Старый и новый быт

Старый и новый быт

Осуждать все в прошедшем, например, что греки натирали маслом свое тело, что римляне не имели кресел, стульев, обедали лежа на постелях, одевались, убирались иначе, и тому подобное — было бы совершенное незнание хода времени и народов. Каждое столетие разнится своими обычаями, образом жизни, понятиями, и что мы нынче считаем превосходным, то, без сомнения, показалось бы странным, смешным в древности; потомки наши станут тоже порочить нас во многом. Могло быть, что Аспазия в тюнике превзошла бы красотою Дюбари и Помпадур в их робах с длинными хвостами; и Алкивиад1 в тоге был статнее, пригожее первейшего «льва» нашего в сюртуке по колено. На свете все внешнее изменяется, все мимоходное, постороннее; одни добродетели или пороки составляют неотъемлемую собственность нашу.

Повсюду последовали великие перемены, у одних медленно, у других только в частях, а где еще и теперь сквозит старина. В России в течение 50—60 лет все предстало в совершенно ином виде, и воскресшие деды наши не узнали бы своих внуков. Мы с примесью английского, немецкого, французского являемся новым, чудным народом и походим на монету, которая от частого трения с другими монетами теряет на себе чекан, и уже не разберешь по подписи, какого она достоинства.

Мало осталось очевидцев такому, едва вероятному перевороту, и я из них в живых, спешу описать старину, чтоб не покрылась она забвением. Я изложу ее со строгим беспристрастием к прошедшему и без желчи к настоящему. Я ни в кого не целю, и не до всех касается осуждение, а тот, кого поранит пущенная стрела, не должен сердиться за правду. Начнем.

СЛОЖЕНИЕ ТЕЛА И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Крепость тела, высокий рост, свежесть лиц — это был общий дар природы русской. Встретить мужчину, даже дворянского сословия, в 10 вершков, молодую женщину с розовым румянцем — было дело самое обыкновенное. Причины очевидны: не стягивали себя шнуровками, не сидели за полночь за картами, не томились на балах, вставали рано, без зевоты, усталости, бессонницы и не употребляли пряностей, сложности аптекарской, что все подрывает здоровье. К этому должно еще прибавить несмешение русской крови с чужеземного; русские женились на русских.

И то правда, тогдашние шестидесятилетние входили уже в число пожилых, а нынешние сверстники их, с прикрасами, стоят наряду с молодыми.

А теперь, — сознайтесь — не большая ли часть мужчин тощи, малорослы, и тридцатилетние не походят ли на мальчиков, детей? Не все ли почти женщины бледны, желты и пригожи только при свечках, и можно смело объявить, что из сотни женщин три-четыре без припадков: жалуются то на вертижи, удушье, головные боли, то на ревматизмы, на tic douloureux. Не отыщете также из сотни двух, которые питали бы грудью своего младенца: этим вредят и себе, и готовят целое поколение страдальцев, не слуг Государю и отечеству.

Тогда доживали до 80—90 лет, а теперь то и дело наполняют кладбища юношами. Они носят уже яд внутри себя, и нет надежды к изменению от заблуждений; мода одолевает рассудок.

Воспитание, научение и образование совершенно между собою различны, и погрешительно принимают их за одно и то же. Воспитание состоит в охранении здоровья и в простом подготовлении детей. Научение заключается в преподавании наук, языков или художеств и называется просвещением. Наконец, образование практически развивает веру, добрую нравственность, любовь к отечеству, честь, уважение собственного звания, оно дает прямых граждан, оно — отделка людей. Когда с образованием соединяется научение, человек действительно совершенствуется. К сожалению, большая часть обольщается одним научением, оставляя сердце, чувство без внимания: оттого встречаем сотни полупрофессоров и единицы образованных.

Великие писатели древности во всех родах пресеклись, и падение Греции, потом Рима погрузило Европу в грубое невежество, что продолжалось несколько столетий. Потом, хотя свет и мелькал кое-где, но не прежде XIV века последовало переселение наук, художеств и словесности в Европу.

Мы, русские, находились тогда под владычеством татар, которое не только остановило, а еще отодвинуло назад научное просвещение наше; <зато сердечную образованность далеко двинуло вперед>.

Мы отстали от других народов. При Петре Великом научное просвещение было лишь посеяно; зато процветало духовное красноречие, и Стефан Яворский, Феофан Прокопович, Гедеон2 гремели со славою на кафедрах.

