Вильгельм Карлович Кюхельбекер (Котляревский) — ДО

Front matter

Литературная дѣятельность декабристовъ.

I. Вильгельмъ Карловичъ Кюхельбекеръ.

Въ исторіи нашей словесности едва ли найдется эпоха, когда западныя литературныя теченія такъ смѣшивались и такъ боролись съ самобытнымъ, пока еще очень слабымъ и нерѣшительнымъ направленіемъ русскаго художественнаго творчества, какъ въ первыя три десятилѣтія XIX-го вѣка. Это были годы, когда мы не только очень ревностно стремились усвоить настроенія и идеи нашихъ сосѣдей — что мы продолжали дѣлать и позднѣе въ теченіе всего столѣтія — но стремились также и въ художественномъ воспроизведеніи жизни подражать внутренней и внѣшней техникѣ тѣхъ образцовъ, которые намъ были даны въ литературѣ иноземной.

I

14-ое Декабря 1825 г. — печальный день въ исторіи нашей словесности. Вспышка политической мысли, перешедшая съ необычайной быстротой въ рѣшительное дѣйствіе, вырвала изъ среды нашего образованнаго общества, столь малочисленнаго въ тѣ годы, много даровитыхъ людей и среди нихъ нѣсколькихъ поэтовъ. Память объ этихъ поэтахъ мы сохранили, но отъ времени очень потускнѣли ихъ образы. Поступокъ, на который они рѣшились, какъ-то отодвинулъ въ тѣнь тѣ ихъ думы и чувства, которыя не имѣли прямого отношенія къ тому, что совершилось на сенатской площади; и эти поэты, романисты и критики, затерявшіеся сначала среди каторжныхъ и солдатъ, такъ и остались потомъ затерянными въ длинномъ спискѣ лицъ, ихъ товарищей по несчастію. Мы знаемъ, кто были декабристы, какъ выразители извѣстныхъ общественныхъ и политическихъ взглядовъ, но немногіе помнятъ этихъ людей какъ писателей, пролагавшихъ новые пути для самобытнаго развитія нашей словесности, о судьбѣ которой они при всемъ ихъ иностранномъ образованіи и воспитаніи такъ заботились. Чтобы вполнѣ оцѣнить ту потерю, которую мы понесли 14 Декабря, надо припомнить, что этими людьми было сдѣлано въ сферѣ иныхъ помысловъ и желаній, чѣмъ тѣ, за которые они непосредственно пострадали. Среди нихъ былъ, какъ извѣстно, и Кюхельбекеръ.

Это была одна изъ самыхъ оригинальныхъ личностей своего времени — яркій и цѣльный типъ энтузіаста, романтически настроеннаго юноши, того самаго «прекраснодушнаго» и «растрепаннаго» юноши, надъ которымъ, въ сороковыхъ годахъ, такъ безжалостно смѣялся Бѣлинскій послѣ того, какъ самъ на себѣ- испыталъ все траги-комическое обаяніе такого энтузіазма. Въ эпоху царствованія Александра I этотъ типъ только. что зарождался и имѣлъ свое особое мѣсто среди тогдашнихъ массоновъ, членовъ библейскаго общества, мистиковъ, разныхъ сектантовъ, вольтерьянцевъ, безпечныхъ жуировъ, поборниковъ мракобѣсія, философовъ и скучающихъ резонеровъ — однимъ словомъ среди всей необычайно пестрой толпы типичныхъ людей, которыми было такъ богато это царствованіе. Прямымъ родственникомъ такого неистоваго энтузіаста былъ извѣстный Чацкій, въ уста котораго Грибоѣдовъ вложилъ свою сатиру.

Міросозерцаніе этого восторженнаго юноши, который въ Кюхельбекерѣ нашелъ свое первое яркое воплощеніе, не легко поддается точному опредѣленію: въ немъ много противорѣчиваго, случайнаго и минутнаго. Этотъ мечтатель всегда въ волненіи, всегда его рѣчь полна паѳоса; философская, религіозная или нравственная тема всегда развивается имъ съ извѣстной тревогой, con brio; въ его художественномъ творчествѣ нѣтъ ни выдержанности, ни цѣльности, но зато всегда есть восторгъ, полетъ горѣ, всегда неизмѣнная способность съ высоты смотрѣть на все въ жизни.

Съ высоты смотрѣлъ на все и Кюхельбекеръ; его восторгъ не замыкался впрочемъ въ какой-либо опредѣленной сферѣ идей или настроеній. Нашъ романтикъ не отдавалъ въ своемъ творчествѣ такого явнаго предпочтенія гражданскимъ чувствамъ, какъ Рыжѣевъ; не подчинялъ своей фантазіи дидактикѣ и мистикѣ такъ явно, какъ кн. В. Ѳ. Одоевскій; философія не играла въ его поэзіи такой первенствующей роли, какъ въ поэзіи Веневитинова; онъ не любилъ, какъ Баратынскій, слишкомъ откровенно исповѣдываться въ самыхъ тайныхъ и сокровенныхъ чувствахъ передъ читателемъ; вакхическій восторгъ не имѣлъ надъ нимъ той власти, какую онъ имѣлъ надъ музой Языкова; и наконецъ бравурно-сатирическій тонъ не былъ ему такъ обыченъ и пріятенъ, какъ Марлнискому.

Въ поэзіи Кюхельбекера было всего по немногу; онъ ко всему прислушивался и хотѣлъ на все дать откликъ. Это былъ не сильный откликъ, но всегда искренній и главное — восторженный.

И вотъ этотъ-то энтузіастъ, прошедшій строгую школу западнаго романтизма, старался изо всѣхъ силъ стать «самобытнымъ» и «народнымъ» въ своемъ творчествѣ. Онъ хотѣлъ въ прошломъ Россіи и въ ея настоящемъ, въ ея преданіяхъ и жизни найти пищу для вдохновенія, предлогъ для восторга — и онъ, кромѣ того, желалъ, чтобы это вдохновеніе облеклось подъ его перомъ въ чисто русскую форму.

