Психология мысли и чувства. Художественное творчество

ПСИХОЛОГИЯ МЫСЛИ И ЧУВСТВА. ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

Введение в ненаписанную книгу по психологии умственного творчества (научно-философского и художественного)

О значении научного языкознания для психологии мысли

Наблюдательный и экспериментальный методы в искусстве (К теории и к психологии художественного творчества)

Идея бесконечного в положительной науке и в реальном искусстве

Горизонты будущего и грани прошлого

ПРЕДИСЛОВИЕ

В эту книгу1 вошли статьи, написанные в разное время и на разные темы, но объединенные исходною точкою зрения и постановкою вопросов, о которых идет речь.

Исходную точку зрения можно формулировать так: человечество вышло из зверства и, проходя через варварство, развивается в направлении к высшей человечности. Процесс сводится к успехам материальной и духовной культуры, к накоплению высших духовных благ, к упрочению власти разума над чувствами и аффектами, к выработке нравственного сознания и гуманности. Всякий шаг вперед сопряжен с преодолением того или другого остатка былого варварства — в учреждениях, в моральном и правовом сознании, в понятиях, в отношениях человека к человеку, наконец, в приемах мышления. Об остатках и пережитках прошлого трактует статья «Горизонты будущего и грани прошлого», затрагивающая вопрос о некоторых особенностях нашей передовой интеллигенции.

Что касается постановки вопросов, то я позволю себе назвать ее научною — в смысле старания отделаться от всяких остатков мифологичности, каких все еще немало в современном мышлении, в особенности в области вопросов психологических. Я не претендую на научную обоснованность и доказанность моих мнений и выводов (да и предлагаемые статьи, кроме последней — «Основы ведаизма»2, — не могут быть названы «исследованиями» или «научными трактатами»); я только делаю попытку мыслить явления так, чтобы в моих понятиях и заключениях не было ничего, напоминающего мифологические приемы мысли, например, тот, в силу которого явления отливаются в форму субстанции. Категория субстанции есть категория архаическая…

С указанною целью я избегаю некоторых общеупотребительных терминов, которые, казалось бы, сами собой напрашиваются всякому, кто пишет на темы о мышлении, о творчестве, о художественном процессе. Это именно: «истина» и «красота». Они очень коварны, эти термины: в них дремлет старый миф. Особенно опасен и неудобен второй — «красота». Я его решительно отвергаю, потому что не признаю научным понятие, с ним связанное, поскольку оно прилагается к высшим процессам мысли, — чаще всего к художественным. О «красоте» объективной (в природе, в космосе) и речи быть не может: это — миф, которого происхождение и историю нетрудно проследить. Может быть речь только о «красоте» субъективной, то есть об ощущении, чувстве, сознании, идее «красивого». Но в таком случае эту субъективную «красоту» нужно разложить на известные психические процессы. Производя такую операцию с явлением, которое называется «чувством и идеею красоты» в сфере высшего мышления и творчества (в том числе и художественного), мы получаем в результате такие психические процессы, для обозначения которых термин «красота» и неудобен, и не нужен, и если уж прибегать к стародавней, унаследованной от времен мифа терминологии, то в данном случае гораздо лучше употреблять термин «истина». Искусство, которое есть процесс мышления, ищет «истину» (а вовсе не «красоту»), — как ищет «истину» наука и философия; разница лишь в том, что «истина», добываемая наукою и философиею, облекается в форму отвлеченного понятия, а «истина», постигаемая искусством, дана в форме образа. Тем не менее мы отказываемся и от термина «истина», ибо в нем есть заметная доля мифологичности. Говоря «истина», мы невольно придаем нежелательное направление нашей мысли в сторону понятия о чем-то извне данном, положительном, «сущем». Насколько такой оборот мысли неудобен и несогласен с преобладающими стремлениями современного прогрессивного мышления, — это станет совершенно ясным, как только обратим внимание на столбовой исторический путь развития науки и философии, которым приписывается монополия «категории истины». Путь науки и философии, если отвлечься от субъективного чувства самих ученых и мыслителей, воображающих, что постигли какую-то «истину», сводится к открытию методов исследования, к установлению новых понятий, пригодных для процесса познавания, к выработке новых способов и приемов мышления. Истины нет, а есть лишь стремление к познанию, соответствующему данному уровню познавательных сил. Категорию «истины» пора заменить категорией) «метода» 9 процесса познавания. Говоря так, я вовсе не стою на скептической точке зрения. Скептицизм, как известно, появляющийся от времени до времени на поприщах высшей мысли, я считаю явлением патологическим, — признаком упадка умственного творчества. Мое отрицательное отношение к категории «истины», не имея ничего общего со скептицизмом, является только логическим выводом из того общеизвестного положения, что научная и философская мысль, в своем прогрессивном развитии, явно становится все менее догматичной, и главный интерес и значение высшей умственной деятельности переносится из ее результатов или конечных выводов, в данное время добытых, в самый ее процесс. Знакомясь с работою ученого или мыслителя, мы ставим вопрос: как, какими приемами и понятиями он мыслит? И самая ценность добытых результатов всецело зависит от научного и философского достоинства его мышления. А это достоинство определяется не отвлеченной категорией «истины», а потребностями, запросами и нормами современного высшего мышления. В существе дела «истина» есть понятие догматическое, и оно перешло, по наследству, в философию и науку из религиозных систем. В настоящее время, когда окончательно выяснился недогматический характер научного и философского мышления, приходится либо урезать само понятие «истины», превращая ее в относительную, условную, субъективную и временную, либо, что последовательнее, — совсем его отвергнуть как нефилософское и ненаучное. Мы предпочитаем последнее и убеждены, что это нисколько не умаляет достоинства научной и философской мысли…

