Похождения Гекльберри Финна

Предостережение

Лица, пытающиеся открыть затаенные личные мотивы в этом повествовании, подвергнутся судебному преследованию; лица, пытающиеся извлечь отсюда какое-либо нравоучение, будут высланы; лица, пытающиеся усмотреть здесь сокровенный злокозненный умысел, будут расстреляны по приказанию автора начальником его артиллерии Г. Г.

Глава I Гека цивилизуют. — Моисей и тростники. — Мисс Уотсон. — Том Сойер караулит.

Вы не знакомы со мной, если не прочитали книжку «Приключения Тома Сойера», но это не беда. Книга эта написана мистером Марком Твеном; в ней он говорит сущую правду. Конечно, кое-что он и присочиняет, но по большей части говорит правду. Я отроду не встречал человека, который бы не солгал иной раз, кроме тети Полли, вдовы Дуглас, да еще, пожалуй, Мэри. Вот про эту самую тетю Полли (тетушку Тома), про миссис Дуглас и про Мэри рассказана вся подноготная в этой книге, в этой в высшей степени правдивой книге, если не считать некоторых выдумок, как я уже сказал.

Книга эта кончается вот на чем: мы с Томом нашли клад, зарытый разбойниками в пещере, и благодаря этому разбогатели. Досталось нам по шесть тысяч долларов на брата — и все золотом! Страсть какая куча денег! Ну, хорошо; судья Тэчер отобрал наши капиталы и поместил их под проценты, так что нам приходилось по доллару в день целый круглый год — столько денег, что и девать некуда! Вдова Дуглас взяла меня к себе в дом на воспитание вместо сына и обещала цивилизовать меня. Трудненько жилось мне в ее доме — до такой степени аккуратна и степенна была вдова во всех своих привычках и образе жизни; не вытерпел я, удрал. Снова нарядился в свои грязные лохмотья, забился по привычке в старую бочку из-под сахара и опять зажил счастливо, в полное свое удовольствие. Но Том Сойер выследил меня и сказал, что он хочет собрать шайку разбойников и что я тоже могу вступить в эту шайку, если соглашусь вернуться к вдове и вести себя прилично, Ну я и вернулся.

Вдова поплакала надо мной, назвала меня бедной заблудшей овечкой и еще разными другими именами — впрочем, ничего обидного она в помыслах не имела. Опять на меня напялили новое платье, в котором мне было так душно и неловко. И началась сызнова старая песня. К ужину сзывали по колоколу и непременно надо было поспевать вовремя. Садясь за стол, нельзя сразу приниматься за еду, нет, надо еще подождать, пока вдова наклонит голову и побормочет над кушаньем, словно с ним что неладное приключилось. Правда, неладно было то, что каждое блюдо подавалось особо; то ли дело у нас в бочке: все смешано в одной плошке — гораздо вкуснее!

После обеда и ужина вдова брала книжку и принималась читать мне про Моисея и толковать что-то такое про тростники: уж я потел-потел, догадываясь в чем тут суть; только раз как-то она проговорилась, что этот Моисей давным-давно умер; тогда я перестал думать о нем: не люблю я покойников.

Как-то захотелось мне покурить, и я попросил у вдовы разрешения; она не позволила. «Это, — говорит, — дурная привычка, грязная, и ты должен отучиться от нее навсегда». Бывают же на свете такие странные люди! Рассуждают о вещах, в которых ровно ничего не смыслят. Хоть бы вдова: хлопочет о Моисее, который не родня ей и никому не нужен, вдобавок потому, что давно помер, а находит дурным то, что доставляет человеку удовольствие. Сама-то ведь нюхает табак, — это небось ничего!

В это время только что приехала жить к вдове ее сестра, мисс Уотсон, сухопарая старая дева, в очках; она, в свою очередь, принялась донимать меня грамотой. Уж она мучила меня, мучила, заставляя зубрить; наконец вдова сжалилась — велела оставить меня в покое. Дольше я сам не мог бы вынести такой пытки! Мисс Уотсон беспрестанно останавливала меня: «Не болтай ногами, Финн», или: «Не надо чесаться, Финн, сиди смирно», то вдруг опять: «Не дотягивайся, не ломайся, Гекльберри; держись наконец прилично!» Потом она принялась толковать мне про ад кромешный, но я ей ответил напрямик, что желал бы туда отправиться. Она страшно взбеленилась, а у меня, право же, не было на уме дурного умысла, просто мне хотелось поскорей уйти куда-нибудь с тоски, а куда — все равно. Она сказала, что грешно так говорить, что она-то уж ни за что на свете не произнесла бы таких слов: она намерена жить благочестиво, чтобы попасть прямо в Царствие Небесное. Ну а так как мне вовсе не охота идти туда вместе с нею, то я решил про себя, что не стоит и стараться подражать ей. Однако я этого не сказал, зная, что наживу себе много неприятностей, а пользы все равно никакой из этого не выйдет.