Борьба такой патріотической тенденціи съ усвоенными съ дѣтства иноземными литературными вкусами и пріемами была въ его творчествѣ неизбѣжна.

II

Жизнь Вильгельма Карловича — цѣлая романтическая поэма, весьма, впрочемъ, печальная.

Родился Кюхельбекеръ въ 1797 году, въ нѣмецкой семьѣ, но роднымъ языкомъ былъ для него языкъ русскій. Въ то время, когда онъ еще ни слова не зналъ по-нѣмецки, русская кормилица и русскія няньки давали ему первые уроки словесности. Вторымъ учителемъ въ тѣже дѣтскіе годы былъ Карамзинъ. Въ 1812 году мы встрѣчаемъ Кюхельбекера въ частномъ пансіонѣ въ городѣ Верро, а три года спустя (1815) воспитанникомъ Царскосельскаго Александровскаго лицея. Здѣсь при хорошихъ успѣхахъ въ наукахъ, онъ, кажется, не могъ похвастаться хорошимъ поведеніемъ; начальство его наказывало, но товарищи любили за доброту его сердца, за его горячность, за эксцентричность темперамента, комическая сторона котораго не заслоняла для лицъ, его близко звавшихъ, идейной сущности всѣхъ его странностей. Изъ всѣхъ товарищей его соединяла кажется наиболѣе тѣсная дружба съ Пушкинымъ и Дельвигомъ. Ихъ тройственный союзъ питалъ въ немъ порывы къ великому и любовь къ добру, какъ онъ самъ признавался въ одномъ прочувствованномъ стихотвореніи, когда говорилъ о Царскомъ Селѣ:

Здѣсь часто я сидѣлъ въ полуночномъ мерцаньи

И мѣсяцъ протекалъ надъ юношей — въ молчаньи!

Здѣсь мирныя мѣста, гдѣ возвышенныхъ музъ

Небесный пламень ихъ и радости святыя.

Порывъ къ великому, любовь къ добру — впервые

Узнали мы — и гдѣ нашъ тройственный союзъ,

Союзъ младыхъ пѣвцовъ, и чистый, и священный

Всесильнымъ навыкомъ и дружбой заключенный,

Былъ начатъ и свершенъ! *).

«Благонамѣренный» 1818, часть III, 183—4. "Посланіе къ Д.... и П...... «, а также „Сынъ Отечества“ 1818. XLVIII, 129 „Къ Пушкину и Дельвигу“.

Память объ этихъ лицейскихъ дняхъ была для Кюхельбекера сначала источникомъ вдохновенія, а позднѣе, въ годы ссылки, родникомъ утѣшенія.

Изъ Лицея Кюхельбекеръ былъ выпущенъ въ 1817 году и, конечно, поступилъ на службу (въ министерство иностранныхъ дѣлъ), поступилъ потому, что поступали всѣ, а вовсе не изъ любви къ дѣлу. Энтузіастъ, который еще ребенкомъ любилъ углубляться въ рощи и восторженно импровизировать рыцарскія сказки и поэмы, который жилъ всегда во враждѣ съ, ариѳметикой и всегда изящную, идеальную сторону жизни предпочиталъ матеріальной — онъ былъ совсѣмъ не созданъ для какой-либо службы, за исключеніемъ, конечно, службы музамъ, съ которыми онъ въ особенности сдружился въ Лицеѣ. Плоды его вдохновенія цѣнились во всѣхъ редакціяхъ того времени, и притомъ самыхъ серьезныхъ; а онъ самъ сталъ скоро близкимъ другомъ и знакомымъ всѣхъ молодыхъ и старыхъ литераторовъ Петербурга и Москвы. Знакомый Карамзина, Крылова, Жуковскаго, Гнѣдича и Катенина, котораго онъ очень любилъ, онъ былъ близкимъ товарищемъ Пушкина, Дельвига и близкимъ пріятелемъ Баратынскаго, Плетнева, Грибоѣдова, Туманскаго, Рылѣева, Марлинскаго-Бестужева и В. Ѳ. Одоевскаго. Въ 1821 году онъ вышелъ въ отставку. Одно время его занимала мысль посвятить себя наукѣ и ея преподаванію, что для него не было-бы новинкой, такъ какъ онъ, служа въ министерствѣ, въ то же время былъ учителемъ русскаго и латинскаго языковъ въ Педагогическомъ институтѣ.