В царствование Императрицы Елисаветы Петровны3 явилось чудо, нигде не бывалое. Повсюду писатели следовали за предшественниками, улучшались друг от друга и возвышались постепенно. Напротив, у нас, когда язык был еще не очищен, не утвержден, когда нестройный гул Телемахиды4 признавали за отличное произведение; вдруг два гения, Ломоносов и Сумароков5, без образцов, без проводников, смело совершили путь, покрытый дебрями и пересеченный скалами. Они заговори языком новым, до того неизвестным. Первый воспел величие Божие, хвалы Императрице стихом Пиндара6. Другой на Невских берегах положил прочное основание русской трагедии, русской драме. Оба они велики, бессмертны, и мимоходные журналисты не подкопаются под их заслугу и славу.

Екатерина Великая, благодетельница России, покровительствовала наукам, сама писала и давала всему жизнь. Она учредила Академии: Российскую, Художеств, второй кадетский корпус, Смольный монастырь для благородных девиц, Гимназии и народные училища. При ней явились Державин, Херасков, Богданович, Петров, Фонвизин, Мацков, Елагин, Хемницер, Николев, Горчаков, Капнист7 и другие; от сей-то мудрой Государыни зачислилась истинная эра нашего просвещения.

Со всем тем оно еще теснилось в ограниченных пределах: вельможи, царедворцы, путешествовавшие говорили, писали превосходно по-французски. Но не то происходило в отдалении от трона. В Москве из пожилых барынь многие не знали грамоте, с трудом читали, выставляли свои имена какими-то иероглифами, и за многих подписывали их дочери. Во всей Москве не отыскали бы полсотни хорошо знавших иностранные языки; родственница моя К. Н. А. Г. слыла ученою только потому, что чисто объяснялась по-французски. Она, не понимая, что такое география, грамматика, история, толковала невпопад о глаголах, падежах, о Кире, Александре Великом8. У нее Волга была в Бахчисарае, Темза — в Царь-Граде. Между слепыми и кривой — зрячий.

Учебных заведений в Москве было очень мало; только университет и с десяток вольных пансионов, с платою за полное содержание по 150 рублей в год: словом, просвещение, говоря о итоге, находилось еще в младенчестве.

Коснувшись этого, войдем в некоторые подробности. Как ни благотворно просвещение, но в наши бурные времена с ним надо поступать как с огнем; одна искра, не туда заронившаяся, может произвести большой пожар. Надобно знать кому, кого, чему учить; надзирать более за наставниками, нежели за учащимися, и не дозволять чистую реку познаний претворять в мутные, зловредные ручьи. Не всякий желудок переварит тяжелую пищу, и не всякая голова пригодна к одному и тому же просвещению. Иные проповедуют противное, то есть общее безусловное просвещение, без которого будто и дышать нельзя свободно. Подумаешь, что они хотят смешать все сословия, раздуть возмущения, чтобы самим среди безначалия продраться сквозь толпы. Взгляните на Францию, где кучер читает газеты, поденщик, горничная справляются, что делается в Америке. И что же там? Развращенные нравы, убийства, измены, тревоги и междоусобия. Поселяне без руководителей предпочтут вольнодумные, потрясающие веру книги поучительным, соскучатся своим знанием, захотят в патриции. Если все начнут обозревать небеса, течение планет или разбирать химические процессы, — прощай нивы, жатвы; и сельские мудрецы первые перемрут с голода или пустятся на аферы, на грабеж. Благосостояние и твердость государств состоит в разнообразных степенях от сохи до трона. Одни пашут землю, другие дают суд и правду. Эти у алтарей прославляют величие Божие и поучают богопочтению, те с оружием в руках защищают отечество, купец переплывает моря, ученые занимаются усовершенствованием наук, новыми открытиями, изобретениями, и части, сливаясь воедино, производят прекрасное стройное целое. Выньте из них одно звено, и громада покривится, упадет. Неграмотный крестьянин, твердый, без умствования в вере, добрый сын, муж, добрый отец, гражданин несравненно полезнее вольнодумного писателя и философа наизнанку. Полупросвещенный, совратясьс пути правого, повлечет за собою других.

КАЧЕСТВА

Недостаток в просвещении наших дедов вознаграждался высокими доблестями и простотою сердца. Веру соблюдали твердо и не пускались в изыскания того, что закрыто от людей. Накануне воскресных, праздничных дней в три, четыре часа за полночь весь дом был уже на ногах, карета стояла у крыльца, будили детей, везли их с собою в церковь; потом, по первому колоколу, спешили с ними к обедне, это укореняло набожность в юных сердцах. Строго соблюдали посты, и по середам, пятницам, не ели скоромного, в полном убеждении, что повиновение церкви выше всяких жертв и подвигов. На первой и страстной неделе горшочки с грибами, кашами, горохом, киселями загромождали стол, и пышки с патокою составляли лакомое кушанье.