Первая из помещенных здесь статей была написана в 1900 году (напечатана под заглавием «К психологии мысли и творчества» в журнале «Жизнь» 1901 г.3, а потом в сборнике моих статей, озаглавленном «Вопросы психологии творчества»). Она была задумана — как род введения в будущую книгу по психологии научного, философского и художественного мышления, — написать которую мне не удалось. Но некоторая часть ее содержания вошла в этюд о «Наблюдательном и экспериментальном методе в искусстве», напечатанном впервые в «Вестнике воспитания» (1903 г.) 4. Обе статьи переиздаются здесь с необходимыми поправками. Вместе с речью «О значении научного языкознания для психологии мысли» они образуют некоторое «целое», где изложены основные идеи, от которых я исхожу при изучении данных вопросов и которые я не теряю надежды со временем углубить и развить на почве детальных исследований.

Как дополнение к этому отделу я помещаю здесь и эскиз, некогда написанный под свежим впечатлением «Трех сестер» Чехова. Это — статья «Идея бесконечного в положительной науке и в реальном искусстве». Мысли, здесь намеченные, нуждаются в разработке и в более обстоятельном развитии, но сейчас сделать это я не мог.

ВВЕДЕНИЕ В НЕНАПИСАННУЮ КНИГУ

ПО ПСИХОЛОГИИ УМСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА

(НАУЧНО-ФИЛОСОФСКОГО И ХУДОЖЕСТВЕННОГО)

I

«Душа — не яблоко: ее не разрежешь», — говорит Шубин в «Накануне» Тургенева. Это справедливо лишь отчасти и в очень условном смысле. В сущности, душа человеческая довольно легко «разрезывается» по шву, которым скреплены одна с другой (и притом далеко не прочно) две сферы ее: сфера чувств и сфера мысли. Надо полагать, у высших животных они скреплены гораздо основательнее, а у низших животных цельность души, конечно, еще солиднее, ее сплоченность еще крепче, — и ее, пожалуй, уж в самом деле не «разрежешь».

Психика культурного человека сложна и расчленена. На первоначальной основе ее, то есть на волевом психическом аппарате, тысячелетиями культурного развития создались обширные и причудливые «надстройки» чувств и умственных процессов. Эта строительная деятельность совершалась, конечно, не по какому-либо плану, не по рациональным законам психической архитектуры, а со всею иррациональностью слепого творчества природы. Душа человеческая, как мы ее знаем теперь, есть продукт психической эволюции, которую нет никаких оснований считать законченною. Мы можем гордиться богатством нашей психики, когда сравниваем ее с психикою дикарей; но эта гордость сейчас же должна смириться, как только вспомним о всех неврозах и психозах, которым цивилизованный человек так подвержен именно в силу несовершенства и неустойчивости своей нервно-мозговой и психической организации.

Прогресс в эволюции психики человеческой сводится: 1) к усовершенствованию, обогащению, изощрению умственной и чувствующей сфер, 2) к подчинению волевого аппарата власти ума и высших чувств и 3) к упрочению синтеза всех элементов и процессов психики. Этот синтез и есть то, что иначе называется личностью.