Планы эти разстроились: онъ уѣхалъ за-границу секретаремъ при А. Н. Нарышкинѣ. Побывалъ онъ въ Германіи, исходилъ тамъ всѣ музеи и картинныя галлереи и знакомился съ кѣмъ только могъ изъ болѣе или менѣе извѣстныхъ людей. Въ Веймарѣ Кюхельбекеръ посѣтилъ Гете и отмѣтилъ съ большой радостью, что старикъ интересуется русской литературой… Небо Италіи, кажется, не особенно его плѣнило и онъ тосковалъ на югѣ; но скоро Парижъ его утѣшилъ. Пріѣхавъ въ этотъ городъ въ 1821 году, онъ сталъ вольной птицей: разсорился со своимъ «бариномъ» и изъ секретаря превратился въ свободнаго художника-литератора, очень смѣлаго, судя по тому, что онъ не постѣснялся выступить передъ французской аудиторіей въ роли лектора славянскихъ литературъ и языка. Лекціи, говорятъ, имѣли большой успѣхъ, но ихъ прекратили очень скоро по требованію русскаго правительства. На Кюхельбекера долго косились, такъ что его пріятель и бывшій циректоръ Лицея, Энгельгардтъ, еще въ 1823 году совѣтывалъ ему вообще на нѣкоторое время удалиться съ литературнаго горизонта. Однако серьезныхъ послѣдствій эта непріятность для него не имѣла, и, вернувшись въ Петербургъ осенью 1821 года, онъ уже въ декабрѣ этого года очутился на Кавказѣ чиновникомъ при Ермоловѣ. Онъ уѣхалъ-бы и дальше въ Персію, какъ ему предлагали, если бы довольно бурная ссора и дуэль съ однимъ близкихъ Ермолову лицомъ не заставили его черезъ полгода вернуться въ Россію и на весь 1823 годъ запереться въ деревнѣ. Здѣсь ему, конечно, не сидѣлось. Въ концѣ 1823 года, онъ переселился въ Москву, сталъ опять вольнымъ преподавателемъ русской словесности въ университетскомъ пансіонѣ и въ частныхъ домахъ, и вновь весьма усердно принялся за литературную работу. Носился онъ тогда съ планомъ одной вольнолюбивой трагедіи, которую мечталъ посвятить Государю. Въ 1824 году онъ состоялъ редакторомъ очень извѣстнаго въ то время альманаха «Мнемозина», который онъ издавалъ вмѣстѣ съ В. Ѳ. Одоевскимъ. Весна 1825 года застала его въ Петербургѣ, гдѣ у него не было никакихъ опредѣленныхъ занятій. Въ концѣ года открылись опять кое-какіе виды на педагогическую дѣятельность, но съ 14-го декабря началась для него новая жизнь, опять жизнь странника, но на этотъ разъ невольнаго. Извѣстно, какъ эксцентрично онъ себя велъ на Сенатской площади и какъ въ тотъ же день ночью онъ пустился пѣшкомъ въ далекое путешествіе къ нашей западной границѣ. Его задержали въ Варшавѣ по внѣшнимъ примѣтамъ, которыя съ точностью описалъ, говорятъ, Булгаринъ. Онъ былъ арестованъ, когда входилъ въ городъ и 25 января 1826 года доставленъ въ Петербургъ въ Петропавловскую крѣпость. Судъ вынесъ ему смертный приговоръ, замѣненный 15-ти-лѣтнимъ арестомъ въ крѣпостяхъ и затѣмъ пожизненной ссылкой. Изъ Петропавловской крѣпости его перевели въ Шлиссельбургъ, оттуда въ казематъ Динабургской крѣпости, затѣмъ по прошествіи четырехъ лѣтъ въ Ревельскую цитадель (1831), потомъ въ Свеаборгскую крѣпость и наконецъ оттуда въ 1835 году онъ попалъ на поселеніе въ восточную Сибирь, въ Баргузинъ.

Какъ жилось ему въ этихъ тюрьмахъ, можно легко себѣ представитъ — но Кюхельбекеръ не унывалъ. Если для него, какъ онъ говорилъ, «не существовало времени вообще, и десять лѣтъ и завтра были одно и то-же», то у него зато было много времени для чтенія и писанія, въ чемъ ему не отказывали. Онъ въ тюрьмѣ выучился многимъ языкамъ, и его нерѣдко посѣщало вдохновеніе. Помирившись съ гибелью своей личной жизни, онъ опасался лишь гибели своего таланта. Эти опасенія были напрасны, но все-таки, хотя онъ и сдружился съ своимъ одиночнымъ заключеніемъ, оно его надломило и съ выходомъ изъ тюрьмы для него началось медленное увяданіе. Съ внѣшней стороны жизнь въ Сибири была, конечно, лучше тюрьмы, но она сложилась для него весьма несчастливо. Намекая на провинціальное общество, среди котораго ему пришлось жить, онъ сравнивалъ себя съ Прометеемъ, заклеваннымъ воробьями, но всего больше угнетала его нужда и быстро развивавшаяся смертельная болѣзнь. Въ Сибири онъ женился (1837) и какъ будто на время помолодѣлъ. Но крайней мѣрѣ, посылая Пушкину передъ своей свадьбой стихотвореніе на 19-е октября, онъ писалъ ему съ нѣкоторымъ чувствомъ гордости: «человѣкъ, который десять лѣтъ сидѣлъ въ четырехъ стѣнахъ и способенъ еще любить довольно горячо и молодо — ей Богу достоинъ нѣкотораго уваженія». Но начинать вторую жизнь было уже поздно, тѣмъ болѣе, что нужда и болѣзнь дѣлали свое дѣло. Кюхельбекеръ угасалъ очень быстро. Онъ умеръ 11-го августа 1846 года, въ Тобольскѣ, куда онъ попалъ послѣ долгихъ странствованій по разнымъ мѣстамъ Сибири.

Такова была жизнь этого несчастнаго человѣка; посмотримъ, что это была за личность.