Сказав, что худые книги развращают простолюдинов, приведем в подкрепление то, что и люди первой учености заблуждались от ложных понятий. С начала XV столетия человекоучители Гус, Иеремия Пражский, Лютер, Цвингли, Кальвин, Генрих VIII9 и другие, можно сказать, раскололи церковь, учредили новые исповедания, но не оживили веры, а только ослабили узду страстей и самовольства. Бель10, родясь кальвинистом, сделался протестантом для того только, чтоб все опротестовать, доказывал сегодня одно, завтра противное, поддерживал манихеян, даже эпикурейцев, атеистов, и стремился к уничтожению христианской веры. За ним предстал фернейский враль, бич человеческого благоденствия — Вольтер11. Он, к несчастью, уважаемый венценосцами, дерзнул открыто в печати порицать учение Спасителя мира, и своего. Ядовитыми насмешками колебал умных, обратил к безбожию слабых и разлил яд по всей Европе, показав в себе достойного представителя своего века. Презренные ученики его Дидерот, д’Аламберт, Гельвеций12, энциклопедисты и другие, обольстили бредом своим толпы слепствующих.

«Это не естественно, это не вероятно, это не нужно», — говорят зараженные ересью. Но что значат их слова: «Я не верю, я не понимаю?» — понимают ли они, из чего составлен воздух, которым дышат, отчего пахнет роза, отчего собственная рука, нога их без напряжения, по их воле движется, поднимается, и что такое душа в них? Легче червяку познать состав своей кучи, нежели человеку постичь тайны Всемогущего.

Если бы достоверность заключалась только в очевидности, то оставалось бы верить одним своим собственным действиям, что я спал, ел, ходил, а все, бывшее в отдаленной древности, принимали бы за сказки, выдуманные для забавы. Мы не видали ни Александра Македонского, ни Юлия Кесаря, ни Фидия, Праксителя 13, и по преданиям историков верим и тому, что они существовали, и тому, что один завоевал то, другой — другое, и тому, что Фидий чудесно изобразил резцом Юпитера, Пракситель — Венеру; — почему же не верить событиям, засвидетельствованным людьми, избранными от Бога, более всего и прежде всего не способными лгать и подтвержденные единогласно из рода в род мужами, прославившимися мудростью, святой жизнию и правдивостью? Почему эти историки хуже тех?

Кто верит наполовину, тот ни к какой вере не принадлежит; и самое ослепление происходит от невежества, самонадеянности, неблагодарности и лени рассуждать. Вглядитесь в подобных людей: не найдете ни в одном из них мирной, успокоенной души. Его вечно грызет что-то внутри, он во славе пасмурен, при богатстве не доволен и не может быть счастливым. Он носится по черным волнам неуверенностей, мечтаний, не видит спасительных берегов, приюта, где бы отдохнуть тревожной мысли его, внутри его вечный враг — он сам, и вечная вражда — с самим собой.

Маркиза Креки сказала: «Никакое рассуждение скептиков не равно сильно с постановлениями церкви. Люди от природы склонны не верить ничему или верить только тому, что перед глазами, под их рукою… не хотят верить слову (verbe), a верят всемогуществу Калиостро14. Дерзают опровергать откровения с небес, возвещенные в священных книгах, и уважают бред в bouquin jaune» и проч.

Вот, явились и у нас поклонники Вольтера, открыто щеголяли нечестием, и все из-за чего? — они бились не из большего: только бы отличиться от других, пощеголять красноречием; когда же адский проповедник их исчез с лица земли, они образумились, замолкли и стыдились своей минутной одурелости. За ними следовали иного рода философы-самозванцы, мечтали за шампанским о том, как восстановить небывалый храм премудрости, а глупенькие богачи платили за опорожненные бутылки. Сколь ни сильны были потрясения вере, но она и не пошатнулась, восторжествовала, и восстановился мир. Суеверие жалко и смешно, неверие презренно.

