Наброски карандашом (Шабельская-Борк) — ДО

I.

— Муму дрянь, муму прелесть, мумунъ, мумунъ, — кричала дѣвушка совершенно охрипшимъ голосомъ, носясь по комнатѣ.

Муму или Мумунъ — красивый маленькій песикъ, съ совершенно черной мордочкой, падая, опрокидываясь и неистово лая, стремился поймать край ея одежды. Едва однако удавалось ему достигнуть этого, какъ она быстро отскакивала, устремлялась въ противоположный уголъ комнаты, нагибалась и, вытянувъ шею, начинала хохотать. Маневръ этотъ всякій разъ совершенно озадачивалъ бѣднаго Муму.

Онъ осаживался на заднія лапки, напрягалъ уши и застывалъ въ этомъ положеніи, какъ бы соображая, что ему предпринять; но при малѣйшемъ его движеніи, она опять отскакивала, опять носилась по комнатѣ, и Муму опять, кувыркаясь, мчался за нею. Наконецъ совершенно утомленная, красная, она повалилась на полъ. Муму мигомъ очутился у нея на груда и, припавъ къ ея шеѣ, сталъ дѣлать видъ, будто хочетъ перегрызть ей горло.

— Муму мой прелестный, Муму мой восхитительный, мумуни, кутуни, — причитывала она, лаская ему спинку, и предоставляя ему распоряжаться ея горломъ, какъ ему вздумается.

Фантастическая прическа ея свѣтлыхъ и короткихъ волосъ разсыпалась, шпильки разлетѣлись во всѣ стороны, и она тяжело дышала отъ всей этой возни. Покусавъ немного ея горло, Муму нашелъ, вѣроятно, что этого будетъ достаточно. Онъ вытянулъ переднія лапки, склонилъ голову на лѣвый бокъ и началъ заглядывать ей въ глаза, готовый, при малѣйшемъ ея движеніи, лаять и двигаться. Но дѣвушка лежала неподвижно, ея пунсовый ротикъ былъ полуоткрытъ, и глаза смотрѣли лукаво изъ подъ опущенныхъ рѣсницъ. Казалось, этотъ вызывающій взглядъ не давалъ Муму совершенно успокоиться, онъ нервно поводилъ ушками, и она слышала, какъ билось его сердечко у нея на груди.

Въ открытое окно съ улицы донесся неясный звукъ рожка. Трубилъ кондукторъ на приближавшейся конкѣ. Заслышавъ рожокъ, дѣвушка вскочила съ такой стремительностью, что Муму покатился на полъ и завизжалъ отъ боли. Она подняла его, поцѣловала въ лобикъ и поставила на комодъ. Муму стоялъ смирно и внимательно слѣдилъ за тѣмъ, какъ она приводила въ порядокъ свои волосы.

Звукъ рожка раздался уже гораздо ближе. Она быстро набросила накидку на плечи и, одѣвая на ходу шляпу, уже скакала черезъ нѣсколько ступеней внизъ по лѣстницѣ. Муму кубаремъ катился вслѣдъ за нею. Въ эту минуту конка остановилась противъ подъѣзда, чтобы принять какую-то старушку съ завязаннымъ глазомъ и маленькаго мальчика, служившаго ей проводникомъ. Кондукторъ не особенно вѣжливо помогалъ старушкѣ взобраться на ступеньки и, прежде чѣмъ та успѣла сѣсть, онъ уже далъ свистокъ кучеру.

— Подождите же, — крикнулъ какой-то господинъ — Развѣ не видите, что еще дама желаетъ сѣсть?

Кондукторъ обернулся. Дѣвушка, сбѣжавшая съ лѣстницы, поймала не дававшагося ей въ руки Муму и, вся пунсовая, вскочила на подножку. Муму сердито залаялъ на кондуктора и поѣздъ тронулся.

— Опять Антоша на конкѣ, — воскликнула полная дама, сидѣвшая у окна и видѣвшая, какъ Антоша съ Муму вскочила на поѣздъ. — Алеша! — позвала она.

Изъ сосѣдней комнаты появился молодой человѣкъ.

— Антоша опять умчалась на конкѣ, — сказала дама жалобнымъ голосомъ.

Молодой человѣкъ презрительно улыбнулся, пожалъ плечами и хотѣлъ удалиться, откуда пришелъ, но дама воскликнула:

— Невозможно, чтобы она дѣлала все, что только ей вздумается! Я рѣшительно не знаю, что мнѣ съ нею предпринять. Мина Густавовна совсѣмъ за нею не смотритъ.

— Мина Густавовна глупа и ей подъ-стать смотрѣть за индюшатами, а не за взбалмошной непослушной дѣвчонкой. Я тебѣ, мама, говорилъ: слѣдуетъ взять англичанку и строго-настрого приказать ей, чтобы она не смѣла никуда выходить безъ твоего позволенія.

— Для меня это сущее наказаніе на старости лѣтъ возиться съ дѣвочкой, которую никто не воспитывалъ. Посмотри, голубчикъ, въ передней, навѣрное дверь открыта.

Разговоръ этотъ происходилъ въ гостиной. Сынъ отправился смотрѣть и, вернувшись, объявилъ, что дверь дѣйствительно брошена настежъ и никто, повидимому, не выпускалъ Антошу. Обстоятельство это окончательно взбѣсило Раису Ѳедоровну, — такъ звали даму.