III

Она бросалась въ глаза и производила оригинальное впечатлѣніе даже своей внѣшностью. «Длинный до безконечности, притомъ сухой и какъ-то странно извивавшійся всѣмъ тѣломъ, что и навлекло ему эпитетъ „глиста“, Кюхельбекеръ еще въ Лицеѣ былъ предметомъ постоянныхъ и неотступныхъ насмѣшекъ. Съ его эксцентрическимъ умомъ, съ пылкими страстями, съ необузданною вспыльчивостью онъ, почти полупомѣшанный, всегда готовъ былъ на самыя курьезныя продѣлки» — такъ аттестуетъ его баронъ Корфъ, не всегда, впрочемъ, безпристрастный судья въ оцѣнкѣ ума и характера своихъ прежнихъ лицейскихъ товарищей. Въ данномъ случаѣ, однако, это свидѣтельство подтверждается не только дошедшими до насъ эпиграммами, написанными на Кюхельбекера, но и словами многихъ лицъ, хорошо его знавшихъ въ разные годы его жизни. Эти лица — почти всѣ къ нему весьма расположенные люди — выносили о немъ впечатлѣніе, какъ о какомъ-то ненормальномъ человѣкѣ. Всюду, куда онъ ни попадалъ, всегда, за что онъ ни брался — въ Лицеѣ, въ Парижѣ, на Кавказѣ, на сенатской площади, въ Варшавѣ, онъ всегда былъ героемъ приключеній, хотя, конечно, не искалъ ихъ. Всѣ, начиная съ императора Александра I, знали за нимъ эту способность становиться всегда въ какое-то неловкое положеніе и къ людямъ, и къ событіямъ, и многіе приписывали эксцентричность и взбалмошность его порывистаго и романтическаго характера иногда прямо его умственной неуравновѣшенности. Но считать его умственно поврежденнымъ такъ же невѣрно, какъ причислять его къ фанатикамъ какой-либо идеи, напр. политической. Онъ жилъ вспышками мысли и чувства; но ни тѣ, ни другія никогда не теряли своей естественной связи, хотя, съ другой стороны, эта связь никогда не была на столько тѣсной, чтобы превратить его въ послѣдовательнаго служителя какого-нибудь опредѣленнаго дѣла.

Тѣмъ не менѣе друзья и знакомые, дѣйствительно, не скупились на слово «сумашедшій», когда имъ приходилось говорить о Кюхельбекерѣ. Такъ выражался о немъ Карамзинъ, Жуковскій, такъ отзывался Гречъ, утверждая, что Кюхельбекеръ, какъ полоумный, и не могъ подлежать уголовному суду; такъ думалъ, если вѣрить Гречу, и Грибоѣдовъ. Такое же впечатлѣніе вынесъ о немъ Ксенофонтъ Полевой, который въ 1824 году имѣлъ достаточно времени, чтобы къ нему присмотрѣться. «Кюхельбекеръ былъ очень свѣдущій и даже даровитый человѣкъ, но, можно сказать, весь составленный изъ нелѣпостей — пишетъ Полевой — съ этимъ человѣкомъ нельзя было разсчитывать логически ни на что: онъ часто поступалъ и дѣйствовалъ, какъ въ жизни, такъ и въ литературѣ, совершенно наперекоръ разсудку». Наставникъ Кюхельбекера и вмѣстѣ съ тѣмъ его добрый знакомый, директоръ Лицея Е. А. Энгельгардтъ, также смотрѣлъ съ нѣкоторымъ опасеніемъ на странности характера Кюхельбекера и деликатно ему выговаривалъ. «Твоя голова творитъ часто dumme Streiche, — писалъ онъ ему, — тебѣ нравятся твои, такъ называемыя, странности, но онѣ въ глазахъ одной половины людей, съ тобой живущихъ — необдуманность, сумасбродство, въ глазахъ другой половины — преступленіе; нужно, чтобы тебя меньше тѣшила мысль, что ты человѣкъ странный. Быть страннымъ дозволяется, не надобно только, чтобы самъ человѣкъ это сознавалъ или говорилъ».

«Который тебѣ годъ, любезный Кюхельбекеръ, — спрашивалъ его въ 1823 году его знакомый, поэтъ В. И. Туманскій — мнѣ очень стыдно признаться тебѣ, что будучи гораздо моложе, я обогналъ тебя въ благоразуміи».

Обогнать Кюхельбекера въ благоразуміи могъ любой встрѣчный, совсѣмъ не будучи разумнѣе его. Онъ самъ судилъ о себѣ вѣрнѣе, чѣмъ другіе. Сознавая въ себѣ способность цѣной многихъ жертвъ покупать наслажденіе «вѣчнаго стремленія» и ограждая себя отъ разныхъ поспѣшныхъ приговоровъ, онъ писалъ про себя въ 1820 г. въ альбомъ одной знакомой: «Онъ всегда былъ недоволенъ своимъ настоящимъ положеніемъ, всегда имъ жертвовалъ будущему, и въ будущемъ предвидѣлъ однѣ непріятности; его многіе почитали человѣкомъ необыкновеннымъ и ошибались, другіе… Вѣрьте, что онъ былъ лучше и хуже модны и сужденій о немъ людей, знавшихъ только его наружность».

Быть можетъ, еще правильнѣе понялъ онъ свою душу, когда послѣ долгихъ лѣтъ тюрьмы и ссылки, припоминая, какъ Искупитель благословлялъ дѣтей — онъ чистосердечно признался, что и онъ младенецъ, и что до гроба быть такимъ младенцемъ — вотъ все, о чемъ онъ проситъ Бога.

Дѣйствительно, если быть взрослымъ младенцемъ значитъ безхитростно и безъ разсчета смотрѣть на міръ и на людей, довѣряться имъ и любить ихъ, грѣшить безъ злобы, вѣрить въ близкое торжество правды и любви на землѣ, ненавидѣть свирѣпо тѣхъ, кто причиняетъ боль ближнему, умѣть сострадать, не отступать передъ невозможнымъ, грозить и не замѣчать, какъ безсильна угроза, и какъ другіе надъ ней смѣются, наконецъ, любить чудесное и чудить, засыпать подъ сказку и капризничать при пробужденіи — если все это значитъ быть ребенкомъ, то такимъ именно и былъ нашъ государственный преступникъ и до катастрофы, и послѣ нея.

IV

Кюхельбекера можно назвать идеалистомъ въ самомъ широкомъ смыслѣ этого слова. Во всемъ въ жизни стремился онъ вычитать проявленіе какого нибудь высшаго принципа, сначала философскаго, а затѣмъ, во время долгихъ лѣтъ своего земнаго страданія, — принципа мистическаго и религіознаго.