С 1812 года, когда бедствие висело над головами нашими, вера, особливо в женщинах, более утвердилась. И вы видите в церквах барынь первого разряда на коленах, с молитвенниками в руках. Правда они всегда и везде опоздают, змейки на висках требуют много времени, но мысли их очистились, они вошли в самих себя. Не то скажем о мужчинах; они, хорошо приготовленные лишь в науках, искусствах, худо образуются в вере, и оттого позволяют себе толкования, не сообразные с истиною, хотят казаться саддукеями и фарисеями нашего века.

В старину были сострадательны; нищие не отходили от окон их с пустыми руками; наделяли их по грошу, по копейке, ломтями хлеба, и поношенными рубашками, башмаками, чулками; во многих домах содержали сирот, и целые семейства бедных. На масленице, готовясь к посту, ездили примиряться в раздорах с родственниками, приятелями, служители ходили с пряниками, с кренделями тоже просить прощения у знакомых. Обычай честный и прямо христианский!

Нынешнее поколение не уступит в человеколюбии предшественникам. Вспоможения делают не копейками, иногда сотнями рублей, ходатайствуют за безгласных, готовы на всякое богоугодное дело.

До сих пор все пока относилось к похвале нашего поколения; но вот и упреки: нынче сплошь увлекаются пустым тщеславием, променивают золото на мишуру. В одежде это хорошо, к чему и впрямь губить невозвратно драгоценность; но душу следовало бы, наоборот, наряжать вместо мишуры золотом.

Тогда хранили честность, как некую святыню, признавали ее простою обязанностию, принадлежностью русского народа, и передавали ее вместе с наследством из рода в род. Нарушить обещание, не заплатить долга в срок считали за бесчестие, за посрамление имени своего: за грех перед Богом. Ссужали деньги в заем без закладов, без векселей, на слово, и выражение «да будет мне стыдно» служило ручательством надежнее всякого документа. Не опасались обманов, процессов, не было злоумышленных банкротов, конкурсов, и гривна не заменяла рубля, алчные промышленники не подрывали семейств, и выходцы из купцов, мещан не присваивали себе достояния мужей именитых. Правительство полагалось вполне на честность дворян и не предпринимало форм предосторожностей; тогда слово — было дело, а теперь дело вышло — письмо: стали заслугу свою мерять возами исписанной бумаги, а не счетом хорошо, честно и скоро исполненных дел. Теперь, приказ словом — исполнитель отопрется, выполни по слову — повелитель отопрется, если чуть окажется не так. Смотришь, без бумаги ни на шаг: зато и делай что хочешь — отпишешься! А не отпишешься, так выждешь: «Время все поглощает, и худо и добро!»

При учреждении в 1754 году первого банка из 175 тысяч рублей, количества против нынешних банков весьма скудного, довольствовались только объявлением, где состоит имение заемщика и двумя поручителями по нем. Так продолжалось до основания в 1786 году Екатериною Великою нового банка из 33 миллионов рублей, по 5, и уплатою из них 3-х процентов. Вкралась роскошь, недоставало доходов на пустые желания, стали обманывать, и один заложил вместо деревни улицу Шаболовку в Москве. С того времени доверенность к заемщикам померкла, постановили уже требовать свидетельства от гражданских палат, и честность их подчинилась справкам, надзору секретарей.

Очевидность доказывает, что благое намерение правительств обратилось во вред обществу. Чем легче средства не к добыванию, а к получению денег в руки, тем более искушений; закладывают маетности для вещей, без которых могли бы обойтись; для новых экипажей, мебели и тому подобного, и разоряются. Из сотни собственников едва ли пять не под запрещением; честь обветшала, вышла из моды. Скачут по городу со свидетельствами в кармане, но шкатулки богачей не раскрываются. Дадите деньги, и вместо процентов наживете хлопоты. По миновании срока вы пишете, побуждаете; вам не отвечают. Встретитесь с должником; он божится, уверяет, что приедет на днях, расплатится, голый обман. Проходят годы, долготерпение истощается, долг нарастает, наконец, продадут деревни с молотка, и вы в убытке, иногда ничего не получите. Общее доверие исчезло, слово «да будет стыдно» устарело и изгнано вместе с «сими» и «оными»; а добрые хозяева стесняются от этого в оборотах, многие улучшения, изобретения остаются под спудом.

