он

Не появляется, от нас он удалился.

Он был казак и невзлюбил ярма,

Когда Господь нам бедствие послал.

Так он не выдержал, собрал немногих

Доставив ляхам много огорчений.

Но были силы не равны. А ляхи

В сто раз превосходили нас числом.

Они их окружили, и с Лысенко

Все казаки — товарищи его

В подвале оказались у врага.

Вот староста велел к себе доставить

Лысенко и допрашивал его.

А тот, с ним говоря, схватил оружье,

За поясом висевшее, и сделал

Смертельный выстрел и — в окно, за ним

Толпа поляков жадно устремилась,

Кричат, кричат, — но равнодушен он

К угрозам их, проклятиям различным.

И, добежав до Альты берегов

Крутых, он в реку кинулся бесстрашно,

И ядра с пулями, как град, с брегов

Посыпались. Господь помог ему,

Ничто его не тронуло, на берег

Другой он выбрался себе счастливо.

Мы с той поры не видели его.

Искали ляхи, сто червонцев с чем-то

Сулили за поимку, только зря.

И ходят слухи промеж нас, что он

Ещё воюет, истребляя ляхов.

И поговаривает наш народ,

Что не забыл он нас и, может быть,

Придёт освободить нас. Эх ты, братец!

Надежду мы, конечно же, имели,

Но та надежда умерла давно.

Чужестранец

К чему ж?

Петро

Не слышал разве о причине,

Что с ним была: бедняга воевал,

Но уж довоевался. Вишневецкий

Поймал его в Немирове, сказали…

Не знаю, — говорят, а может, — ложь…

Должно тебе известно быть то лучше.

Чужестранец

Да, слышал я… Молва носилась всюду.

Звонят.

Петро

Ну, слава Богу!

(Снимает колпачок и крестится).

Всё ж, видимо, отец наш Анастасий

Уговорил евреев; разрешили

Служить. Вчера бедняга целый день

У прихожан монеты собирал.

Еврей за службу каждую сдирает

По полдесятка золотых. Ну вот,

Теперь то, может быть, ещё удастся

В день Воскресения устроить службу Богу.

Как вспомню прошлые свои я годы,

То сердце изнывает. Было время!

Коль удостоит нас Господь дождаться

Святого Воскресения, уж точно

Обрадуется весь крещёный мир.

Всё будет радостно и славно, если

Настанет этот день, тогда и я

Печали всякие и горе позабуду.

Вокруг не будет уж угрюмых взглядов,

Все искренне Творца восславят здесь.

А что теперь! О Боже милосердный!

Зачем гоненье нам послал такое!

(Вздыхает).

Сцена II.

Прибегает Опанас, горько плачет и причитает.

Опанас

Ох, дядька! Ох, головушка моя!

Петро

Господь святой с тобой, мой Афанасий!

Опанас

Ох, дяденька-голубчик! Ох, беда!

Беда, что и не скажешь!.. Взяли мать…

Петро

Кто? Как? Куда?..

Опанас

Да, к старосте жолнеры повели;

Сказали: всё равно умрёт без хлеба.

Петро

Ох, Богородица!

Опанас

Ох, дяденька, беда!

И говорил же: « Мама, ну его!

Ну что, как сатана какой изыйдет»?

«Нет, — говорила, — ты их напугал:

Сейчас к нам не зайдут». — Вот нам и праздник

Беда нам нынче, горькая беда!

Петро

Что ж приключилось? Говори ж скорее!

Опанас

И все за куличи! Печь захотелось!

Молил я Богом, что б того не делать!

Что ж? Не послушала. Как я и говорил,

По-моему и вышло! Только в печь

Их стала водворять, они явились.

Как крикнули, так мать, как и стояла,

Чуть не упала, бедная. Они

Как ухватили за волосы, сразу

Поволокли её из дома, я вослед, —

Они меня толкнули грубо в грудь,

Вот, дядя, до сих пор болит ещё. Так,

Повели ещё из дома; я бегу,

Им в ноги падаю, их слёзно умоляю:

«Простите, — говорю, — паны-вельможи,

Не оставляйте сиротой несчастным!

Не мучьте бедной матери моей»…

Просил, просил, они ни полуслова

Мне не сказали. Всё за ними шёл

И всё просил. Один лишь отозвался:

«Отродье нищеты! Твоя мать — псица,

Пусть сучка малорусская в господском

Издохнет погребе от голода. Зато

Вас станет меньше». Взял меня за плечи

И бросил прочь. А мать, — её не видел

Я больше.

Петро

О несчастная сестра!!!

Опанас

Ой, дядя, дай ты мне совет! Что делать?

Петро

Какой совет тебе мне дать, племянник?

Лишь только с тобой плакать и терпеть?

О Бог наш! Что ж сурово прогневился

На нас? Молись Ему, мой Афанасий!

Где человек не ждёт себе подмоги,

Приходится на Бога уповать.

Опанас

(всхлипывая)

Что будет с матерью!.. Беда! Беда! Беда!

Чужестранец

Чего же ты вопишь там? Что же плачешь

Девичьим голоском? Стыд! Ты мужчина,

Казак!.. И малое дитя так не ревёт

По матери, как ты, дубина! Или

Отец тебе игрушек не привёз?!

Петро

Послушай, человек; мы лишь впервые

Увиделись. И я ещё не знаю,

Откуда ты, и кто таков собой.

Ты показался мне сначала дружелюбным,

И я почтил тебя гостеприимством.

Теперь не знаю… Будь, кем ты захочешь.

Лишь только тот, кто верить в Бога хочет,

Большим грехом считает для себя

В чужой беде над кем-то насмехаться.

Ты чужд всем нам, никто не угнетал

Тебя, не притеснял; иди ж свободно

Своей дорогой, прочь от нас, несчастных.

Не смейся над бедой, ведь есть на небе,

Кому услышать это и заставить

Тебя всё это самому познать.

Чужестранец

Рассудок у тебя смутился, дядька!

Коль рассудил ты, что я говорил,

Так ты бы не о том повёл беседу.

(Опанасу).

Лишь женщины да дети квасят губы,

А не такие гайдуки, как ты.

Или слезами горю помогают?

Иль мать тебе вернуть помогут? Нет,

Вот уж, действительно, сплошные малорусы…

Как? В ноги падать ляхам, унижаться,

Слезами вору умывать дорогу?!

В лесу не слёзы помощь, а железо!

Петро

О, что ж ты это молвил, человек!

Ну, хоть бы он пошёл на это даже,

Что с матерью несчастной бы случилось?

Чужестранец

Ничтожные звонки! Вы пустомели!

Какой ещё беды вы, люди, ждёте!

Сто раз на вас Господь послал несчастье,

Затем что вы его, глупцы, давно достойны!