Вильгельмъ Карловичъ имѣлъ нельзя сказать чтобы способность, но большую склонность къ отвлеченному мышленію, конечно, метафизическому, «выше-физическому», какъ онъ выражался. Онъ былъ рѣшительнымъ врагомъ того взгляда на міръ, который цѣль бытія заключаетъ единственно во мгновеніи, переживаемомъ человѣкомъ здѣсь на землѣ, и онъ былъ рѣшительнымъ сторонникомъ того поворота мысли, который съ начала столѣтія въ Германіи, Англіи и даже во Франціи благопріятствовалъ религіозно-философскому, чисто философскому или, какъ говорилъ Кюхельбекеръ, «размышляющему» міровоззрѣнію. Во Франціи его симпатіи были на сторонѣ идеологовъ и эклектиковъ — Дежерандо, Гизо и Кузена, достойныхъ продолжателей Малебранша, Декарта и Паскаля. Въ Германіи его любимымъ философомъ былъ Шеллингъ.

Онъ, впрочемъ, не изучалъ Шеллинга такъ прилежно, какъ Веневитиновъ или Одоевскій, такъ какъ вообще къ систематическимъ занятіямъ былъ мало склоненъ. Въ немъ, какъ онъ самъ выразился, не было того постоянства, той все побѣждающей твердости, которая необходима для пріобрѣтенія глубокихъ знаній — онъ былъ свободный художникъ и диллетантъ во всѣхъ областяхъ своихъ разнообразныхъ занятій. Но изъ тѣхъ рѣдкихъ и случайныхъ замѣтокъ философскаго характера, которыя попадаются въ его сочиненіяхъ и дневникахъ, видно, что Шеллингъ привлекалъ къ себѣ его вниманіе чаще другихъ мыслителей.

Въ этихъ дневникахъ, которые Кюхельбекеръ велъ въ длинные годы своего заточенія, встрѣчаются нерѣдко разсужденія на тему объ искусствѣ, напоминающія извѣстныя эстетическія разсужденія «Системы трансцендентальнаго идеализма». Кюхельбекеръ возстаетъ противъ хладнокровнаго, систематическаго обдумыванія плановъ художественныхъ произведеній, требуетъ слѣпого повиновенія голосу мысли, зародившейся въ глубинѣ нашего «я», требуетъ слѣпой покорности вдохновенію, той священной минутѣ, когда «интеллектуальное воззрѣніе» — выражаясь языкомъ его любимаго философа — дается человѣку. Онъ много и самостоятельно думаетъ объ искусствѣ и даетъ иногда мѣткія опредѣленія самымъ неопредѣленнымъ терминамъ. Онъ съ большимъ интересомъ читаетъ разборъ книги Галича «Опытъ науки изящнаго», узнавая съ удовольствіемъ и въ Галичѣ и въ рецензентѣ (Полевомъ) учениковъ Шеллинга. Онъ съ уваженіемъ вспоминаетъ о Павловѣ, извѣстномъ пропагандистѣ шеллингіанскаго ученія, онъ вспоминаетъ о тѣхъ годахъ, когда онъ былъ знакомъ съ Павловымъ еще въ Берлинѣ, гдѣ Павловъ показался ему такимъ бойкимъ, умнымъ, burschikos’нымъ молодцомъ, тотъ самый Павловъ, который въ Москвѣ, на русской почвѣ, спустя короткій срокъ, произвелъ на него впечатлѣніе робкаго, унылаго и застѣнчиваго человѣка.

Вообще Кюхельбекеръ въ своихъ воспоминаніяхъ часто возвращался къ Шеллингу, къ этому огню, у котораго грѣлись всѣ наши молодые романтики — такъ много счастливаго, свободнаго и возвышеннаго было у него связано съ этимъ именемъ.

Иногда онъ дерзалъ даже вступать въ споръ съ учителемъ и заступался за самобытное, безконечное «я», которое Шеллингъ, какъ ему казалось, обидѣлъ, отрицая у него самопознаніе. Въ другія, впрочемъ, минуты, передумывая мысли Шеллинга, онъ писалъ: «преклоняю колѣна передъ великимъ мыслителемъ и прошу у него прощенія, что было понялъ его криво».