Для уяснения относительного совершенства или, лучше, несовершенства нашей психики прежде всего необходимо обратить внимание на взаимоотношения мысли и чувства. Вникая в психическую природу этих двух сфер, мы ясно усматриваем коренное различие между ними, их разлад и приходим к выводу, что это — как бы «две души», имеющие свои особые «законы», стремления, задачи. Душевное равновесие и благополучие человека в значительной мере зависят от того, насколько поладили между собою эти «две души» его, насколько крепок союз их.

Есть одно, что их сближает и роднит: это — единство их происхождения. Основною ячейкою, из которой они возникли, должны быть признаны элементарные чувственные восприятия (зрительные, слуховые, осязательные и т. д.). Эти восприятия, пока они еще не переработаны в представления, суть столько же элементы чувства, сколько и мысли, или, точнее, это — зачатки будущих чувств и материал будущей мысли. Если угодно, здесь можно усматривать как бы предварительный синтез чувства и мысли. Но этот изначальный, зачаточный синтез подлежит разрушению, без чего невозможно дальнейшее развитие психики, идущее в направлении обособления обеих сфер. Первые шаги развития психики — это уже нарушение равновесия. Если представим себе существо, психика которого состоит только из чувственных восприятий, еще не переработанных в настоящие чувства, хотя бы простейшие, и в настоящую мысль, хотя бы элементарную, то придется признать это существо столь же душевно убогим, сколько и душевно цельным. Как только материал чувственных восприятий перерабатывается, с одной стороны, в элементарные процессы мысли, а с другой — в простейшие чувства, — принципиальная противоположность обеих сфер и их разлад сейчас же обнаруживаются.

II

Чувство, как таковое, характеризуется, во-первых, наличностью так называемой окраски, большею частью подводимой под категории приятного и неприятного. Мысль, как таковая, чужда какой бы то ни было окраски. Нужно строго различать между самими чувствами, например, радости, озлобления, зависти, жалости, грусти и т. д., и соответственными понятиями или представлениями: первые — окрашены, вторые — не окрашены. То или иное представление (например, образ любимого человека, воспоминание о счастливом событии) может вызвать живую игру известных чувств (например, радости, восторга), но данное представление и данное чувство не сливаются в один, нераздельный душевный момент, которого «не разрежешь»; напротив, здесь очень легко сделать разрез по линии, отделяющей представление (процесс мысли) от сопутствующего чувства. И данное представление отнюдь нельзя назвать окрашенным: окрашено не оно, а чувство, с ним ассоциированное. Такие ассоциации могут быть настолько тесны и постоянны, что окраска чувства, связанного с представлением, легко переносится на самое представление. Есть, например, образы и даже понятия, обычно вызывающие в нас чувство физического или нравственного отвращения. При этом нам кажется, будто в состав самого образа или в содержание понятия входят элементы чувства. Это — иллюзия: в состав образа, в содержание понятия входит только сознание их отношений к определенному чувству, а не самое это чувство. Так, например, изображение в мысли физической нечистоплотности часто заставляет нас живо ощущать соответственное чувство отвращения; но это чувство может и не возникнуть, если картина нечистоплотности была мимолетная и неяркая. То, что во всяком случае входит в эту картину со стороны чувства, может быть определено как сознание ее определенного отношения к чувству, как ее оценка или квалификация, внушенная чувством. Сама по себе такая оценка или квалификация не есть чувство. Она — элемент мысли, но только такой, наличность которой обусловлена предварительной наличностью соответственного чувства. Если, предположим, у данного человека, в силу какой-либо физической или психической аномалии, совсем нет чувства отвращения, вызываемого картиною нечистоплотности, то он только понаслышке будет знать, что нечистоплотность квалифицируется как отвратительная, на самом же деле у него этой оценки не будет в наличности, — в его душевном обиходе, — в смысле живого, сознательного определения, опирающегося на личный внутренний опыт, данный в чувстве.

Такой анализ представлений и понятий, подводящихся под категорию приятного и неприятного, должен, по моему разумению, привести к выводу, что это отнюдь не явления окраски мысли, а только процессы ассоциации мысли с чувством.

Но в ряду ассоциаций мысли с чувством особое место занимают некоторые из тех процессов, в которых оценка представлений и понятий дана со стороны нравственного чувства. Если в такой оценке дает себя знать живой голос совести, то здесь мы уже имеем ассоциацию иного рода, гораздо более сложную и тесную, — мы имеем синтез мысли и чувства. О нравственном чувстве, в смысле живого голоса совести, или категорического императива, заявляющего о себе, изрекающего свое одобрение или свое veto, у нас будет речь ниже, и мы постараемся показать, что это настолько же явление мысли, насколько и явление чувства. Но его отнюдь нельзя подвести под понятие окраски мысли чувством. Оно гораздо сложнее, гораздо выше окрашенных элементов мысли, и, как я думаю, оно и немыслимо без предварительного развития умственных сил, которое, в свою очередь, основано на обособлении мысли, на ее освобождении от окраски чувств.