Бывало, гордились слыть русскими, ставили себя выше всех народов, а простолюдины думали, что иностранцы без русского хлеба перемрут с голода. Сколько добра и зла в таком предубеждении! Отечественный язык был общим, немногие говорили по-французски, по-немецки, и то по нужде, по приличию. Любили старинные обычаи; на святках клали перстни, кольца, наперстки и другие вещи на блюдо, пели хором, и содержание песен принимали за предвещание, и все это происходило и кончалось шуткою, игрой, забавой. Например, слова: «идет кузнец из кузницы» или «у Спаса в Чихасах за Яузою» означало богатство; «скачет груздочек по ельничку» — скорое замужество; «стоят санки запряжены» — отъезд, и тому подобное. Распускали олово в воду и по образовавшимся видам извлекали будущее. Сидели после полуночи за накрытым столом, гадальщица повторяла: «Суженый мой, приди ужинать со мной», — и уверяли, что приглашаемый появлялся, что некоторые от страха падали в обморок. Выбегали на перекрестки толпами, спрашивали, как зовут проходящих, и по ответным именам Василия, Петра, Ивана заключали, что так будут называться мужья их. Конечно, все это смешно, если переходило за черту забавы, присвоенной известным дням, но и тут видим в них только суеверное заблуждение, во всяком случае незлобивое, извинительное за простоту сердец и за силу давнего обычая. Добрая и крепкая вера на другой же день изглаживала и самые следы вчерашних заблуждений. Надобно весьма осторожно обходиться с древностию, на ней крепится сила государств. Станете истреблять обычаи, не разбирая вредных, варварских, с невинными, и выдернете вместе с плевелами хорошие корни. Рим владычествовал над всем известным тогда миром, доколе держался коренных своих учреждений. Часто малозначащие перемены влекут за собою важные происшествия.

Но теперь какая противоположность! Теперь редко в обществе услышишь русский язык: муж к жене, сын к отцу, сестра к сестре пишут по-французски, и приезжий из провинции с одним отечественным наречием покажется или немым, или иностранцем. Многие хорошо сочинят целые тома по-французски, и не сладят с резолюцией в трех строках на русской деловой бумаге. Читают французские романы, и презирают свою словесность, потому что нет в ней пещер, подземелий, убийств, привидений и позорных страстей. Но, слава Богу, читатели французских романов не составляют еще русского народонаселения, потому что сами себя добровольно исключают из него.

Вытвердили наизусть, кто была королева Бланш, Людовик XIV, Помпадур, Тюренн, Кольберт, а о Петре бессмертном, Екатерине Великой, о Долгорукове, Минине, Пожарском, Румянцове, Суворове, Потемкине имеют такие понятия, как и о Мегмет-Али, Абдель-Кедере15, Могамед-Досте, если не меньше. Все свое не нравится, говорить по-русски — как-то неловко, посещать русский театр — не в обычае, купить вещь на гостином дворе, хотя бы превосходнее, дешевле вдвое — фи! Скажите барыне, барышне, что она походит на англичанку, француженку, — улыбнется, это ей приятно, а назовите прямою россиянкою, наморщится. Что же осталось русского? — фамилии, доходы, кучера! Русские дядьки, няньки, повара и управители — давно перевелись: лишь в комедиях удостоивают — смеяться над ними. Все народы говорят по-своему, одни мы, и только мы одни, изъясняемся по-иноземному, будто не существует прекраснейший русский язык. Сомневаюсь, можно ли быть русским в душе, настроив себя на такой лад. О, женщины, женщины, вы всему злу виною! Не сердитесь за мою откровенность, и закрасневши, признайтесь, что это справедливо.

Бывало, любовь к отечеству признавали священной повинностью, родным чувством. Казалось совестным, неприличным отказаться от нее, обрекали себя просто, без видов на поощрения от правительства служению до увечья или глубокой старости, и дворянин, еще в силах, в отставке терял уважение к себе. Галун по камзолу указывал почтенного майора, полковник был большой господин; привставали с мест, оказывали уважение украшенному звездою, т. е. честною долголетнею службою, умом и трудолюбием. Нынче вы найдете в столицах и по губерниям в отставке сотни молодых людей, которые не могут служить потому, что их не умели понять, оценить.