А мисс Уотсон как начала, так и пошла трещать без умолку, все про Царствие Небесное. «Там, — говорит, — все праведники только и будут делать, что постоянно ходить с арфой и распевать целый день». Опять-таки я промолчал и только полюбопытствовал, как она думает — попадет ли туда мой приятель Том Сойер? «Ну, — говорит, — на это мало надежды!» Я очень обрадовался, мне хотелось непременно быть с ним вместе.

Долго еще мисс Уотсон пилила меня, даже тоска взяла! Наконец созвали негров, прочли молитву, и все отправились спать. Я пошел к себе наверх с огарком сальной свечи и, поставив его на стол, сел к окошку, стараясь думать о чем-нибудь веселом, но веселье что-то не шло на ум. Я почувствовал себя таким одиноким, что мне захотелось умереть. Звезды ярко блестели на небе; листочки в лесу шелестели так уныло; вот где-то далеко-далеко закричала сова над покойником; сторожевая собака завыла в отдалении, предвещая кому-то смерть; ветерок шептал мне что-то на ухо, но я не мог разобрать что такое и только чувствовал, как у меня бегают мурашки по спине. Потом из лесу донесся стон мертвеца, которому не лежится в могиле, который хочет сказать что-то, что тяготит его совесть, и не может. У меня сердце замерло от страха, жутко мне было сидеть одному в такой тишине. Как нарочно, паук пополз по моему плечу, я смахнул его прямо на свечку, в один миг он вспыхнул и скукожился. Я прекрасно знаю, что это страшно дурная примета. Я струсил и мигом стащил с себя платье, потом повернулся три раза, каждый раз крестя себе грудь, и перевязал ниточкой прядь своих волос, чтобы отогнать нечистую силу. Но все-таки я не успокоился. Все это надо проделать, если потеряешь найденную подкову, вместо того чтобы прибить ее гвоздями над дверью, но я еще ни от кого не слыхал, что именно надо делать, чтоб отогнать от себя несчастье, когда убьешь паука.

Опять уселся я у окна и вытащил трубку: во всем доме была мертвая тишина, хозяйка не увидит, что я курю. Время тянулось томительно; в городе пробили часы — бум, бум, бум… двенадцать ударов, потом снова все замолкло, еще тише прежнего стало. Вдруг поблизости хрустнула ветка; в потемках кто-то копошился… Я не шевелился и насторожил уши. Внизу раздалось тихое мяуканье: мяу, мяу! «Ага! Знаю в чем дело!..» — подумал я и, промяукав в ответ как можно тише, потушил свечу и полез из окна; с навеса я проворно соскочил наземь и стал пробираться между деревьями в уверенности, что меня поджидает Том Сойер.

Глава II Мальчишки дурачат Джима. — Шайка Тома Сойера. — Глубокомысленные планы.

Мы пошли, крадучись на цыпочках, по тропинке меж деревьев в самый конец сада, наклоняясь, чтобы не задевать головами за ветки. Проходя мимо кухни, я споткнулся о пень и нашумел. В тот же миг мы припали к земле и притаились. Долговязый негр Джим, принадлежавший мисс Уотсон, сидел на пороге кухни. Мы ясно могли его видеть, потому что позади горел огонь. Он поднялся и выставил голову, прислушиваясь.

— Кто там? — проговорил он.