— Позвони, — приказала она и, когда на зовъ явился лакей, она сердито сказала:

— Ты чего, Яковъ, не сидишь въ передней? барышня ушла и бросила дверь отпертой.

— Барышня ушла чернымъ ходомъ, я ихъ видѣлъ, — отвѣчалъ лакей.

— Такъ кто же это бросилъ дверь отпертой? — проговорила она уже совсѣмъ капризно, готовая заплакать.

— Вѣрно паничъ, паннчъ никогда не скажутъ, когда уходятъ, я имъ сколько разъ докладывалъ, что такъ нельзя.

Яковъ ушелъ въ переднюю.

— Эта пара, — обратилась Раиса Ѳедоровна къ сыну, — способна меня съ ума свести. Ваня и безъ того разнузданъ, а теперь, когда поселилась у насъ Антоша, онъ совсѣмъ отъ рукъ отбился. Ты-бы ему, Алеша, сказалъ.

— Возьми англичанку, а для Вани студента, послѣдняя четверть у него очень плоха, и онъ можетъ не перейти въ пятый классъ.

— Еще-бы, онъ только прогуливается по цѣлымъ днямъ, а репетитора не желаетъ, — сказала мать и безнадежно махнула рукой.

— Желаетъ или не желаетъ, на это смотрѣть нечего; если онъ застрянетъ въ четвертомъ классѣ, онъ такъ разсобачится, что совсѣмъ перестанетъ учиться.

— Тебѣ, Алеша, слѣдуетъ приняться за нихъ, — сказала она, смотря на него съ выраженіемъ обожанія, смѣшаннаго съ мольбой.

Алеша зналъ, что онъ бытъ кумиромъ матери и что передъ любовью къ нему таяли въ ней всѣ другія привязанности. Онъ-былъ красивый, статный юноша, лѣтъ двадцати семи, безукоризненно одѣтый. Все, начиная съ его прически и кончая ботинками, носило печать того неуловимаго изящества, которое дается молодымъ людямъ, обладающимъ вкусомъ и любовью въ внѣшности. Ходилъ онъ тоже, если можно выразиться, по модѣ, плавно, точно скользя на своихъ узкихъ подошвахъ безъ каблуковъ.

— Право, Алеша, — сказала мать, — забери все въ свои руки, ты видишь, я больна.

— Хорошо, — отвѣчалъ сынъ, — но для этого нужно, чтобы у меня были настоящіе помощники, безъ хорошихъ помощниковъ я ничего не могу сдѣлать.

— Дѣлай, какъ знаешь, мнѣ предстоитъ операція, и пока мнѣ ее сдѣлаютъ, эта пара сведетъ меня съ ума.

На порогѣ показалась молоденькая дѣвушка лѣтъ 20 или 23, съ правильнымъ худымъ лицомъ и густыми темно-красными волосами.

— Вы гдѣ были, Мина Густавовна? — спросила хозяйка, готовая тотчасъ обрушиться на нее съ упреками.

— Я ходила къ садовнику, Раиса Ѳедоровна, — проговорила нѣмочка, — вчера вы мнѣ сказали насчетъ нашей латаніи.

— Ахъ, да! — вспомнила Раиса Ѳедоровна, ну, что же онъ, когда придетъ?

— Обѣщалъ придти сегодня вечеромъ, онъ говоритъ…

И между ними завязался безконечный разговоръ о садовникѣ, о растеніяхъ. Послѣ страсти къ старшему сыну, Раиса Ѳедоровна обожала растенія. И Антоша, уходившая изъ дому безъ позволенія, и Ваня, не закрывшій параднаго хода, все было забыто. Когда уже онѣ наговорились вдоволь о латаніяхъ, бананахъ, арумѣ и проч., Раиса Ѳедоровна сказала:

— Антоша опять уѣхала на конкѣ.

— Ей нуженъ воздухъ, движеніе, — сказала нѣмочка, — ей скучно сидѣть одной, она привыкла въ деревнѣ на свободѣ жить.

Эта миленькая нѣмочка съ тонкимъ лицомъ, повидимому, лучше другихъ понимала, что нужно Антошѣ. Раиса Ѳедоровна опять начала испытыватъ тревогу. У нея никогда не было дочерей. Старшій сынъ не причинялъ ей никакихъ хлопотъ, и эта осиротѣвшая племянница совершенно неожиданно точно свалилась ей на голову въ то время, когда болѣзнь сдѣлала ее до крайности нервной и раздражительной. Теперь она готовилась къ серьезной операціи, и въ глубинѣ души ея зарождалось смутное опасеніе, что она не перенесетъ ея, и этотъ невольный страхъ передъ неизбѣжной кончиной дѣлалъ ее совершннно равнодушной ко всѣмъ окружающимъ, за исключеніемъ Алеши.

Антоша, прыгнувши на конку, помѣстилась около маленькаго мальчика съ живыми темными глазами, въ соломенномъ картузѣ. Онъ посмотрѣлъ на нее, улыбнулся, потомъ робко протянулъ палецъ и хотѣлъ тронуть Муму. Муму рванулся, авкнулъ и чуть не схватилъ его за палецъ.