СТАРИКИ, РОДИТЕЛИ, ДЕТИ, ЮНОШИ, РОДСТВО, СВЯЗИ

Человек в преклонных годах походит на искусного мореходца, который знает фарватер жизни, мели, камни этого моря, течения и бури; он выдержал противные ветры, штормы, и безрассудно отвергли бы его опытность плывущие в первый раз, сказав: «К чему нам твои советы, мы сами все знаем без тебя!» Цицерон16 говорил: «Летописи народов открывают, что сильные государства пали от молодых людей, а другие поддерживались стариками. Дерзновенная отважность свойственна юности, а благоразумие принадлежит старости. Утверждать, что старость уже не пригодна для дел государственных то же, что и полагать, будто опытный кормчий не нужен на корабле, потому что держит руль, сидя спокойно, а молодые лазят на мачты, подбирают паруса. Но когда тело старика отдыхает, душа его действует. Важные дела совершаются не физическою крепостью и не проворством, а советами, рассуждениями. Я, Цицерон, — продолжает он, — был и воином, и консулом, и полководцем, теперь не ношу оружия, но предлагаю сенату, с кем и как воевать. Это наука многих лет: осенью собирают жатву и виноград. Да обратятся старики к минувшим заблуждениям своим и при уклоне лет да оплачут их, поищут исцеления. Настал час к тому; сильный, в светском вихре, обольститель замолк и уже не соблазняет. Они должны отстраниться от толпы обманщиков, обманутых, образумиться и готовиться к вечности».

Тогда были постепенности, различия в годах, и шестидесятилетние не стыдились лет своих, вступали в сословие стариков. Они совершенно отделялись от молодых, имели свой круг, иные занятия, забавы, даже иной покрой платья. Войдет такой распудренный в буклях, в парике и с кошельком назади, и сажают его на первое место, слушают речь его со вниманием. Некоторые из них носили локоны, бархатные сапоги, трость в руке, и с осанистым видом представляли собою лиц высшего разряда.

Теперь мало стариков, они перечислились в цех молодых и толпятся наряду с ними. Они признают старость преступлением, боятся и думать о ней и бесстыдно убавляют десятками свои года. Чернят волосы, вставляют себе зубы, наряжаются щеголями, чтобы не осталось малейшего признака обветшалости, и соперничают с недорослями в шалостях. Этот содержит актрису и играет роль селадона, другой не пропустит бала, спектакля: вертится с подагрою в вальсах, кадрилях; — тот женился в один день со своим сыном. Исчезли подлинники, наставник и ребята под сединами — достойны презрения. Они, по моему мнению, вреднее разбойников в темном лесу: те отнимают только деньги, вещи; они напротив, способствуют порче нравов и подготовляют худых граждан.

Родителей не называли папенька; они не говорили им ты, не трепали по плечу и признавали их существами священными. Панибратство, приличное для равных, не у места между повелевающим и подчиненным. Всякое звание имеет свое место, свое приличие, даже наружности их различны. Вельможа в нагольном тулупе на телеге потеряет уважение к себе, солдат об руку с офицером свидетельствует безначалие. Сыновья в лентах, дочери замужние обходились с отцами, матерями с почтением, целовали руки их и не садились перед ними без позволения. Не проходило дня без свидания; приедут и осведомляются, что делал отец, как провела ночь мать и кто приезжал к ним. Не предпринимали ничего без их воли; надобно ли отлучиться на два дни, переменить учителя, квартиру, купить деревню, требовали разрешения от них, и говорили: так батюшка приказал, так матушка хочет. Родители не заключали условий, до каких лет дети должны пребывать послушными им: власть их не изменяется временем. Многие сыновья и по женитьбе на богатых жили при родителях; мать моя, с хорошим имуществом, оставалась вдовою более 10 лет у свекрови. Зазвонят утром к чаю, ведет с собою шестерых детей в палаты, подходит к руке свекрови, остается при ней весь день и предупреждает желания ее. Невестки, зятья не уступали сыновьям, дочерям в покорности: приезжали в праздничные дни с семействами, и десятка два ребят шумели, бегали по комнатам; мамы, дядьки едва рысью успевали за ними. Дети свыкались, понимали родство, и утверждалось дружество между ними. Это походило на патриархальное общество, при котором искренность, любовь и согласие неразлучны. Прогневать родителей считалось преступлением; с изумлением толковали о том по всей столице. В течение полувека мне известно только два таких случая.

Сын знаменитого отца принес на него жалобу, что завладел материнским имением, проживает доходы и ничего не дает сыну. Он выиграл тяжбу и потерял доброе о себе мнение; его чуждались в обществах и не принимали в дома.