Не дождавшись ответа, негр вышел на цыпочках и остановился как раз между нами. Прошло несколько минут — не раздалось ни звука, а мы все трое были так близко друг от друга. Вдруг у меня ужасно зачесалась щиколотка, но я удержался, боясь шевельнуться; потом зачесалось ухо, потом спина между лопатками. Ну, кажется, вот сейчас умру, если не почешусь! Это часто случается — я замечал уж не раз, — когда вы где-нибудь в гостях, или на похоронах, или стараетесь заснуть, когда у вас бессонница, — тут-то, как нарочно, и начнет у вас чесаться все тело. Немножко погодя Джим говорит:

— Эй, да кто вы такие, чего вам нужно? Разорви пес моих кошек, если я не слышал шороха. Так погодите ж, я знаю, что мне делать: сяду здесь и буду прислушиваться, пока опять не услышу чего-нибудь!..

Он сел наземь между мною и Томом, прислонился спиной к дереву, протянул ноги, так что одна из них почти касалась моей. У меня зачесался нос нестерпимо, до слез, но я все терпел, не шевелился. Вдруг зачесалось внутри носа, потом под носом — просто сил не хватало терпеть! Так продолжалось минут шесть-семь, а может, и гораздо больше, — у меня чесалось в одиннадцати разных местах, дольше выносить мочи не было, однако я стиснул зубы и крепился. Тут Джим засопел, и скоро раздался богатырский храп, тогда мне сразу полегчало.

Том тихонько свистнул, и мы поползли дальше на четвереньках. Отойдя на несколько шагов, Том шепнул мне, что недурно бы привязать Джима к дереву, так, ради шутки; но я отказался — еще проснется, подымет тревогу и тогда узнают, что меня нет дома. Том вспомнил, что у него остался крошечный огарок, — надо прокрасться в кухню и достать огарок побольше. Я стал его уговаривать и не пробовать: что, если Джим вдруг проснется?.. Но Том непременно хотел рискнуть, — вот мы и забрались в кухню, взяли целых три свечки и положили на стол пять центов в уплату. Мне до смерти хотелось поскорей выбраться вон, но Том вздумал непременно подкрасться к Джиму и сыграть с ним какую-нибудь шутку. Я ждал, как мне показалось, довольно-таки долго; кругом было по-прежнему тихо и безлюдно.

Как только Том вернулся, мы пошли с ним по тропинке вокруг садовой изгороди и скоро очутились на крутом холме позади дома. Том рассказал, что он снял с Джима шляпу и повесил ее на сучок Джим зашевелился, но не проснулся. Оказывается, на другой день Джим рассказывал всем, будто бы ведьмы сыграли с ним славную штуку: усыпили его и разъезжали на нем верхом по всему штату, затем бросили под дерево, а шляпу его повесили на сучок, — знай, дескать, кто над тобой пошутил! В другой раз Джим уверял, будто ведьмы таскали его до Нового Орлеана; словом, каждый раз он прибавлял что-нибудь новенькое, и в конце концов оказалось, что нечистая сила ездила на нем по всему свету, так что он замучился до смерти, и вся спина у него в ссадинах. Джим страшно этим важничал и смотрел свысока на других негров. Негры приходили за несколько миль слушать рассказ Джима; на него дивились во всем околотке. Чужие негры стояли, разинув рты, и глазели на него, как на диковинку. Черные вообще любят беседовать про ведьм, сидя у кухонного очага; но как только заходила речь о таких предметах, Джим всегда вмешивался и говорил: «Гм! что вы смыслите по части ведьм!» — и оттеснял рассказчика на задний план. Джим всегда носил пятицентовую монету на шнурочке вокруг шеи, говоря, что это талисман, который черт дал ему собственноручно, сказав, что этой монетой он может вылечить какую угодно болезнь и вызывать нечистую силу, когда ему вздумается, стоит только произнести какое-то словечко; но какое именно — Джим никогда не говорил. Все негры стекались бог весть откуда и отдавали Джиму все, что имели, только бы посмотреть на монетку; но никто к ней не прикасался: ведь она побывала в руках у самого дьявола! Джиму некогда было и работой заниматься, до того он чванился, что видал черта и возил на себе ведьм.

Взойдя на пригорок, мы с Томом оглянулись вниз на городок — вдали мерцали два-три огонька, должно быть, в домах, где были больные. Вверху, на небе, так чудно сияли звезды; а внизу расстилалась река, широкая, тихая, величавая. Мы сошли с холма и отыскали Джо Гарпера, Бена Роджерса и еще двух-трех парнишек, спрятавшихся на ночь в старом сарае. Мы отвязали чей-то ялик, проплыли по реке две с половиной мили и пристали к большому утесу крутого берега; там мы и высадились.