— Мумушка, дрянь, — проговорила Антоша и, обращаясь къ мальчику, прибавила:

— Не бойтесь, онъ не кусается, онъ хочетъ поиграть съ вами.

Мальчикъ, который было отодвинулся, опять приблизился къ ней, но руки протянуть не рѣшался.

— Вамъ съ пересадкой или безъ пересадки? — спросилъ кондукторъ, обращаясь къ Антошѣ.

Она стремительно сунула руку въ карманъ.

— Я не взяла денегъ съ собой! — вдругъ закричала она такъ громко и такимъ трагическимъ голосомъ, что всѣ сидѣвшіе впереди обернулись.

— Вставайте, — проговорилъ кондукторъ невозмутимо, — безъ денегъ ѣхать нельзя.

Антоша поднялась. Она была прелестна въ эту минуту, со своими растрепанными свѣтлыми волосами и краской смущенія на живомъ, подвижномъ лицѣ.

— Я заплачу за васъ, — сказала какая-то барыня, сидѣвшая впереди. — Вы куда хотите ѣхать?

— Я на жеѣзную дорогу, — пролепетала Антоша, опускаясь на мѣсто, уже въ конецъ переконфуженная.

— Отлично, — сказала барыня, вамъ значитъ съ пересадкой. — Туда семь и оттуда семь.

— Оттуда я приду пѣшкомъ, — возразила Антоша, не переставая волноваться.

— Нѣтъ, лучше ужъ вы и оттуда пріѣзжайте, — сказала дама, — это будетъ покойнѣе. — Она подала кондуктору пятнадцать копѣекъ, и тотъ отдалъ сдачу Антошѣ.

Антоша смущенно смотрѣла на барыню изъ подъ своихъ длинныхъ, нависшихъ рѣсницъ. Та повернулась къ ней и видимо ею любовалась.

— Ничего, не смущайтесь, — говорила она, — вы мнѣ отдадите эти 15 копѣекъ.

— Какъ же я вамъ отдамъ?

— Когда нибудь я встрѣчу васъ и спрошу: помните вы мои 15 копѣекъ? Я васъ узнаю.

Антоша посмотрѣла на говорившую и такъ смущенно-мило засмѣялась, что барыня почувствовала непреодолимое желаніе сказать ей что нибудь пріятное; она нагнулась къ ней и прошептала:

— Я узнаю васъ по вашимъ глазкамъ, они у васъ прелестны, и по множеству родинокъ на вашемъ лицѣ.

Антоша покраснѣла еще больше и ничего не.могла отвѣтитъ, а барыня велѣла кондуктору остановиться. Тотъ далъ свистокъ.

Конка остановилась на концѣ сквера, возлѣ большой строющейся церкви. Барыня вышла, обернулась и еще разъ ласково кивнула Антошѣ.

Первымъ побужденіемъ Антоши было спрыгнуть съ конки и побѣжать за барыней, но она все-таки осталась на мѣстѣ. Обернувшись, она увидѣла, что мальчикъ продолжаетъ восхищенно смотрѣть на нее и на Муму своими темными серьезными глазами. Муму, повидимому, совершенно примирился со своимъ сосѣдомъ и если бы не ѣзда, непріятно волновавшая его, онъ бы непремѣнно лизнулъ руку, которую тотъ началъ робко протягивать къ его мордочкѣ.

— Вы тоже на желѣзную дорогу? — спросила Антоша мальчика.

— Нѣтъ, милая барышня, — сказала старушка, сидѣвшая рядомъ съ мальчикомъ, намъ пересадка на Старо-Орловскую.

Говоря это, она повернулась къ Антошѣ и та увидѣла большой темный выпуклый глазъ, другой былъ завязанъ черной лентой и изъ подъ нея спускалась на носъ бѣлая тряпочка. Муму рванулся и стадъ лаять, старушка съ повязкой на глазу видимо ему не понравилась.

Въ это время, хватаясь за вертикальные столбы, поддерживающіе крышу открытаго вагона, кондукторъ проходилъ мимо Антоши.

— Можно съ моей пересадкой на Старо-Орловскую? — спросила она.

— Можно.

Мальчикъ взглянулъ на нее и все его личико освѣтилось ярко-болѣзненной улыбкой. Такъ улыбаются очень смышленныя дѣти, у которыхъ черезчуръ напряженно работаетъ нервная система.

— Я поѣду съ вами, — сказала ему Антоша.

Мальчикъ вспыхнулъ, отвернулся и быстро дернулъ за рукакъ старушку.

— Бабушка, — сказалъ онъ, указывая на Антошу пальцемъ, — она поѣдетъ къ намъ въ гости.

Бабушка повернула къ Антошѣ лицо, оно улыбалось, и здоровый глазъ ея тоже улыбался.

— Глупенькій, — сказала она и погладила внуку колѣно своей полной, бѣлой рукой безъ перчатки. Мальчикъ конфузливо улыбнулся.

Конка замедлила ходъ и, наконецъ, совсѣмъ остановилась, здѣсь предстояла пересадка. Антоша быстро выскочила и помогла бабушкѣ сойти на землю.

— Благодарю васъ, добрая барышня, — сказала старушка.