В конце концов, окрашенные процессы мысли (у человека культурного и нормального) мы можем найти только в ее элементах, именно в чувственных восприятиях, которые, в сущности, еще не мысль, а только материал настоящей мысли, начинающейся образованием представлений. Окраска самих восприятий у взрослого не такая, как у ребенка. Те из них, которые наиболее важны для мысли (зрительные и слуховые), по мере развития умственных сил ребенка, теряют окраску; те же, которые менее важны для мысли и теснее связаны с физиологической жизнью, напротив, с возрастом окрашиваются сильнее (например, восприятия вкусовые).

Процесс развития мысли, с первых же шагов ее, резко характеризуется — у человека — стремлением к безразличию в отношении к чувствующейся окраске, к категории приятного и неприятного. В умственных актах, ведущих к образованию представлений и понятий, чувствующаяся окраска восприятий быстро потухает, и только в таком потухшем безразличном виде восприятия и становятся материалом, пригодным для создания картины мира, данного в представлениях и понятиях.

На этом пути, — в направлении безразличия, неокрашенности, — между прочим, выделяется особый элемент мысли, род умственного ощущения — свободы от давления чувств, от гнета чувствующейся окраски. Мысль обособляется и сперва ощущает, а потом и сознает, если можно так выразиться, все преимущества своей возникающей автономии. Ее процессы и результаты все более и более становятся самодовлеющими. Возникает сознание силы, закономерности и психологических прав мысли независимо от воли и чувств. Одним словом, это — психологические основания того, что издревле принято называть истиной. Из намеченной постановки вопроса читатель, полагаю, уже видит, с какой стороны я хотел бы подойти к психологической разработке проблемы «истины». Я не спрашиваю: что есть истина? Я хочу уяснить себе психологическое происхождение ощущения и понятия истинности как особой, сопутствующей развитию мысли, умственной категории, принципиально отличной от окраски, свойственной чувствам. В том стремлении к безразличию относительно чувствующейся окраски, о котором я только что говорил, я усматриваю первый шаг к образованию этой категории, присущей процессам мысли, и с этой стороны ощущение истинности есть сперва только ощущение того, что в возникающих образах, в слагающихся понятиях чувствующаяся окраска восприятий потухла.

III

В силу отсутствия окраски процессы мысли (представления, понятия, идеи) могут быть понимаемы как не эгоистические (в известном смысле) проявления нашей психики. Во избежание недоразумений вместо термина «эгоизм» с его производными будем пользоваться термином «эгоцентризм», понимая под ним особое отношение к «я» субъекта, именно то, которое дано в чувствах и тем явственнее обнаруживается, тем живее сказывается, чем сильнее и выше чувство. В сфере чистой мысли, напротив, чем могущественнее, чем совершеннее и выше мысль, тем слабее ее связь с «я» субъекта, тем дальше стоит она от этого «я»: по природе своей мысль, в противоположность чувству, не эгоцентрична. В форме представлений, понятий, идей дан мир, не превращенный в чувства или, лучше сказать, освобожденный, очищенный от непосредственной, чувствующейся окраски желаниями, радостями, страданиями, наслаждением, отвращением и т. д. Сфера всех этих чувств только ассоциирована с объективным миром мысли. Если бы возможно было разрушить эту ассоциацию, то вся неэгоцентричность мысли обнаружилась бы во всей своей холодной, бесстрастной мощи. При этом предполагается, что сфера чувств не исчезла и продолжает поставлять материал для мысли, служить ей (иначе пострадала бы сама мысль). Тогда осуществилась бы великая утопия Спинозы: не скорбеть, не ненавидеть, а понимать… Впрочем, весьма возможно, что настоящая мысль Спинозы была не столь утопична и ее истинный смысл сводился к формуле: скорбь, глубокая скорбь, которая не мешает познавать, и всегда бодрствующее, нравственное негодование, которое не мешает понимать1.