Забравшись в чащу кустарника, Том заставил всех поклясться, что они будут хранить тайну, и потом показал лазейку в самой густой заросли. Мы зажгли свечи и поползли в яму на четвереньках. Проползши около двухсот ярдов, мы заметили, что узкое ущелье расширяется в пещеру Том пробрался по нескольким коридорам и вдруг нырнул под стенку, где с первого взгляда нельзя было и подозревать отверстия. Мы поползли за ним и очутились в каморке: сырой, холодной, покрытой плесенью.

— Тут мы положим основание нашей разбойничьей шайке, — сказал Том, — и назовем ее шайкой Тома Сойера. Любой, кто хочет в ней участвовать, пускай принесет присягу и подпишет свое имя кровью.

Разумеется, все согласились. Том вынул из кармана листок бумаги, написал присягу и прочел ее нам. Каждый мальчик клялся быть верным своей шайке и не разбалтывать впредь никаких секретов; а если кто-нибудь посторонний обидит кого из членов шайки, то она должна убить обидчика и отомстить его семье, а тот, кому выпадет жребий быть убийцей, не должен ни есть, ни спать, покуда не погубит этого человека и не вырежет крест на его груди: это отличительный знак шайки. Никто посторонний, не принадлежащий к шайке, не смеет употреблять этого знака, иначе он будет преследуем, а если еще раз ослушается, то его убьют. Если же кто из членов шайки выдаст какую-нибудь тайну, то ему перережут горло, потом сожгут его труп и пепел развеют по ветру; а имя его будет вычеркнуто из списка кровью и о нем запрещено будет вспоминать: его предадут проклятию и забвению навеки.

Все пришли в восторг от этой клятвы и спрашивали Тома, неужели он все это сам выдумал? Он отвечал, что кое-что, действительно, сочинил сам, остальное же вычитал из разных книг о разбойниках и пиратах. У всякой порядочной шайки бывает такая клятва.

Кому-то пришло в голову, что хорошо бы убивать заодно и семейства, которые разболтают секреты шайки. Том нашел эту мысль очень удачной, вынул карандаш и включил ее в присягу.

— А вот у Гека Финна нет семейства, — заметил Бен Роджерс, — что с него взять?

— Как так? Разве у него нет отца? — возразил Том.

— Положим, есть, да его теперь не сыщешь. Прежде, бывало, он частенько валялся здесь пьяный, в свином хлеву, но что-то уже давно не видать его, чуть не целый год.

Долго они толковали об этом и даже решили было исключить меня: у каждого, дескать, мальчика должна быть семья или хоть какая-нибудь родня, кого можно убить в случае надобности, а то ведь это будет несправедливо перед другими. Никто не мог придумать, как помочь горю, все примолкли. Я чуть не плакал от досады; вдруг меня осенила счастливая мысль: я предложил им мисс Уотсон — вот кого они могут убить, в случае, если я провинюсь!

— Что ж, она годится, можно! Теперь все в порядке! — закричали разбойники.

Дело уладилось: Гек тоже может участвовать! Тогда каждый уколол себе палец булавкой, чтобы выжать капельку крови для подписи; я тоже поставил свой знак на бумаге.

— Итак, — начал Бен Роджерс, — в чем же будет состоять деятельность шайки?

— Ни в чем, кроме грабежей и убийств, — отвечал Том.

— Да, но кого же мы станем грабить? Дома, что ли, скот уводить, или…

— Вздор ты говоришь! Воровать скот уже не разбой, а простая кража, — воскликнул Том. — Мы не воришки. Это вовсе не то. Мы просто бандиты. Мы, в масках, останавливаем экипажи и обозы на большой дороге, убиваем людей, отбирая у них часы и деньги…

— Разве непременно нужно убивать?

— О, разумеется. Это самое лучшее. Правда, некоторые умные люди думают иначе, но вообще признано, что разбойникам лучше прямо убивать свои жертвы. Впрочем, иных можно приводить с собой в вертеп и держать, покуда за них не внесут выкуп.

— А если никто не пожелает их выкупить?

— Тогда будем держать их у себя до смерти.

— Боюсь, наживем мы себе хлопот с этой компанией! Они будут даром хлеб есть и вечно норовить удрать.