Творец Семидры17, нрава пылкого, самолюбивый, затеял тяжбу с матерью за недодачу ему при разделе имения нескольких десятин земли. Мать, уважаемая в столице, просила Екатерину Великую предать его суду за непочтение. Императрица любила, покровительствовала нашему Эврипиду, но держась твердо законов, затруднялась в таком обстоятельстве. Она рассудила примирить их и отправила двух андреевских кавалеров: князя Михаила Никитича Волконского и Петра Спиридоновича Сумарокова18. Приехали посредники, оставили виновного сына в другой комнате и убеждали мать простить его, представляя, что это угодно Государыне. Оскорбленная возражала с негодованием, что Императрица — сама мать, может судить по своим чувствам о таком поступке, и как венценосица обязана охранять веру и добрую нравственность. Наконец она, по долгом упорстве, согласились, вбежал сын и бросился на колени пред нею. Она отворотилась и, подав руку ему, сказала: «Прощаю тебя по воле моей Государыни, удались и не показывайся впредь глазам моим». Знаменитый стихотворец искал потом случаев загладить опрометчивость свою, и что ни делал, писал со слезами, повергался, по проезде ее, на землю, кланялся с уничижением, указывал на небо и не мог умилостивить раздраженную мать. Я того же семейства, часто в юности моей слыхал подробности этого происшествия.

«Вот до чего мы дожили, вот плоды просвещения!» — толковали во всей Москве.

Младенчество детей вручали дядькам, мамкам и опасались упитывать нежные растения чужими, несвойственными им соками. Наставники, испытанные в честности, старались для собственной пользы образовать хороших господ для себя. «Это, сударь, стыдно!» — «Это не благопристойно, барышня!? — говорили они, — перенимайте у детей тетушки вашей. Посмотрите, какие они скромные, вежливые, не огорчайте батюшку, матушку; ведь вы русские, не бесславьте рода своего, и поберегите нас, мы за вас отвечать будем!» Слова просты, но сильны; переведите их по-французски и признайтесь, что наемники не объясняются таким образом; напротив, они превозносят все свое, толкуют, что у них в сутках по 40 часов, вода розового цвета, что мы варвары и что всякий их крестьянин умнее, ученее нашего генерала. Какая нужда им усердствовать, чтоб дети ваши были прямо русские? Цель их — ваши деньги, а не дети; завтра откланяются и перейдут в другие дома подготовлять полупарижан, полуангличан.

С девяти-десяти лет передавали детей гувернерам, гувернанткам, которые только обучали; а правила, любовь к отечеству преподавали сами родители. Мы скажем о сем подробнее в своем месте.

Родство сохранялось не между одними кровными, но до четвертого, пятого колена во всей силе. «Ведь ты мне не чужой, — говорили, — бабка твоя Аксинья Федоровна была тетка моему деду, а ты крестник мне, приходите чаще к нам и сказывайте, в чем нужда вам!» Дружний сын, однофамилец считались домашними, об них пеклись и представляя другим, просили быть милостивыми к ним. Заболеет кто из тех или других, — хлопотали, посещали, ссужали деньгами. Каждый юноша знал, к какому отделению он принадлежал, кто родственник, покровитель его, и укоренялся в чувствах любви. Целое общество, можно сказать, держалось рука за руку, и крепился состав государственный. Правнучатный брат матери моей, собираясь из деревни в Москву, писал к ней без околичностей: сестра, приготовь мне комнаты; — и поднимались страшные суеты: приготовляли флигель, мыли полы, курили, ставили мебели, и свидание походило на торжество. Встречают его с распростертыми руками, ухаживают и стараются угодить. «Не устал ли ты, братец, приляг, отдохни, не прикажешь ли чего?» И несут самовар, кофей, завтрак. «Дети, подходите, это ваш дядя!» — и гость протягивал руку нам. Теперь и родные не так близки, как были правнучатые.

СТАРЫЕ, МОЛОДЫЕ БАРЫНИ, ВДОВЫ; ОДЕЯНИЯ И УБРАНСТВА

Пожилые барыни не следовали самонравным модам, соображались со своими годами и одевались весьма скромно. Чепец, шелковое платье без выкладок, с простою отделкою и мантилья составляли их наряд. Приятно видеть их в истинном быту, и нет ничего отвратительнее женщин в подложном виде. Они не стыдятся с трещинами на лице выставлять засохшие свои прелести, которые, напротив, прятать бы надлежало. Кого обманывать хотят? — себя. Роза на снегу не растет. Они жалки, смешны и походят на движущийся скелет или на размалеванных чучел. Украсьте мраморными колоннами покривившееся от обветшалости здание, и более обнаружите развалины его.