Как процессы окрашенные, чувства по праву должны быть признаны эгоцентрическими по преимуществу проявлениями психики. Даже высшие, благороднейшие чувства, влекущие человека к подвигу самоотвержения, заставляющие его жертвовать собою для других или для идеи, с точки зрения чисто психологической должны быть понимаемы как акты наивысшего самоутверждения личности, наиболее яркого и полного выражения его «я». Но возможен вопрос: не усматриваются ли на верхах духовной жизни признаки возникновения в эволюционном порядке новых чувств, дальнейшее развитие которых обнаружит, что эгоцентричность чувств не есть нечто вечное и непреложное, что возможно появление чувств не эгоцентрических? По-видимому, та скорбь и негодование, о которых я упомянул выше как о спутниках высшего познания, являются чувствами не эгоцентрическими, по крайней мере, в обыкновенном смысле. Кроме этих чувств, в процессе высшего познания вырабатываются и другие, неэгоцентричность которых еще яснее; таково, например, то, которое Спиноза называл «умственной любовью к Богу» (amor Dei intellectualis)2.

Прежде чем пойти дальше, посмотрим, что дает нам указанная противоположность мысли и чувства, со стороны их отношения к «я» человека, для дальнейшего выяснения психологии «истины». Мысль развивается в направлении неэгоцентричности. Отсюда понятно непроизвольное сознание того, что продукты мысли (представления, понятия и их сочетания) являются, могут или должны возникать и имеют свое право на существование и свою цену независимо от того, как они относятся к «я» человека: радуют ли они или огорчают, соответствуют ли желаниям и стремлениям человека или нет. Возникает как бы предчувствие самобытности и самоценности умственных актов; появляется уверенность в том, что известные продукты мысли должны быть принимаемы или отвергаемы не потому, что они нам приятны или неприятны, а на каком-то другом основании, которого нужно искать в природе самой мысли, а не вне ее, не в природе чувства. Ошибки в образовании понятий и в их сочетании, затем поправки этих ошибок ведут к установлению для мысли критерия правильности и неправильности. С тем вместе развитие категории истинности вступает в новый фазис.

IV

Но пойдем дальше. Достаточно известно то первенствующее значение, которое в деятельности мысли принадлежит так называемой бессознательной сфере ее. Подавляющее большинство умственных актов совершается именно здесь, за порогом сознания. И жизнь мысли лучше всего может быть определена как постоянное общение между сознанием и сферою бессознательною. Сохранение умственных приобретений в бессознательной сфере есть память^ без которой ни умственная работа, ни прогресс мысли были бы невозможны. Но бессознательная сфера не есть как бы только склад, магазин образов, понятий, идей: она — арена умственной деятельности. Вникая в природу наших умственных актов, мы легко убеждаемся в том, что весьма многие из них протекают бессознательно и что нередко в сознании отражается только последний результат сложных операций, производящихся в бессознательной сфере автоматически. Это значит, что вся эта работа обошлась нам даром, и тут нельзя не видеть огромного сбережения умственной силы.

К числу автоматических работ, совершающихся в бессознательной сфере, принадлежит утилизация языка, речи. Язык — не только средство передачи мысли. Он прежде всего — орудие мышления. Он — сложный процесс апперцепции представлений, понятий и других умственных актов грамматическими категориями. Эти категории (части речи и части предложения) усваиваются нами в раннем детстве и становятся для нас настоящими формами мысли a priori в кантовском смысле. Когда язык усвоен и стал привычным и необходимым орудием мысли, тогда грамматическая апперцепция сосредоточивается в сфере бессознательной, сохраняя с сознанием живую связь и постоянное общение, так что результаты ее деятельности легко переходят в сознание. Если искусственно перенести туда не только эти результаты, но и самую деятельность языка, то не замедлит обнаружиться вся обширность, вся сложность и тонкость этой деятельности, а также и то, как много места заняла бы она и как много потребовала бы внимания и умственных усилий, если бы целиком протекала в сознании. Все мы хорошо знаем это по горькому опыту школьных лет, когда в целях обучения грамматике мы подвергались неизбежной операции насильственного перемещения существительных, прилагательных, глаголов, подлежащих, сказуемых и т. д. из бессознательной сферы, где они действуют автоматически, в сознание, где их работа уже перестает быть даровой и где, по величине требуемой ею затраты умственных сил и внимания, легко можно составить понятие об ее огромной важности и ценности.

Все, начиная с языка, бессознательные, автоматические процессы мысли (а имя им — легион) по праву рассматриваются как процессы, сберегающие, накопляющие умственную силу, которая этим путем освобождается для новой, дальнейшей, высшей деятельности.

На этом основана самая возможность прогресса мысли, а за ним и всей психики.

Вот теперь и спросим: существует ли в душе чувствующей своя бессознательная сфера, аналогичная той, которая принадлежит душе мыслящей?