— Пустяки, Бен! Ну, рассуди сам, могут ли они вырваться, когда к ним приставлена стража, которая мигом пристрелит их, чуть только они двинутся с места?

— Стража!.. Ну это другое дело. Значит, кому-нибудь придется караулить всю ночь и не смыкать глаз. Мне кажется, однако, это довольно глупо. Отчего не взять дубину и не прихлопнуть их сразу? Хлопот меньше!

— Потому что этого нет в книжках — вот почему. Послушай, Бен Роджерс, хочешь ты делать дело аккуратно, по всем правилам, или не хочешь? Неужели ты воображаешь, что люди, которые сочиняли книги, не знают, как лучше? Уж не хочешь ли ты учить их? Нет, сэр, извините, мы станем действовать по-настоящему, как следует.

— Ладно, мне все равно; а все-таки скажу — глупая манера. Ну а женщин тоже надо убивать?

— Полно, Бен Роджерс, можно ли быть таким невеждой!.. Убивать женщин?,. Ничего подобного нет в книжках. Их всегда берут с собой в пещеру и обращаются с ними вежливо; мало-помалу они влюбляются в разбойников и уже больше не хотят возвращаться домой.

— Ага, хорошо, пусть будет по-твоему, но опять-таки я не вижу в этом никакой пользы… Скоро сюда столько набьется женщин и пленных, ожидающих выкупа, что самим разбойникам места не останется. Ну, да все равно, делай по-своему, я молчу…

Маленький Томми Бэрнс между тем заснул; когда его разбудили, он испугался, заплакал, говоря, что хочет домой к маме, ему надоело быть разбойником.

Бее стали смеяться над ним и назвали его плаксой, — это его рассердило. Он объявил, что прямо пойдет и расскажет все секреты шайки. Но Том дал ему пять центов, чтобы он успокоился; потом решили, что все теперь разойдутся по домам, а на будущей неделе опять соберутся и тогда уж непременно кого-нибудь ограбят и убьют.

Бен Роджерс объявил, что ему нельзя часто отлучаться из дому в будни, поэтому он желал бы начать дело в воскресенье; но все мальчики закричали в один голос, что в воскресенье — грех. Порешили сойтись и назначить день, как только будет возможно; затем мы выбрали Тома Сойера атаманом шайки, а Джо Гарпера его помощником, и все отправились по домам.

Я вскарабкался на навес крыльца и влез в свое оконце, как раз перед рассветом. Мое платье было все измазано глиной и закапано салом, а сам я устал как собака.

Глава III Головомойка. — Вопросы о религии. — Игра в разбойники. — Гении.

Ну и досталась же мне поутру головомойка от старой мисс Уотсон за мое испачканное платье! Но вдова не бранилась, а только отчистила сало и глину, причем состроила такое огорченное лицо, что мне стало совестно. Потом мисс Уотсон увела меня к себе в комнату и стала молиться, но ничего из этого не вышло. Она велела мне молиться каждый день, уверяя, будто бы все, о чем я ни попрошу, дастся мне. Но это неправда, я уж пробовал. Раз у меня была удочка, а крючков не было. Ну, куда годна удочка без крючка? Уж я молился-молился о крючке, да все не помогало. Тогда я попросил мисс Уотсон, чтоб она помолилась для меня, но она обозвала меня дураком. За что — она не объяснила, а сам я никак не мог догадаться.

Я крепко призадумался над этим. Отчего, думаю, если человек может получить все, о чем просит в молитве, — отчего тогда дьякон Винн не может воротить убытков, которые он потерпел на свинине? Почему вдова не получит назад серебряную табакерку, которую у нее украли? Почему мисс Уотсон не потолстеет хоть немножко? Нет, все это пустяки! Я пошел и сказал об этом вдове, и она мне объяснила, что молитвой можно получить «духовные блага». Это показалось мне чересчур замысловатым; но она мне растолковала, что это значит: я должен помогать другим людям, делать все, что могу, для ближних и постоянно заботиться о них, а о себе даже не думать. Значит, угождать и мисс Уотсон. Я опять отправился в рощу и долго размышлял все о том же, да так ни до чего путного и не додумался. Нет, лучше это бросить и не ломать себе ' голову! Иногда миссис Дуглас принималась толковать мне о Божественном Провидении, да так хорошо, что у меня слюнки текли; а в другой раз, как начнет говорить мисс Уотсон, все мне представится наоборот. Я уж вообразил, что есть два Провидения: Провидение вдовы, с которым еще можно кое-как ужиться бедному мальчугану, и Провидение мисс Уотсон, от которого ему несдобровать! Все это я обдумал и решил, что лучше поручу себя провидению вдовы, если оно не оттолкнет меня, хотя, в сущности, не мог понять, почему оно будет ко мне милостивее прежнего? Ведь я такой невежда и жалкий неуч!