Съ 1825 г. Кюхельбекеръ не имѣлъ ужо возможности слѣдить за дальнѣйшимъ развитіемъ философской мысли такъ, какъ онъ слѣдилъ раньше. Но это развитіе отъ его. пытливаго вниманія все-таки не ускользнуло. Любопытны нѣкоторыя замѣтки, занесенныя имъ въ дневникъ въ 1834 году: онѣ говорятъ объ его опасеніяхъ за судьбу любимаго имъ идеалистическаго философскаго міросозерцанія и показываютъ, какъ чисто религіозный христіанскій взглядъ на міръ сталъ съ годами все болѣе и болѣе внятно говорить его сердцу. «Печально — говоритъ онъ — что въ Англіи метафизика скончалась съ послѣднимъ ея воспитателемъ Стюартомъ, но школьная метафизика англичанъ вообще не высокаго полета. Истинную метафизику надо искать не въ Эдинбургѣ, а въ Оксфордѣ, въ ученіи проповѣдниковъ и методистовъ, въ евангельскомъ стремленіи ихъ человѣколюбивыхъ обществъ, библейскихъ и другихъ. Эти общества показываютъ, что не для однѣхъ машинъ, торговли и счетовъ живетъ эта нація». О Германіи Кюхельбекеръ не безпокоился: онъ былъ увѣренъ, что она всегда была и будетъ отечествомъ мысли. «Пожалуй — разсуждаетъ онъ — съ 1830 года нѣмцы нѣсколько поохладѣли къ Фихте и Шеллингу, но они охладѣли вѣдь только къ школьной метафизикѣ, а истинная метафизика, т. е. наука о предметахъ выше-физическихъ, у нѣмцевъ и нынѣ въ тѣсномъ союзѣ съ вѣрой». «Утверждать — говоритъ Кюхебекеръ — что духъ нашего времени благопріятствуетъ наукамъ естественнымъ, механикѣ, и наукамъ политическимъ исключительно — значитъ односторонне смотрѣть на нашъ вѣкъ. Противъ такой оцѣнки говоритъ вся наша поэзія. Байронъ, Муръ, Скоттъ, Саути, Казиміръ де ла Винь, Ламартинъ, Виньи, Манцони, нѣмцы съ Гете до нашихъ современниковъ, Мицкевичъ, Пушкинъ, Грибоѣдовъ. Передъ лицомъ такихъ творцовъ выше-физическаго міра можно ли говорить объ одностороннемъ позитивномъ направленіи нашего вѣка? Мнѣ кажется неоспоримымъ, что главный признакъ духа нашего времени — тѣсный союзъ, взаимное вспомоществованіе, гармонія между силами двухъ міровъ, слившихся въ груди человѣческой». За исключеніемъ послѣднихъ словъ, нѣсколько туманныхъ, всѣ эти размышленія показываютъ ясно, что отъ вниманія Кюхельбекера не ускользнула та опасность, которая грозила его излюбленному метафизическому міросозерцанію. Дѣйствительно, въ тридцатыхъ годахъ это міросозерцаніе пошло въ Европѣ быстро на убыль. Позитивное міровоззрѣніе еще не сложилось вполнѣ, но давало себя чувствовать. Политическіе и соціальные вопросы уже захватили и теоретиковъ, и практиковъ; критицизмъ подкапывался подъ устои ортодоксальной и всякой иной вѣры; система Гегеля послѣ смерти учителя разлагалась, о Шеллингѣ забыли. Поэзія, на которую указывалъ Кюхельбекеръ, была въ данномъ случаѣ также ненадежной опорой. Нѣкоторые изъ упомянутыхъ Кюхельбекеромъ поэтовъ успѣли къ 30-му году сказать свое послѣднее слово, другіе уже не пользовались вліяніемъ, третьи, какъ «современные ему нѣмцы», начали отдавать въ лицѣ молодой Германіи свое искусство въ услуженіе потребностямъ минуты. Кюхельбекеръ понималъ и видѣлъ, что дорогому для него міросозерцанію грозитъ опасность, но онъ умалилъ значеніе этой опасности и слишкомъ поспѣшно себя утѣшилъ. А случилось это потому, что, подъ давленіемъ тяжелыхъ условій жизни, онъ сталъ отставать отъ вѣка, а также и потому, что религіозное чувство, которое съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе въ немъ укрѣплялось, превращало его изъ мыслителя и политика въ смиренно вѣрующаго человѣка. Тревога духа въ немъ утихала; наивная чуткость его души, отдававшая его такъ часто во власть минутному настроенію и вспышкамъ восторженнаго чувства, въ годы ссылки и заключенія, стала сказываться все рѣже и рѣже, и бурный романтикъ превращался въ богобоязненнаго поэта, свободнаго отъ «перенапряженія» чувствъ, отъ мечтаній о недосягаемомъ совершенствѣ, отъ всякой титанической спѣси. Онъ сохранилъ только глубокую вѣру въ человѣка и въ его гуманное призваніе на землѣ.

V

Кюхельбекеръ былъ съ дѣтства религіозенъ. Нельзя сказать, какъ недавно было высказано, что именно тюрьма и ссылка обратили его къ Богу. Безспорно, что несчастія жизни усилили въ немъ религіозное чувство, но оно проглядывало и въ тѣхъ его стихотвореніяхъ, которыя писаны до катастрофы. Правда, это чувство носило иногда пантеистическій характеръ, но оно не всегда этотъ характеръ выдерживало. Въ глубинѣ души своей Кюхельбекеръ былъ піэтистъ и сентименталистъ, и даже его философская мысль, о которой мы говорили, никогда въ открытую борьбу съ этимъ піэтизмомъ не вступала: любопытно, что ни въ сочиненіяхъ его, ни въ дневникѣ мы не находимъ и слѣда той борьбы вѣры и умозрѣнія, которая, въ особенности въ юношескихъ годахъ, для истиннаго философа неизбѣжна. Религія совершила мирный захватъ его сердца или, вѣрнѣе, никто ея власти надъ этимъ сердцемъ не оспаривалъ. Кюхельбекеръ всю жизнь былъ противникомъ «виландо-кантовскаго индифферентизма» — какъ онъ выражался, т. е. говоря болѣе простыми словами — противникомъ критицизма, упирающагося въ недоказуемое или одинаково вѣроятное, и врагомъ эпикуреизма, порывающаго связь между Божествомъ и человѣкомъ. Кюхельбекеръ эту связь всегда живо чувствовалъ и многія его стихотворенія проникнуты такимъ чувствомъ.

Иногда религіозное настроеніе нашего писателя принимало мистическую окраску. Кюхельбекеръ вмѣстѣ съ Лафатеромъ и Юнгъ-Штиллингомъ вѣрилъ въ непосредственное видимое дѣйствіе Провидѣнія Божія, помогающаго людямъ въ ихъ частной жизни вещественными явленіями т. е. чудесами. Онъ на себѣ самомъ испытывалъ такое видимое дѣйствіе благодати и признавалъ его чудомъ; онъ покалъ въ сновидѣніяхъ намековъ и указаній для жизни дѣйствительной; онъ вѣрилъ въ возможность общенія съ умершими, признавши, что отрицать такое общеніе — значитъ перестать быть христіаниномъ, что безъ этого вѣрованія нѣтъ и вѣры въ безсмертіе души, отъ которой отказаться невозможно, тѣмъ болѣе, что нѣтъ метафизическихъ доказательствъ, которыя-бы успокоили сердце. Иногда онъ доходилъ до того, что утверждалъ, будто самъ видѣлъ никого иного, какъ самого чорта; иногда онъ просто бредилъ, но придавалъ, очевидно, своему бреду извѣстное серьезное значеніе, такъ какъ заносилъ его въ свой Дневникъ. Въ этимъ смыслѣ весьма любопытна одна запись, которую мы и приведемъ цѣликомъ:

«У меня былъ, пишетъ онъ, самый Жанъ-Полевскій сонъ, въ которомъ Платонова идея о грѣхопаденіи передъ рожденіемъ представилась мнѣ въ смутныхъ, не живописныхъ, однакоже поэтическихъ образахъ.