Ученые много спорили о том, есть ли память чувств. Вопрос должен считаться нерешенным. Я думаю, что он поставлен неправильно. Сперва нужно решить, возможно ли бессознательное чувство, как вполне возможна бессознательная мысль. Мне кажется, отрицательный ответ сам собой напрашивается. Ведь чувство с его неизбежной окраской остается чувством только до тех пор, пока оно ощущается, проявляется в сознании. Субъект может неправильно понять свое чувство, может ошибиться в его определении; есть немало сложных и тонких чувств, трудно поддающихся отчетливому отражению в слове, в представлении, в понятии. Но, очевидно, эта трудность определения или ошибка в нем, в свою очередь, красноречиво свидетельствует о сознательности чувства: ведь если бы сложное, трудоопределимое чувство не сознавалось, то не возникал бы и вопрос о нем, не было бы ни трудности, ни ошибки. По моему крайнему разумению, выражение «бессознательное чувство» есть contradictio in adjecto, как черная белизна и т. п., и бессознательной сферы в душе чувствующей нет. Этому, конечно, отнюдь не противоречит сохранение воспоминаний о пережитом и угасшем чувстве, а равно и возможность кажущегося повторения этого чувства. Вы некогда испытали большую радость, вызванную таким-то событием в вашей жизни. Прошли года, эта радость давно потухла, — ее нет у вас; но представления, с нею связанные, воспоминания о событии, ее вызвавшем, о лицах, участвовавших в событии и т. д., конечно, сохраняются в вашей памяти, потому что они — мысль, а не чувство. С этими воспоминаниями могут ассоциироваться новые чувства, отличные от той радости, например, чувство сожаления о том, что она прошла, грусть о счастье, которого уже нет. Если же, вспоминая прошлое, вы живо перенесетесь воображением в ваше тогдашнее душевное состояние и если при этом новые чувства сожаления, грусти и т. д. не придут отравлять приятных воспоминаний, то нечто аналогичное былой радости может прозвучать в вашей душе. Но не трудно видеть, что это не прежнее воскресшее чувство, а новое, только похожее на него, возникшее заново, в силу известных умственных актов (воспоминаний) и того, что в данную минуту ваша чувствующая душа оказалась свободною от других чувств. И, разумеется, новое чувство, принадлежа к одной категории с прежним, далеко не будет, однако, совпадать с ним в силе, интенсивности и в тех оттенках и подробностях, которые и образуют живую индивидуальность чувства. Наша чувствующая душа, по справедливости, может быть сравниваема с тем возом, о котором говорится: что с возу упало, то и пропало. Напротив, душа мыслящая — это такой воз, с которого ничего не может упасть: вся поклажа там хорошо помещена и скрыта в сфере бессознательной. Возьмем другой пример. Литвинов и Ирина5 любили друг друга. Как ни была сильна и страстна эта любовь, она, после известного разрыва (в Москве), с течением времени прошла, потухла. Потом они встретились за границей. Здесь, на первых порах, их чувствующие души были свободны от чувства любви. Но воспоминания о прошлом и жажда счастья (или, лучше сказать, тех острых, страстных, блаженно-мучительных душевных состояний, которые дает любовь) привели к новой любви. Она вспыхнула с новой силой. Но это, в точном психологическом смысле, не прежнее чувство, а новое, только очень похожее на прежнее. Можно два раза заболеть тифом, но новый тиф, несмотря на все сходство с прежним, будет новой болезнью, которой течение и картина не может по всем пунктам совпадать с течением и картиною первой. Когда говорится, что Литвинов и Ирина не переставали любить друг друга и любовь бессознательно сохранялась в их душе, чтобы при новой встрече вспыхнуть с прежней силой, то это только — фигуральное выражение, противоречащее психологической природе чувств. Но когда говорят, что такая-то мысль долго сохранялась и даже работала в бессознательной сфере, чтобы потом проявиться в сознании, то это уже не фигуральное выражение, а вполне точное обозначение факта.