Мой отец не появлялся в наших краях уже больше года; и слава богу — для меня спокойнее; я совсем не желал его видеть. Он ежеминутно бранил меня, когда был трезв, и частенько колотил, хотя я большей частью прятался в лесу, чуть только он покажется поблизости. И вот вдруг в один прекрасный день нашли его утонувшим в реке, милях в двенадцати от города, — так, по крайней мере, рассказывали. Все думали, что это, наверное, он; утопленник оказался как раз его роста, в лохмотьях и с необыкновенно длинными волосами — все приметы в точности совпадали, но черты лица его не могли разобрать, очень уж долго тело пробыло в воде и потеряло образ человеческий. Говорят, тело плавало на спине; его вытащили и похоронили на берегу. Но я долго не мог успокоиться, мне все чудилось что-то странное. Я отлично знал, что мужчины-утопленники плавают не на спине, а ничком. Поэтому я догадался, что это вовсе не отец, а какая-то женщина в мужском платье. Опять мне стало не по себе, Я все боялся, что старик, того и гляди, вернется. Признаться, мне очень этого не хотелось.

С месяц мы поиграли в разбойников, потом перестали. Всем надоело. Никого мы не убили, никого не ограбили, только представляли все это понарошку. Мы устраивали засаду в лесу и нападали на погонщиков свиней и на женщин, проезжавших в тележках с овощами на рынок, но никого из них не грабили, Том называл свиней «слитками золота», а репу и морковь "драгоценностями*, потом мы убегали к себе в пещеру, шумели, буянили, считали убитых и добычу. Но я в этом не видел ровно никакого проку.

Раз Том послал одного мальчика, чтоб тот пробежал по городу с горящей палкой — он называл это факелом (то был сигнал для сбора всей шайки); когда мы собрались, он объявил нам, что получил секретные уведомления через шпионов, что на следующий день целый караван испанских купцов и богатых арабов расположится лагерем неподалеку от нашей пещеры, с двумя сотнями слонов, шестьюстами верблюдами и тысячей мулов, груженных алмазами, а стражи-то у них менее четырехсот солдат, так что нам надо непременно устроить засаду, перерезать людей и забрать всю добычу, Наш атаман приказал наточить сабли, прочистить и зарядить ружья, словом, все приготовить к бою.

Нам никогда не удавалось даже разграбить телеги с морковью, — а все-таки надо было приготовить сабли и ружья, то есть просто прутья и палки от метел. Такое оружие точи не точи, а толку не будет — куда оно годится?

Я не верил, чтобы мы могли сладить с такой гурьбой испанцев и арабов, но мне очень хотелось увидеть слонов и верблюдов; вот почему в следующую субботу я аккуратно явился на сборный пункт. Услыхав сигнал, мы выскочили из чащи как угорелые и кинулись вниз по склону холма. Но там не оказалось ни испанцев, ни арабов, ни слонов, ни верблюдов! Это был просто пикник воскресной школы — да и то одного младшего класса! Мы бросились в толпу и погнали детей по пригорку; но нам не досталось ничего, кроме нескольких пряников и бутербродов; впрочем, Бен Роджерс захватил в плен старую, оборванную куклу, а Джо Гарпер поднял молитвенник, да еще какую-то книжонку; но учительница вступилась и турнула нас так, что мы растеряли добычу по дороге.

Бриллиантов никаких я не видал и сказал об этом Тому Сойеру. Он отвечал, что, напротив, там их были целые груды, точно так же были арабы, и слоны, и все такое.

— Почему же мы их не видали? — удивился я.

Он объяснил мне, что не будь я таким неучем, я мог бы прочесть одну хорошую книжку, называется она «Дон Кихот», и тогда все узнал бы не расспрашивая.