Носился я въ какомъ-то сяяющемъ облакѣ. Чѣмъ я самъ былъ — не знаю; но кажется безъ тѣла и образа. Подъ облакомъ видѣлось мнѣ темное, неосвѣщенное море, и вдругъ я очутился въ этомъ порѣ. Жажда томила меня, и я хлебнулъ нечистой воды его. Тогда послышился мнѣ голосъ и спросилъ меня: не пилъ-ли ты сей воды? Отвѣтъ мой былъ: „нѣтъ: я напился свѣту“ (грѣхопаденіе). На то мнѣ было сказано: хорошо, если такъ; но если ты выпилъ воды, не было-бы тебѣ впослѣдствіи за то тяжко! — Потомъ я увидѣлъ и другихъ плещущихся въ морѣ; нѣкоторые изъ нихъ держались за якорные канаты, но самыхъ кораблей я не видѣлъ; вокругъ меня былъ сумракъ, и мнѣ являлись только небольшія, частыя волны моря и сияніе, которое парило надъ моремъ. Внезапно раздался громъ — и мнѣ показалось, что послѣ этого я долженъ буду родиться, — но я проснулся».

Вмѣстѣ съ мистическимъ настроеніемъ, которое оставило замѣтныя слѣды на его творчествѣ этихъ годовъ, въ душѣ Кюхельбекера росло и чувство смиренія, чувство грустнаго отказа отъ всѣхъ земныхъ наслажденій и приманокъ, отъ всего того, чего его бурная душа въ юности такъ жаждала и отъ чего теперь отрекалась въ преддверьи новой, загробной жизни, къ которой, какъ онъ ясно понималъ, онъ быстро приближался. Кюхельбекеръ былъ иногда даже безпощаденъ къ самому себѣ въ этихъ попыткахъ смиренія.

Въ дневникъ 1832 г. онъ заноситъ напр. такую замѣтку: «и нынѣ я еще слишкомъ привязанъ къ землѣ (1832 годъ былъ шестымъ годомъ его заключенія), особенно слишкомъ дорожу своими стихотворными занятіями. Пусть я достигну своего желанія, пустъ пріобрѣту то, что честятъ здѣсь на землѣ безсмертіемъ; этотъ пустой, ничтожный самозванецъ, это безсмертіе — что въ сравненіи съ тѣмъ, другимъ, истиннымъ безсмертіемъ, къ которому я каждый день и часъ долженъ бы готовиться въ сей земной гостиницѣ?»

И Кюхельбекеръ готовился къ этой иной жизни безропотно и покорно. Христіанское смиреніе становилось мало по малу основнымъ мотивомъ почти всѣхъ его стихотвореній и замѣтокъ въ послѣдніе годы его жизни. «Началъ читать Байронова „Каина“, пишетъ онъ въ дневникѣ 1845 г. — признаюсь, страшно: богохульства его демона ничего не значутъ въ сравненіи съ ужаснымъ вопросомъ, на который нѣтъ отвѣта для человѣческой гордости; этотъ вопросъ: зачѣмъ было сотворять міръ и человѣка? Тутъ только одинъ отвѣтъ въ христіанскомъ смиреніи». Такъ религіозно настраивало его одно изъ самыхъ антирелигіозныхъ сочиненій міра.

Свое собственное призваніе онъ сталъ теперь также понимать нѣсколько иначе, чѣмъ понималъ прежде: не апостоломъ новыхъ истинъ, не художникомъ — пророкомъ и провидцемъ, не человѣкомъ науки, — онъ хотѣлъ быть лишь смиреннымъ глашатаемъ одной религіи. Въ стихотвореніи «Мое предназначеніе» (1835 г.) онъ высказался ясно.

Неприступною стѣной,

До самой тверди взгроможденной,

Я отдѣленъ отъ всей вселенной!

Нѣмѣетъ слабый гулъ наукъ

За мой порогъ не пролетая,

Здѣсь, ухо всуе поражая

Часовъ однообразный стукъ —

Надъ временемъ насмѣшка злая.

Оно стоитъ, и мнѣ-ль мечтать

Изъ мертвой тьмы уединенья

Учить живыя поколѣнья

И міру Бога возвѣщать?

спрашиваетъ поэтъ своего Генія, и въ отвѣтъ ему раздается успокоительная рѣчь, что именно въ этомъ одномъ — въ вѣщаніи Бога и заключается отнынѣ вся задача его жизни:

Какъ горній токъ, падущій въ долы,

Такъ въ сердце братій, въ грудь друзей

Излей могучіе глаголы

О Немъ . . .

И дѣйствительно, почти всѣ стихотворенія Кюхельбекера въ послѣдній періодъ его жизни стали походить на молитвы. Среди этихъ молитвъ есть нѣкоторыя очень музыкальныя и прочувствованныя, хотя-бы напр. «Вечерняя молитва»:

Погаснулъ день: склонился міръ къ покою;

Открыли небеса

Въ безчисленныхъ свѣтилахъ надо мною

Господни чудеса.

Съ обзора солнце свелъ и въ твердь ночную

Возводитъ Богъ луну,

И шумъ прервать и суету земную

Повелѣваетъ сну. и т. д. 1)

1) Перепечатано у Буткевича «Религіозныя убѣжденія декабристовъ», 120.