Они всѣ трое усѣлись на одну скамью въ кіоскѣ. Муму, обрадованный, что его не держатъ силой на колѣняхъ, сталъ неистово бѣгать и лаять, заигрывая со своей госпожей. Антоша притихла, она украдкой посматривала на бабушку и все хотѣла представить себѣ, какой у нея тотъ глазъ, на которомъ висѣла бѣленькая тряпочка, и болитъ ли онъ, а если болитъ, то какъ. Послышался звукъ рожка, бабушка тяжело поднялась со скамьи и съ тревогой спросила:

— Какой флагъ, Сая, зеленый или красный?

Флагъ былъ красный и они поторопились сѣсть. Антоша поймала Муму, передала его мальчику, а сама повела бабушку.

— Богъ да благословитъ васъ, добрая барышня, — шептала старушка.

Когда всѣ усѣлись, бабушка повернула къ Антошѣ свой здоровый глазъ и проговорила нараспѣвъ:

— Отецъ и мать радуются, глядя на васъ, милая барышня.

— У меня нѣтъ ни отца, ни матери, — отвѣчала Антоша и ей вдругъ стало грустно. — Она вспомнила свою бабушку, которая лежала долго разбитая параличомъ и, наконецъ, умерла; а старушка, покачавши головой, спросила:

— Кто-же научилъ васъ, милая барышня, быть доброй и ласковой къ бѣдной старой еврейкѣ?

Антоша встрепенулась. Тамъ, гдѣ она жила до сихъ поръ, никогда не возникало даже разговоровъ о томъ, кого можно любить, а кого нельзя. Ей на-дняхъ исполнилось семнадцать лѣтъ. Отношеніе всей деревни къ ней можно было формулировать нѣсколькими словами: «наша добрая маленькая барышня», и она была добра, не задаваясь никакими соображеніями. За словомъ еврей для нея не возникало никакихъ представленій. Она помнила изъ Священной исторіи, что Киръ, царь персидскій, покорилъ царство Вавилонское и, согласно пророчеству, далъ Іудеямъ свободу; а почему Іудеи, которымъ была дана свобода при Кирѣ, до сихъ поръ не получили ея, объ этомъ она никогда ничего не слыхала, а главное ничего никогда и не думала. Эта старая еврейская бабушка привлекла ея вниманіе потому, что была стара и безпомощна, а можетъ быть еще и потому, что Антоша чувствовала потребность въ болѣе живыхъ и теплыхъ отношеніяхъ, чѣмъ какія господствовали въ домѣ ея тетки. Мальчикъ былъ такой хорошенькій и ея Муму такъ сильно интересовался имъ, что между ними тотчасъ образовалась внутренняя связь. Слова бабушки привели ее въ полное недоумѣніе. Тонъ, какимъ были сказаны эти слова, и этотъ грустный, одинокій глазъ, устремленный на нее, все это взволновало Антошу. Ей захотѣлось сказать этой бабушкѣ что нибудь очень утѣшительное, но пока она соображала, недоумѣвая и краснѣя, бабушка засуетилась, вскочила и начала кричать:

— Господинъ кондукторъ, господинъ кондукторъ, намъ вставать здѣсь, здѣсь нашъ переулокъ!

Кондукторъ просвистѣлъ, и конка остановилась. Со стороны, гдѣ сидѣла Антоша, проходила другая конка, и бабушка устремилась на противоположный конецъ. Антоша не успѣла опомняться, какъ услышала пронзительный крикъ нальчика и увидала, что старушка лежитъ распростертая на землѣ. Она быстро соскочила съ конки и бросилась къ упавшей. Кондукторъ грубо кричалъ:

— Если сами не можете, то попросили-бы, я помогу, только одно несчастье съ вами, намъ за это достается.

Послышался грубый смѣхъ, и чей-то мальчишескій голосъ произнесъ:

— Старая жидовка рухнуласъ.

Антоша съ помощью кондуктора подняла старую жидовку, которая, какъ видно, не такъ перепугалась за себя, какъ за своего внука. Тотъ, засунувъ два пальца въ ротъ, громко ревѣлъ. Несмотря на свой завязанный глазъ и на боль въ колѣняхъ отъ ушиба, она съ необыкновенной быстротой схватила мальчика за руку и оттащила отъ конки. Руки ея дрожали, губы посинѣли, и она не могла выговорить ни одного слова.

— Вы около нея останетесь? — обратился кондукторъ къ Антошѣ и, получивъ утвердительный отвѣтъ, побѣжалъ къ конкѣ, давая знать пронзительнымъ свистомъ, что ничего страшнаго со старушкой не случилось и конка можетъ благополучно продолжать свой путь.

— Что съ тобой, что съ тобой, — волновалась бабушка, ты ушибся, чего плачешь?

Мальчикъ схватился за рукавъ ея и не могъ ничего выговорить.

— Всегда съ нимъ такъ. Когда онъ сильно испугается, не можетъ говорить, — обратилась старуха къ Антошѣ.

— Онъ не упалъ, бабушка, — утѣшала ее Антоша, — я видѣла, что онъ не упалъ.

— Такъ чего же плакать — протянула она, — ничего не случилось, ну, я старая, ну, я хотѣла встать, а ноги не послушались, ну я и упала, чего плакать? Онъ такой жалостливый, — добавила она въ его оправданіе.

Мальчикъ взглянулъ на Антошу и сквозь слезы улыбнулся.