Если бы чувства, нами переживаемые, сохранялись и работали в бессознательной сфере, постоянно переходя в сознание (как это делает мысль), то наша душевная жизнь была бы такой смесью рая и ада, что самая крепкая организация не выдержала бы этого непрерывного сцепления радостей, горестей, обиды, злобы, любви, зависти, ревности, сожалений, угрызений, страхов, отчаяния, надежд и т. д. и т. д. Нет, чувства, раз пережитые и потухшие, не поступают в сферу бессознательного, и такой сферы нет в душе чувствующей. Но в ней есть нечто иное. Это именно — следы пережитого. Испытанное чувство исчезает, но наша психика обогащается новым опытом и становится на будущее время более восприимчивою к данному чувству. Эта восприимчивость, приобретенная рядом опытов, может передаваться наследственным путем и, через несколько поколений, превращается в инстинкт. Смотря по характеру чувства, приобретение восприимчивости к нему может приводить к весьма различным результатам, например, к большей легкости всякого нового появления в душе данного чувства, к привычке иметь его (так можно привыкнуть к тщеславию, к заносчивости, к властолюбию и т. д.) или же к тому, что известное чувство уже не будет проявляться с тою яркостью, как проявлялось оно впервые.

Путем переживания различных чувств наша чувствующая психика обогащается внутренним опытом и усваивает, если можно так выразиться, «чувство-способность», в силу которой ей становятся доступными всевозможные чувства, хорошие и дурные, равно как и различные степени яркости чувств, от тусклых и слабых до так называемых аффектов, то есть сильных и страстных проявлений чувства.

Сравнивать эту чувствоспособность, эту настроенность души, хотя бы она была доведена до степени инстинкта, слепо, автоматически действующего, с ролью и характером бессознательной сферы мысли нельзя без натяжек, и такое сравнение ни к чему не ведет, кроме отрицательного вывода, что эти психологические величины несоизмеримы и даже не могут быть названы гомологами.

Из сказанного явствует, что в психике мыслящей, где есть бессознательная сфера, господствует закон памяти, а в психике чувствующей, где бессознательной сферы нет, властвует закон забвения.

К сказанному прибавим, что чувства, как сознательные по преимуществу процессы психики, скорее тратят, чем сберегают, душевную силу. Жизнь чувства — расход души.

V

Важнейшею характерною особенностью мысли, тесно связанною с ее бессознательными процессами, является ее вечное стремление восходить от единичного, частного, конкретного к общему, обобщенному, отвлеченному.

Уже грамматические категории суть отвлечения. Но важнейшее действие абстракции сосредоточено не в формальных частях слова, а в его материальном (лексическом) содержании: конкретные представления обобщаются либо в типичные образы (это — путь искусства, кроме лирики), либо в отвлеченные понятия (это — путь науки и философии).

Ничего подобного нет в сфере чувств. Чувство всегда конкретно. Нельзя обобщить, скажем, 100 чувств любви в одном чувстве какой-то любви вообще. Только представления (а не чувства) разных сортов любви могут быть сведены к общему понятию (опять-таки не чувству) любви вообще. Излишне пояснять, что чувства, объектом которых служат не конкретные вещи, а общие понятия, идеи (например, любовь к истине), так же конкретны, в смысле чувства, как и все прочие. Чувства всегда резко индивидуальны, то есть каждое из них имеет свою, так сказать, физиономию, свой характер, определенную окраску, такую-то степень силы или яркости и т. д. Оттуда — бесконечное разнообразие чувств той же категории.

И с этой стороны коренное различие между мыслию и чувством может быть сведено к противоположению сбережения и накопления психической силы в обобщающих, отвлеченных процессах мысли — расходованию и разъяснению психической силы в живой деятельности чувств, всегда конкретных, всегда индивидуальных.

Эта противоположность мысли и чувства нагляднее обнаруживается в их крайних выражениях. Существеннейший признак мысли — отвлечение. И чем мысль отвлеченнее, тем она больше мысль; чем она конкретнее, тем ближе подходит она к чувству. В чувственных восприятиях она сливается с последним. Следовательно, чтобы созерцать мысль в ее наиболее ярком выражении, нужно взять самые широкие научные и философские обобщения, где в одном законе или в одной идее сведено к единству огромное количество фактов и их более частных обобщений. Громадное сбережение умственной силы, осуществляемое этим путем, не требует пояснения.

Существеннейший признак чувства — это окраска, придающая ему особый характер, не позволяющий смешать его с другим чувством. Чем ярче окраска чувства, тем оно больше — чувство. Следовательно, чтобы созерцать чувство в его наиболее ярком выражении, нужно взять аффекты и страсти. Что аффекты и страсти представляют собою расходование душевной силы, это не может подлежать сомнению, равно как и то, что, если взять всю совокупность аффектов и страстей за известный период времени, то этот расход окажется огромным. Какие статьи в этом расходе могут быть признаны полезными и производительными, — это уже другой вопрос; но несомненно, что многие страсти и различные аффекты оказываются настоящим расточительством, душевным мотовством, ведущим к банкротству психики.