— Все это, — говорит, — чародейство. Перед нами были и сотни солдат, и слоны, и сокровища, да только у нас есть враги-чародеи, они-то и превратили все это в воскресную школу, назло нам.

— Ну хорошо, — сказал я, — значит, теперь нам остается найти и победить этих самых чародеев.

Том назвал меня дурнем.

— Понимаешь ли ты — ведь чародей может вызвать целую толпу джиннов, и те изрубят нас в кусочки в один миг — не успеем и очнуться. Все они высокие-превысокие, с дерево! И толстые, в обхват как башни!

— А что, если бы мы тоже вызвали себе на подмогу несколько джиннов, тогда бы мы, может быть, сладили с остальными?

— Да как же вызвать их?

— Уж не знаю, как это обычно делается.

— А вот как, теперь припомнил: стоит потереть старую жестяную лампу или железное кольцо, и тогда мигом явятся джинны с громом, молнией, в облаках дыма и сделают все, что им велят. Им ничего не стоит, например, вывернуть целое дерево с корнем и отколотить им попечителя воскресной школы или кого там попало.

— Кто же их заставит так бесчинствовать?

— Разумеется, тот, кто потрет лампу или кольцо! Джинны всегда прислуживают тем, кто имеет волшебную лампу или кольцо, и повинуются их приказам. Скажут им, например, выстроить дворец в сорок миль длиной, весь из алмазов и полный резинки, чтобы жевать, или чем-нибудь драгоценным; или же велят похитить дочь китайского императора себе в невесты — и все будет исполнено, не успеет взойти солнце на другой день. Мало того, они могут дворец перенести с места на место, конечно, коли им прикажут.

— Ну, признаться, — сказал я, — эти джинны порядочные дураки, что они не оставляют дворец себе, вместо того, чтобы отдавать его другим. Будь я на их месте, уж не стал бы бросать свое дело и являться как лист перед травой из-за того, что кому-то вздумалось потереть старую лампу…

— Как ты странно рассуждаешь, Гек! Ровно ничего не смыслишь! Что с тобой разговаривать, глупая ты голова!

Дня два-три я не мог этого забыть, все думал, думал… Наконец, решил попробовать. Достал старую жестяную лампу, пошел с ней в лес и принялся ее тереть; тер, до седьмого пота тер, в надежде, что джинны мне выстроят дворец, а я его продам; но все напрасно: никаких джиннов не явилось. Тогда я понял, что все это пустяки, Том Сойер сочинил по своему обыкновению. Пусть себе верит в арабов и слонов, а я не так прост! Очень уж похож этот арабский караван на учеников воскресной школы!

Глава IV Медленно, но верно. — Гек и судья. — Суеверие.

Прошло три-четыре месяца; наступила зима. Я почти все время ходил в школу, научился читать по складам, немного писать и затвердил таблицу умножения до того места, где говорится, что шестью семь — тридцать пять, только едва ли я когда-нибудь доберусь до конца за всю свою жизнь. У меня нет способностей к математике — это несомненно.

Сперва я ненавидел школу, но мало-помалу привык Когда уж очень мне надоедало ученье, я отправлялся куда-нибудь бесцельно побродить; на другой день мне задавали порку, и это меня немножко оживляло и подбодряло. Чем дольше я посещал школу, тем мне становилось легче. Точно так же я немного попривык к образу жизни вдовы и уже не находил его таким несносным. Конечно, жить в доме, спать в постели все еще казалось мне немного диким, и покуда не наступила стужа, я постоянно убегал ночевать в лес — это было для меня большой отрадой. Старая жизнь казалась мне больше по сердцу, но я начинал понемногу осваиваться и с новой жизнью. Миссис Дуглас говорила, что я иду вперед тихим, но верным шагом и что я значительно исправился против прежнего. Теперь уж ей нечего краснеть за меня.

Однажды утром, за завтраком, я нечаянно опрокинул солонку. Сию же минуту я хотел схватить щепотку соли и перекинуть ее за левое плечо, — это делается для того, чтоб отогнать беду, — но мисс Уотсон не позволила да еще накинулась на меня с нотацией:

— Перестань дурачиться, Гекльберри, вечно ты что-нибудь напроказишь!

Вдова вставила доброе словечко в мою защиту, но этого мало, чтобы отогнать беду, — я это хорошо знал.