Антоша вынула свой носовой платовъ и тщательно обтерла Ему личико.

— Ничего не зашибъ? ничего не болитъ? — допрашивала его бабушка.

Мальчикъ качалъ головой и, увидѣвъ, что Муму стремится подпрыгнуть какъ можно выше, къ рукамъ Антоши, онъ расхохотался и, указывая на него пальцемъ, проговорилъ:

— Точно резнновый мячикъ.

— Вотъ и засмѣялся, — сказала бабушка, вотъ и хорошо.

Антоша поймала Муму и подала его ребенку, но Муму такъ опротивѣло сидѣть на конкѣ, что онъ вырвался изъ рукъ и забѣгалъ вокругъ нихъ, какъ бы желая показать имъ, что именно этоѵото только ему и не доставало. Тутъ Антоша замѣтила, что все темное платье бабушки было въ пыли, даже на лицѣ и на бѣленькой тряпочкѣ, закрывавшей глазъ, лежалъ слой пыли. Она опять вынула платокъ и хотѣла начать обчищать бабушку, но та воспротивилась.

— Нѣтъ, милая барышня, нѣтъ, зачѣмъ вамъ пачкаться отъ меня, я ужъ какъ нибудь домой дойду, тамъ, дома, у меня слуга есть, она меня почиститъ, а вы поѣзжайте, не пропустите конку, сядьте скорѣе и поѣзжайте; вы добрая, хорошая барышня и благословеніе Господне будетъ надъ вами.

Антоша не двигалась съ мѣста. Въ это время послышалась труба конки. Неужели ей оставить тутъ эту бѣдную бабушку съ этимъ хорошенькимъ мальчикомъ? Что-то приковывало и тянуло ее къ нимъ.

— Я васъ провожу до вашего дома, — сказала она робкимъ голосомъ.

— Господь васъ наградитъ; слышишь, Сая, барышня проводить насъ до дому. — Она подняла на Антошу свой здоровый глазъ и той показалось, что въ немъ дрожала слеза. Мальчикъ бѣжалъ впередъ, повидимому, совершенно довольный тѣмъ, что ему не нужно вести бабушку. Муму съ лаемъ то бѣжалъ впереди нихъ, то возвращался назадъ. Ангоша взяла бабушку за руку и хотѣла ее вести. Тутъ оказалось, что бабушка потеряла свою палку; она даже хорошо не помнила, на конкѣ ли она ее оставила, или можетъ быть забыла у профессора-окулиста, который лечилъ ея глаза. До конки ее проводилъ знакомый, и она рѣшительно не могла сказать, была ли съ нею палка. На пересадкѣ ей помогала Антоша. Оказалось, что она еле могла идти безъ посторонней помощи, и Антоша должна была обхватить ее за плечи и такимъ образомъ провести до самаго ея дома. Домъ или, лучше сказать, дворъ, въ которомъ жила бабушка, находился въ узкомъ грязномъ переулкѣ и былъ сплошь заваленъ углемъ, антрацитомъ и строительнымъ матерьяломъ. Въ глубинѣ этого двора, въ покосившемся флигелѣ, и жила бабушка.

Богда Антоша остановилась около порога, старушка повернулась къ ней. Лицо ея было потно и красно отъ того напряженія, какое причиняла ей ходьба безъ палки, и она сказала прерывающимся отъ усталости голосомъ:

— Войдите ко мнѣ, и съ вами войдетъ счастье въ мой домъ, моя свѣтлая барышня.

Антоша вступила въ темную, загроможденную сундуками, комнату. На нее пахнуло чѣмъ то съѣдобнымъ, но чѣмъ, она не могла сразу опредѣлить. Слѣдующая комната была большая, свѣтлая, даже довольно нарядная и уютная. На диванѣ около окна, поджавъ подъ себя ноги, сидѣла маленькая дѣвочка; она такъ была углублена въ какое то занятіе, что не замѣтила входившихъ, но мальчикъ, остановившійся за дверьми съ Муму, влетѣлъ въ комнату, и дѣвочка быстро спрыгнула съ дивана.

— Гдѣ ты, Сая, взялъ собачку? — закричала она.

Увидѣвъ незнакомую даму, она вдругъ смолкла, сложила руки и сдѣлала глубокій книксенъ, такой важный и граціозный, точно она присѣдала передъ принцессой. Когда она подняла голову, личико ея было совершенно серьезно, и только въ темно-синихъ глазахъ, какъ будто, порхало что то задорное,

— Учитель ее училъ кланяться, — сказала бабушка, съ гордостью глядя на свою внучку. — Мальчикъ подбѣжалъ и сталъ просить Антошу позволить поиграть съ Муму на дворѣ. Антоша проводила ихъ всѣхъ трехъ за двери и вернулась къ бабушкѣ. Старушка была въ другой комнатѣ. Черезъ минуту она вынесла на тарелкѣ миндальный пряникъ, рюмку вина, и поставивъ передъ Антошей, попросила ее не побрезгать и откушать.

Онѣ сѣли на диванъ, Аятоша спиною къ двери, а бабушка лицомъ, и нѣкоторое время молча смотрѣли другъ на друга. Бабушка сняла повязку. Покраснѣвшій, распухшій глазъ съ сильно расширеннымъ зрачкомъ, казалось, смотрѣлъ, ничего не видя, и составлялъ странный контрастъ съ другимъ глазомъ, полнымъ еще блеска и силы.