Многие из тех почтенных госпож имели странные, порочные привычки. Когда они ложились спать, приходили служанки и окружали их постели. Одна, с гребнем в руке, чего-то искала, другая терла ноги, и третья повествованиями о Еруслане Лазаревиче, Бове-королевиче, Милитрисе Кирбитьевне, о Ваньке Каине усыпляла повелительницу. Сказалыцица пользовалась притом наушничеством, порицала по злобе то дворецкого, то казначея и ложью приобретала благосклонность. Ремесло то было презрительно и чрезмерно опасно в чертогах царских. Иногда одно двусмысленное, насмешливое слово помрачало добрую славу и заслуги.

Еще не существовали журналы с картинками, еще не вполне предавались в подданство парижским портнихам и чепецницам. В обеих столицах было по десятку модных магазинов, не более: всякая одевала по произволу к лицу, богаче, но с меньшими издержками, чем ныне. Усядется молодая барыня в пудер-мантеле, горничная рвет бумажки, а девчонка бегает, раскаляет щипцы. Делали посредине головы большую квадратную буклю, будто батарею, от нее шли по сторонам косы крупные букли, словно пушки, назади шиньон, и вся прическа была не меньше полуаршина вышины, что называлось le chien couchant. Употребляли пудру разных цветов, розовую, палевую, серенькую, белую, à la vanille, à la fleur d’orange, milles fleurs. Госпожа держала длинную маску, с зеркальцами из слюды против глаз, и парикмахер пудрил дульцем, маленьким мехом или шелковою кистью. Некоторые имели особые шкапы, внутри пустые, в которых пудрились; барыня влезала в чулан, затворяли дверцы и благовонная пыль нежно опускалась на ее голову. Носили троки19, наколки, тюрбаны с бриллиантами, перьями, и платья круглые, малдаван с хвостами, иные из бархата, штофа, атласа, люстрина, гродетура, гроденапля. Ко двору надевали робы, вышитые золотом, каменьями, шелками, с глазетовыми юбками, с длинными, аршина в полтора, хвостами, или русские, с рукавчиками назади. Последние стоили по тогдашней цене до 1000 рублей. К этому прибавляли фижмы20, обшитые обручи, по аршину с боков, которые поддерживали, сжимали, опускали по желанию; вы сочли бы госпожу за бочку или шлюпку с парусами. Смешно было видеть двух таких наряженных в четвероместной карете. Они корчились; высокая прическа возносилась до империала и огромные фижмы выставлялись из окон. Запросто выезжали в платьях из лино-батиста, тарлатана21, кисеи, в шляпках, чепцах, летом с зонтиком, зимою в бархатных шубах, у иных с золотыми петлицами, и с муфтами собольими или из ангора с длинною шерстью. Веер служил занятием рук, защитою от солнца, помогал скрыть смех, шепнуть словцо соседке. Ситцы, калинкорцы, миткали22, шерстяные ткани принадлежали небогатым и служанкам в знатных домах. Многие белились, румянились, сурмили брови; налепляли мушки величиною с гривенник и маленькие, как блестки, которые имели разные означения: большую у правого глаза называли тиран; крошечную на подбородке люблю, да не вижу, на щеке согласие, под носом разлука. Чтобы иметь понятие о тогдашних нарядах, взгляните на портреты государынь принцесс и своих бабушек, матерей.

Вдовы, даже молодые, составляли собою средний, особый разряд. Не следовали за утонченным щегольством, не употребляли в одежде ярких цветов и довольствовались скромными тосивыми, серенькими, коричневыми, лиловыми, мордоре. Они очень редко, особливо при детях, поступали во второй брак и не ослабляли тем родительской горячности. Ныне чувства, обычаи изменились, вдовы пятидесятилетние, с кучею детей, внучат выходят за третьего мужа. Однажды вечером я увидел у церкви большое освещение, много карет, вошел и был свидетелем такого торжества. Госпожа, богатая, вся в бриллиантах, хотя не была невестою, сочеталась с человеком, вдвое ее моложе, и две дочери, сами готовые под венец, стояли тут с видом невеселым; случаются свадьбы матери и дочери на одной неделе.

Девицы ходили в волосах, с гирляндами, перьями на головах, иногда с наколками, и были сердечно скромны, застенчивы, стыдливы. По одеяниям легко различали девицу от замужней, эту от вдовы.

Хотя женские убранства были тогда богаче, но не стоили и десятой доли того, что ныне. Во-первых, брали плотные, прочные ткани. Во-вторых, позволялось показываться в обществе в одном и том же платье несколько раз сряду. В-третьих, много приготовляли дома, вышивали золотом, шелками, вязали филе, и носили свои полотна, чулки. Наконец, все вещи были несравненно дешевле.