Так вот, если будем иметь в виду, с одной стороны, высшие процессы обобщающей мысли, научной и философской, а с другой — самые сильные и яркие аффекты и страсти, то коренная противоположность и антагонизм двух душ — мыслящей и чувствующей — выступят отчетливо в нашем сознании. И мы убедимся, что в самом деле эти «две души» плохо ладят между собою и что психика человека, из них слагающаяся, есть психика плохо организованная, неустойчивая, исполненная внутренних противоречий.

Представим себе картину душевной жизни, управляемой интересами отвлеченной мысли, — при минимуме аффектов, при отсутствии страстей, — и мы получим то, что Спиноза, лучший представитель такой жизни, справедливо называл свободою.

Представим себе картину душевной жизни, управляемой аффектами и страстями, — при минимуме умственной деятельности, при отсутствии отвлеченных идей, — и мы получим то, что Спиноза справедливо называл рабством8.

VI

До сих пор мы говорили о чувствах, отвлекаясь от их положительного содержания. Теперь обратимся к этой стороне дела и прежде всего предложим следующую классификацию чувств, основанную на эволюционном критерии: 1) чувства органические (биологические), 2) над-органические, 3) социальные, 4) над-социальные. Вместе с классификацией мы дадим и оценку чувств со стороны их значения в общей экономии психики человеческой. Критерием такой оценки послужит нам понятие о стремлении чувств порабощать душу. Оговорюсь, что не имею возможности исчерпать здесь поставленный вопрос и только постараюсь дать общую схему классификации и отправные точки указанной оценки чувств.

1) Чувства органические (биологические): мышечное, общетелесное (здоровья, нездоровья), голод, жажда, сытость, половое и др. При нормальных условиях, при физическом и душевном здоровье, при обычном удовлетворении соответственных потребностей организма, эти чувства не порабощают души. Только при ненормальных условиях, при отсутствии необходимого удовлетворения потребностей организма, эти чувства вырастают в аффекты, порабощающие мысль, другие чувства, волю. Легче всего — именно у мужчин — получает анормальное развитие половое чувство (и притом развитие, не оправдываемое потребностью). На этом пути возникают излишества и извращения, часто являющиеся симптомами разных психозов. Если это — психоз, — о душевной свободе не может быть и речи. Но и вне психоза это чувство слишком часто (у мужчин) приобретает непропорционально значительное место в общей экономии психики и является началом порабощающим. Женщины в этом отношении гораздо свободнее и, следовательно, совершеннее мужчин.

2) Над-органические чувства. Из них, полагаю, следует признать важнейшим любовь между мужчиной и женщиной, в смысле столь известного состояния влюбленности и идеализированной страсти. Это, бесспорно, одно из порабощающих чувств. Оно, без сомнения, развилось на основе биологического инстинкта размножения и может быть понимаемо как перерожденное и идеализированное половое чувство или как сложная психическая «надстройка» над ним, в которой обращают на себя внимание черты, по-видимому, ничего общего не имеющие с инстинктом размножения и даже противоречащие ему (это — характерная особенность чувств над-органических: на известной высоте развития они становятся «антиподами» соответственных органических чувств). Поэты всех времен (надо отдать им справедливость) сделали очень много для идеализации и облагорожения любви-страсти. В смысле украшения и поэтизации жизни это чувство имеет свою ценность. Но в общем придется сказать, что оно приносит больше зла, чем добра. Вполне уместное и благотворное в юном возрасте, оно простирает свою власть и на старшие поколения («любви все возрасты покорны»)10, где оно — излишне и, как все излишнее, вредно. Известно, что глупостям, совершаемым людьми умными под властью этого чувства, имя — легион. Кроме глупостей, оно приводит и к преступлениям, несчастьям всякого рода, самоубийствам. Едва ли можно сомневаться в том, что в будущем оно под-, вергнется значительным изменениям в своем составе, характере и силе и потеряет ту власть и популярность, какими оно пользуется до сих пор. Уже одно уравнение женщин с мужчинами на почве общего труда и развития внесет коренные изменения в порядке любовных чувств, подогреваемых, как известно, различием вторичных половых признаков, — а эти признаки в известной мере уравняются в общем царстве труда и мысли. Женщина будущего, равноправный товарищ мужчины на всех поприщах общественной деятельности, потеряет те утрированные и условно красивые черты так называемой «женственности», которые ни с физической, ни с духовной стороны не могут считаться положительным приобретением цивилизации.