— У васъ нѣтъ ни отца, ни матери; у кого же вы теперь живете? — спросила она Антошу ласково.

Антоша отвѣчала, что нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ ее привезли въ теткѣ, которую она никогда прежде не знала, потому что жила у бабушки очень далеко, и бабушка ея умерла.

— Вамъ хорошо было у бабушки? — спросила старушка.

— Хорошо, — сказалъ Антоша, и что то дрогнуло въ ея лицѣ при этихъ словахъ.

— Бабушка много для васъ дѣлала, а я вотъ ничего не могу сдѣлать для своихъ внучатъ, — заговорила старуха торопливо. — Ихъ привезли ко мнѣ послѣ смерти ихъ отца, и я ничего не могу для нихъ сдѣлать… Я бѣдная, совсѣмъ бѣдная, а онъ былъ образованный, онъ былъ докторъ, очень хорошій докторъ, и всѣ въ городѣ знали его и всѣ его любили. Ему было хорошо и намъ всѣмъ было хорошо. Онъ ничего не собралъ, потому что помогалъ и чужимъ, и своимъ, онъ всѣмъ помогалъ. Онъ не думалъ, милая барышня, что онъ умретъ и оставитъ дѣтей нищими, ему некогда было думать объ этомъ. Онъ одной рукой бралъ заработанныя деньги, а другой отдавалъ тѣмъ, кто не могъ работать, кто просилъ его о помощи.

И Богъ любилъ его, жена ему попалась хорошая, дѣти у него хорошіе, братъ младшій хорошій, охъ, какой хорошій. Онъ, покойникъ, всю семью поставилъ на ноги, и вся семья хорошая, но онъ одинъ былъ работникъ на всѣхъ насъ и вотъ онъ умеръ, умеръ, моя хорошая барышня, умеръ. — Старуха положила свою руку на колѣно Антоши и качала своей посѣдѣвшей головой.

— И когда онъ умиралъ, — опять начала она, — я не могла поѣхать къ нему, я лежала больная и не могла поѣхать къ нему. Онъ былъ мой первенецъ, онъ держалъ всѣхъ насъ на этомъ свѣтѣ, и я не могла поѣхать принять отъ него послѣдняго его слова, не могла закрыть ему глазъ; и онъ говорилъ всѣмъ, кто стоялъ около него: — Скажите матери, что я думалъ о ней въ мою послѣднюю минуту, скажите ей, пусть она не плачетъ обо мнѣ и не убивается, мнѣ не страшно умирать, я исполнялъ волю Бога на землѣ, я помогалъ, а люди пустъ помогутъ моимъ дѣтямъ, чтобы и дѣти могли дѣлать добро на этомъ свѣтѣ. Я плакала и молила Бога, чтобы Богъ оставилъ моего сына и взялъ меня, старуху, день и ночь молила я Его. Но видно не намъ звать, какъ лучше должно быть. И вотъ, когда я молилась всю ночь, я получила телеграмму: сыну моему лучше, есть надежда. Я роздала все, все, что у меня было, что я накопила по грошу за много лѣтъ, все роздала нищимъ, а черезъ день пришла телеграмма, что онъ умеръ…

Старуха стала плакать тихо, горько, со стонами и причитаньями.

Антоша уронила голову на плечо старушки и громко, по-дѣтски, заплакала.

— Вамъ жаль меня, добрая барышня, — говорила старушка, поднимая голову и глядя на нее затуманенными отъ слезъ глазами, — и какъ подумаю я, что никогда не войдетъ онъ въ эту дверь и не скажетъ: вотъ и я пріѣхалъ къ тебѣ, liebe Muterchen… Что бы съ нимъ ни случилось, гдѣ бы ни былъ онъ, всегда пріѣдетъ на пасху, чтобы и мнѣ былъ настоящій праздникъ, какъ и всѣмъ. И нѣтъ его теперь, нѣтъ, свѣтлая барышня, и никогда мои глаза не увидятъ его, и никогда уши мои не услышатъ его…

Дверь съ шумомъ отворилась, и дѣти, сопровождаемыя громкимъ лаемъ Муму, влетѣли въ комнату. Увидавъ бабушку и гостью плачущими, мальчикъ подошелъ къ старушкѣ, обхватилъ ея шею руками и сталъ что-то шептать ей на ухо.

— Не буду, не буду, — сказала она, взяла платокъ и приложила его къ своему больному глазу.

Когда мальчикъ отошелъ, она нагнулась къ Антошѣ и пояснила, что Сая напомнилъ ей слова профессора. Онъ приказалъ ему не позволять ей плакатъ, иначе глазъ никогда не перестанетъ болѣть.

— Хорошій мальчикъ, добрый мальчикъ, совсѣмъ какъ его отецъ.

Какіе-то люди пришли со двора и стали звать зачѣмъ то бабушку. Она засуетилась, завязала глазъ и вышла.

Дѣвочка, стоявшая все время поодалъ, подошла къ Антошѣ, положила ей руки на колѣни, и сказала:

— Я умѣю читать.

— Сколько же тебѣ лѣтъ?