После завтрака я вышел из дому вялый и не в духе, — уж непременно что-нибудь случится со мной неладное! Только что и где? Знал я разные средства против сглазу и других напастей — но это все не то. Так я и не стал ничего пробовать и бродил, унылый, в ожидании беды.

Я прошел по саду и перелез через высокий забор. На земле лежал густой слой свежевыпавшего снега, а на нем явственно виднелись следы нон очевидно, кто-то пришел из каменоломни, постоял-постоял возле калитки, потом обошел вокруг садовой ограды. Странно, что он не вошел в сад, вместо того чтобы топтаться на месте. Что за оказия? Признаться, это показалось мне очень любопытным. Я уж собирался тоже обойти вокруг забора, но сперва остановился рассмотреть следы ступней. На первых порах я ничего не заметил особенного, но потом различил на левой подошве отпечаток креста, сделанного из гвоздей, — чтобы отгонять нечистую силу.

Я вскочил как ужаленный и пустился бежать с горы, беспрестанно оглядываясь назад — не гонятся ли за мной. В одну минуту я очутился у судьи Тэчера.

— Здравствуй, мальчуган, как ты запыхался! Что, небось пришел за своими процентами?

— Нет, сэр. А разве мне следует получить?

— О да, за целых полгода, вчера был срок. Около ста пятидесяти долларов. Целое богатство для тебя. Лучше позволь мне поместить эти деньги вместе с твоим капиталом в шесть тысяч; а то, если возьмешь их, сразу истратишь.

— Нет, сэр, я ничего не хочу истратить, да и не надо мне вовсе никаких денег — даже и тех шести тысяч!.. Возьмите их себе; я желаю подарить вам шесть тысяч и все остальное!

Судья удивленно смотрел на меня. Он никак не мог прийти в себя от изумления.

— Что это значит, мальчуган?

— Не расспрашивайте меня ни о чем, пожалуйста. Так возьмете деньги, что ли?

— Ты меня ставишь в тупик, — сказал он. — Не случилось ли чего?

— Берите деньги, ради бога, и не расспрашивайте, чтобы мне не приходилось лгать.

Он пытливо взглянул мне в лицо.

— Ого-го! Теперь я, кажется, понял, в чем дело. Ты хочешь продать мне всю твою собственность, а не подарить. Вот каково истинное твое намерение!

Он написал что-то на бумаге, перечел написанное и сказал:

— Видишь, тут сказано «в возмещение за каковые» — это значит, что я приобрел от тебя твою собственность и заплатил все сполна. А вот тебе и доллар. Теперь подпишись.

Я подписался и ушел.

У негра мисс Уотсон, Джима, был волосяной шар с кулак величиной, найденный будто бы в желудке у быка, в этом шаре скрывалась волшебная сила. Джим рассказывал, что внутри сидит всезнающий дух. Вот я и пошел к Джиму вечерком и сообщил, что отец вернулся — я сам видал его следы на снегу. И теперь мне хочется узнать, что он будет делать и долго ли у нас останется. Джим вынул свой волосяной шар, пошептал над ним, потом бросил его наземь. Шар упал прямо и откатился всего на дюйм. Джим попробовал проделать опыт еще раз, потом еще — все то же самое. Тогда он встал на колени, приложил ухо к земле и стал прислушиваться. Но напрасно, — ничего, говорит, не слышно. Опять он что-то побормотал, но ответа не последовало: дух упрямился, не хотел говорить без денег. Я сказал Джиму, что у меня есть старый истертый фальшивый четвертак, никуда уже не годный, потому что медь немножко сквозит из-под серебра, — никто его не примет, даже если б не была видна медь, до того монета гладка и истерта, все тотчас догадаются. (Признаюсь, что про доллар, полученный от судьи, я ничего не сказал.) «Конечно, это плохие деньги, — говорю я, — но, может быть, волосяной шар примет их, потому что не заметит разницы». Джим понюхал монету, прикусил ее зубами и, наконец, объявил, что постарается, чтобы шар принял ее за настоящую. Вот что он сделает: возьмет сырую картофелину, надрежет ее, сунет туда монету и продержит ее так всю ночь — на другое утро не будет видно следов меди — всякий в городе охотно примет ее, не говоря уже о волосяном шарике. Я и прежде знал, что можно помочь беде картофелиной, но позабыл об этом.