Въ религіи разрѣшались для нашего поэта постепенно всѣ вопросы жизни, и даже любовь, это чисто земное чувство, существующее среди людей и для людей, стало въ его глазахъ вожатымъ въ жилище блаженныхъ.

Религіозную окраску приняла и столь любимая имъ идея о прогрессѣ человѣчества. Это была одна изъ самыхъ дорогихъ его уму и сердцу идей, которая никогда въ немъ не умирала, не смотря на всѣ разочарованія его жизни.

Въ годы ранней юности онъ любилъ говорить объ «усовершенствованіи», о «прогрессѣ человѣческаго рода»; онъ говорилъ о немъ часто въ своихъ стихахъ, публицистическихъ очеркахъ и критическихъ статьяхъ; тогда это были мечты, полныя энтузіазма, навѣянныя чтеніемъ Гердера, Канта и Шеллинга. Грядущее блаженство рода человѣческаго рисовалось нашему мечтателю, конечно, въ самыхъ общихъ чертахъ, и эти мечтанія были очень оптимистичны. Въ одномъ изъ такихъ раннихъ стихотвореній онъ высказываетъ мысль — которую раздѣляли многіе изъ его современниковъ — а именно, что «все есть вмѣстѣ и цѣль во вселенной и къ высшему средство», что жизнь дана намъ для наслажденій, что Богъ создалъ насъ не для терзаній и не для страданій скорбныхъ сердца, что всѣхъ Онъ любитъ равною любовью, что Ему одинаково дорого и счастіе насѣкомаго, и счастіе ангела.

Такой оптимизмъ на гедонистической подкладкѣ, конечно, не могъ съ годами выдержать столкновенія съ жизнью. Онъ былъ хорошъ, какъ юношеская греза. Но все-таки отъ мысли, что человѣчество создано для наслажденій, Кюхельбекеръ не отказался. Понимая это наслажденіе уже не въ грубомъ смыслѣ, а въ самомъ высокомъ, признавая, что великое блаженство есть цѣль въ жизни, а средство для достиженія ея дано въ великомъ страданіи, нашъ поэтъ сталъ открыто проповѣдывать свою вѣру въ постепенное, хотя и медленное движеніе человѣка на пути отъ худшаго состоянія къ лучшему. Онъ ясно высказалъ эти мысли въ статьяхъ, озаглавленныхъ «Европейскія письма или путешествіе жителя Американскихъ Сѣверныхъ Штатовъ XXV-го столѣтія» (1820).

Въ этихъ статьяхъ, которыя печатались въ «Соревнователѣ Просвѣщенія и Благотворенія» и въ «Невскомъ Зрителѣ», онъ предполагалъ разсмотрѣть событія, законы, страсти и обыкновенія вѣковъ минувшихъ и окинуть также быстрымъ взглядомъ и нашъ XIX-тый вѣкъ. Задача огромная, которую, конечно, онъ не былъ въ силахъ выполнить въ этихъ фельетонахъ. Тѣмъ не менѣе, нѣкоторые взгляды его на грядущую судьбу нашей цивилизаціи, не смотря на ихъ неопредѣленность, очень любопытны. Кюхельбекеръ въ этихъ письмахъ не измѣняетъ своему оптимизму. «Въ жизни нашего племени, пишетъ онъ, — не было ничего потеряно, не било слова, согрѣтаго въ сердцѣ добраго, которое-бы не содѣйствовало благотворительно воспитанію самыхъ отдаленныхъ поколѣній. Самыя заблужденія, сами пороки и злодѣянія не были безполезны, ибо они служили открытію истины. Мы уже гораздо менѣе злополучныхъ предковъ нашихъ удалены отъ блаженнаго вѣка. Конечно, пройдутъ, можетъ быть, еще тысячелѣтія, пока не достигнетъ человѣчество высшей степени человѣчности, но оно достигнетъ ея или вся исторія ничто иное, какъ глупая и вмѣстѣ ужасная своимъ безсмысліемъ сказка». «Мы — говоритъ въ другомъ мѣстѣ этотъ вымышленный гражданинъ Американскихъ Штатовъ XXV-го вѣка, — живя въ счастливое время, когда политика и нравственность одно и то же, когда правительство и народы общими силами стремятся къ одной цѣли, мы перестанемъ жалѣть, какъ нѣкогда жалѣли нѣкоторые въ Европѣ о золотомъ греческомъ періодѣ — перестанемъ жалѣть о вѣкахъ семнадцатомъ и осьмнадцатомъ».

Кюхельбекеръ понималъ прогрессъ въ очень широкомъ смыслѣ, какъ видно изъ тѣхъ мѣстъ въ «Европейскихъ письмахъ», гдѣ онъ разсказываетъ объ общественномъ строѣ одной русской общины, затерявшейся какими-то судьбами въ Италіи (?). Фантастическій патріархъ этой общины, чистый русакъ, нѣкій Добровъ — выразитель прописной морали, весьма скучной. Для насъ его личность никакого интереса не представляетъ, но любопытны мысли самого Кюхельбекера, которыя онъ высказываетъ мимоходомъ. «Добровъ, — пишетъ онъ, — какъ правитель народа, естественнымъ образомъ полагаетъ главное достоинство человѣка въ гражданственности. Но онъ не одностороненъ въ своихъ сужденіяхъ, онъ всогда помнитъ, что совершенный гражданинъ не есть еще совершенный человѣкъ, что образованности нравственная, эстетическая, религіозная, ученая, даже физическая имѣютъ также право на уваженіе, какъ и образованность гражданская, ибо онѣ всѣ — средства къ человѣчности, всѣ равно должны входить въ составъ образованности истиннаго человѣка».