— Мнѣ пять лѣтъ, — отвѣчала она, — а вотъ ему, Саѣ, семь лѣтъ; онъ на два года старше меня. Сая любитъ въ гнѣздѣ сидѣть, а я не люблю.

— Какъ въ гнѣздѣ сидѣть? — спросила Антоша и невольно расхохоталась.

— Вонъ его гнѣздо, — проговорила дѣвочка и, обернувшись, указала пальцемъ.

Антоша быстро вскочила и подошла къ тому мѣсту, куда указывала дѣвочка. Въ углу, между диванчикомъ и стѣной, былъ опрокинутъ деревянный ящикъ, наполненный соломой, переложенной тонкими хворостинками, на подобіе того, какъ укладываются птичьи гнѣзда. Въ глубинѣ, на тонкомъ слоѣ ваты, лежали деревянныя красныя яички.

— И яички, есть — замѣтила Антоша.

Но едва она успѣла произнести эти слова, какъ мальчикъ кинулся на дѣвочку и между ними произошла свалка.

— Ты опять, ты опять! — кричалъ онъ въ изступленіи.

Дѣвочка вцѣпилась ему въ волосы и неизвѣстно, чѣмъ бы кончилась эта драка, если бы на порогѣ не появилась бабушка. Она схватила внука, Антоша дѣвочку, и такимъ-образомъ имъ удалось растащить ихъ. Мальчикъ былъ красенъ, взволнованъ; дѣвочка, напротивъ, совершенно блѣдная, съ трясущейся челюстью.

— Она опять положила яйца въ гнѣздо, — говорилъ Сая, волнуясь и заикаясь, — она все мнѣ нарочно, все нарочно!

— Не я, совсѣмъ не я, — оправдывалась дѣвочка.

— Не лги, Соничка, — протестовала бабушка, — не лги. Кто можетъ сдѣлать это? Никто этого не сдѣлаетъ, кромѣ тебя. Онъ никого не обижаетъ, зачѣмъ же ты всегда обижаешь его?

— Это она, бабушка, она, — твердилъ Сая, все еще красный и взволнованный.

Соничка взглянула на Антошу, потомъ подняла свой коротенькій носикъ кверху, и проговорила:

— Зачѣмъ же онъ дѣлаетъ гнѣзда? въ гнѣздахъ должны быть яйца.

— Самцы не сидятъ на яйцахъ! — воскликнулъ онъ; — самцы дѣлаютъ гнѣзда, а на яйцахъ никогда не сидятъ, сидятъ самки.

— Ты же сидишь, — сказала Соничка.

— Всегда такъ, всегда, — начала бабушка, обращаясь къ Антошѣ. — Онъ цѣлый день себѣ занимается, то строитъ что нибудь, то возьметъ книжку, читаетъ, то поетъ въ гнѣздѣ,такой добрый, такой терпѣливый, а она ничего этого не любитъ. Стыдно, Соничка, стыдно.

Соничка взглянула изъподлобья на Антошу, надулась, отошла и сѣла въ уголъ.

Повидимому, она оставалась совершенно равнодушной ко всѣмъ добродѣтелямъ своего брата.

— Помирись съ Саей, — сказала бабушка, — ну, помирись же; папа не любилъ, когда вы ссорились, и вамъ не нужно ссориться,

Сая подошелъ къ Соничкѣ, но та отвернулась и не хотѣла съ нимъ мириться.

— Всегда, всегда такъ, — прошептала бабушка и качала своей сѣдой головой.

Когда Антоша возвращалась на конкѣ домой, она чувствовала себя возбужденной и, не переставая, думала о своемъ новомъ знакомствѣ, о бабушкѣ, которая убивается по сынѣ, о дѣтяхъ. Мальчикъ провожалъ ее и всю дорогу, краснѣя и волнуясь, отвѣчалъ на ея вопросы. У него есть мать, но она очень заболѣла и ее послали къ роднымъ въ Одессу. Папа жилъ въ Житомірѣ.

Когда она садилась, онъ поймалъ Муму и, подавая его Антошѣ, спросилъ, прядетъ ли она опять къ намъ со своею собачкой. Антоша обѣщалась непремѣнно придти, хотя бабушка и не приглашала ее.

II.

Прошло нѣсколько дней. Раиса Ѳедоровна рѣшила не дѣлать на дому операціи. Здѣсь ей не дадутъ покоя и она условилась съ профессоромъ поступить къ нему въ его частную лечебницу. Завтра былъ день, въ который она должна была лечь.

Антоша каждый денъ отправлялась куда то на конкѣ тайкомъ и дѣлала это такъ, что никто не могъ подстеречь ее. Ваня провалился на экзаменѣ; садовникъ не приходилъ. Все это волновало и раздражало Раису Ѳедоровну. Алексѣй Алексѣевичъ принималъ весь домъ подъ свое начальство. Онъ имѣлъ очень озабоченный, видъ и безпрестанно твердилъ о томъ, что и по службѣ ему дѣлъ не обобраться, а тутъ приходится еще возиться съ этими двумя взбалмошными ребятами.

Когда въ этотъ послѣдній день передъ операціей всѣ собрались за обѣдомъ, онъ обратился къ матери и полушутя, полусерьезно проговорилъ:

— Знаешь, мама, какъ только я приму бразды правленія въ своя руки, первое, что я сдѣлаю, это не позволю Антошѣ носить утки.

Ваяя фыркнулъ и чуть не подавился кушаньемъ. Антоша вспыхнула.

— Я не только не ношу никакихъ утокъ, — сказала она, — но съ тѣхъ поръ, какъ я пріѣхала сюда, я не видала даже ни одной утки.

— Ты не видала утокъ, а носишь ихъ, — сказалъ Алеша совершенно серьезно.

Ваня на этотъ разѣ не выдержалъ и громко расхохотался.

— Тетя! — обратилась Антоша къ Раисѣ Ѳедоровнѣ и вся побагровѣла отъ досады. — Скажите ему, чтобы онъ обращался со мною какъ слѣдуетъ, мнѣ уже исполнилось семнадцать лѣтъ.

— Алеша съ тобой шутитъ, а ты не понимаешь, — пропищала тетя съ видомъ жертвы.

— Я не понимаю такихъ шутовъ.

— Утки, моя милая кузина, — началъ Алеша, растягивая каждое слово и видимо любуясь собой, — утки, это суть ботинки съ резинками, которыя вы изволите носить.

— А почему нельзя носить ботинокъ съ резинками? — спросила она — у Мины Густавовны тоже ботинки съ резинками.

— И вы носите утки? — спросилъ Алеша и поднялъ своя красивыя брови.

Всѣ расхохотались.

— И я ношу утки, — проговорила Мина Густавовна, краснѣя.

— Я бы никогда не могъ полюбить женщину, которая носитъ утки.

— Слава Богу, что мы съ вами въ уткахъ, — сказала Антоша такимъ тономъ, что Алеша вскинулъ на нее глазами и точно въ первый разъ увидалъ ее. Онъ вдругъ притихъ и съ удивленіемъ сталъ ее разглядывать. «Неужели это она, Антошка, имѣетъ такой гордый, благородный видъ? Откуда взялась у нея подобная физіономія? Онъ никогда не замѣчалъ и не подозрѣвалъ, что въ этомъ лицѣ, съ красивымъ, слегка изогнутымъ носомъ и большими выпуклыми глазами, можетъ проявиться столько гордости и сознанія собственнаго достоинства. Она смотрѣла на него въ упоръ. Она, дѣйствительно, искренно-радовалась, что она носятъ утки и что этотъ противный Алеша не полюбилъ ее. Все это вмѣстѣ взволновало и поразило ея кузена. До сихъ поръ онъ не удостаивалъ даже серьезно присмотрѣться къ ней. Ее привезли молоденькою, совершенно дикой, худой и скучающей дѣвочкой, и онъ почти не замѣчалъ ее.

Зима эта была настоящимъ для него тріумфомъ. Всѣ барышни города были отъ него безъ ума и даже дочь губернатора, красивая, вертлявая дѣвица, показывала ему особенное вниманіе. Онъ съ гордостью мысленно пріобщилъ ее къ двадцати пяти своимъ поклонницамъ, и вдругъ эта глупая Антошка осмѣливается радоваться, что утки помѣшаютъ ему влюбиться въ нее.

Онъ такъ долго ее разсматривалъ, что Мина Густавовна наконецъ сказала:

— Алексѣй Алексѣевичъ смотритъ на васъ такъ, какъ будто васъ никогда прежде не видѣлъ.

Алеша принялъ серьезный видъ и сказалъ:

— Нѣтъ, конечно, я шучу, но, все же, кузина, вамъ нужно носить ботинки на пуговкахъ, какъ подобаетъ молодой, благовоспитанной дѣвицѣ.

— Мина Густавовна носитъ утки, и я хочу утки носить, — возразила Антоша невозмутимо.

Алеша ничего не отвѣтилъ. Онъ былъ слишкомъ хорошо воспитавъ, чтобы тутъ, за столомъ, объяснять, почему Минѣ Густавовнѣ можно носить утки, а ей, Антошѣ, нельзя.

Послѣ обѣда онъ подошелъ къ Антошѣ и тихонько сталъ объяснять ей разницу между ею и Миной Густавовной.

Антоша слушала съ недоумѣніемъ.

Понятія ея объ общественной іерархіи были чрезвычайно сбивчивы. Вмѣсто того, чтобы проникнуться своимъ превосходствомъ надъ нѣмочкой, ей еще сильнѣе захотѣлось раздѣлить съ нею насмѣшки кузена. Алеша увлекся своей ролью мужъ готовъ былъ прочесть цѣлую лекцію, какъ вдругъ Антоша вскочила и убѣжала на балконъ. Онъ послѣдовалъ за нею, сердясь на себя за то, что помимо своей воли находитъ ее очень интересной, а главное, начинаетъ чувствовать неопреодолимое желаніе понравиться ей.

На балконѣ Ваня спорилъ съ Миной Густавовной. Это былъ высокій, тонкій мальчикъ съ длинными руками и ногами. Теперь онъ находился въ періодѣ физическаго разлада и умственной раздражительности. Съ Антошей у него постоянно происходили столкновенія изъ-за различныхъ пустяковъ. Антоша, поселившись у тетки, очень скоро пришла къ заключенію, что всѣ молодые люди противные, а мальчики противны и вдобавокъ еще грубы.