Гоголь

Front matter

Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-критические работы. В 2-х т.

Т. 1. Статьи по теории литературы; Гоголь; Пушкин; Тургенев; Чехов

М.: «Художественная литература», 1989.

I

Николай Васильевич Гоголь-Яновский происходил из старинной украинской фамилии. Его отец, Василий Афанасьевич (род. в 1780 г.), женился в 1808 году на Марии Ивановне Косяровской, дочери харьковского губернского почтмейстера. Их первенец, будущий великий писатель, родился в М. Сорочинцах (Полтавск. губ.) 19 марта 1809 года1. До десяти лет он учился дома (в деревне), а после того, в 1819 году, его поместили, вместе с младшим братом Иваном, у учителя Спасского, в Полтаве; братья готовились к поступлению в гимназию. В 1820 году был открыт в Нежине лицей высших наук кн. Безбородко, при лицее была и гимназия, куда Гоголь и поступил в 1821 году. В 1828 году он окончил курс (гимназии и высших наук), не давший ему сколько-нибудь серьезных знаний. В декабре (того же года), запасшись рекомендациями, он отправился в Петербург искать службы.

С января 1829 года начинается петербургский период жизни Гоголя, продолжавшийся до июня 1836 года, когда Гоголь уехал за границу. За эти 7 лет Гоголь успел написать почти все свои произведения и стяжать славу первоклассного писателя. Но, отправляясь в Петербург, он мечтал не о такой карьере: ему казалось, что ему предстоит другое поприще — на государственной службе, где его ожидают какие-то великие подвиги на пользу России. В чем будут состоять эти подвиги, он, конечно, не знал, но он был твердо уверен в своем великом призвании и не сомневался в том, что очень скоро определится та деятельность, для которой он предназначен. А между тем какой-то инстинкт толкал его в сторону литературы. Он привез в Петербург свой первый опыт, начатый еще в Нежине и оконченный осенью 1828 года. Это была идиллия в стихах «Ганц Кюхельгартен».

В настоящее время уже не может быть сомнения в том, что в этой «идиллии» Гоголь воспроизвел свои личные чувства и настроения. «В ней, — говорит Н. А. Котляревский, — бесспорно, были самые свежие воспоминания и намеки на собственные думы и впечатления, что, между прочим, подтверждается сходством некоторых строф этой идиллии с письмами Гоголя последних лет его лицейской жизни». Как в то время, так и позже (не будет ошибкою сказать: всю жизнь) Гоголь периодически испытывал непреодолимое стремление — бежать, вырваться из привычной обстановки, подняться с насиженного места и пуститься вдаль, чтобы скитаться по свету и изведать новых впечатлений. В таких случаях нам невольно вспоминаются вещие слова из XI главы 1-й части «Мертвых душ»: «Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога! И как чудна она сама, эта дорога!..»

Герой идиллии, Ганц Кюхельгартен, счастливый жених прелестной Луизы, дочери старого пастора, бежит от своего счастья, бросает невесту, покидает мирную жизнь патриархального немецкого городка, влекомый неудержимым стремлением вдаль. Он отправляется странствовать. Его манят чудеса природы и искусства; он стремится посетить Элладу и унестись мечтою в ее славное прошлое. Через два года он возвращается разочарованный в своих стремлениях и силах. Он состарился душой, убедившись в том, что тот, кто не призван к великому поприщу, должен спокойно сидеть на месте, довольствуясь скромной долей и тихим счастьем. Он успокоился, отказался от романтических грез и нашел свое счастье в браке с Луизой… Такова история Ганца. Но не такова будет история Гоголя: вечный странник, вечный искатель «великого поприща», которое ему предопределено, он проживет свою жизнь «бессемейным путником», не помышляя о тихом счастье, об уюте мирного безвестного существования…

Вскоре по приезде в Петербург Гоголь издал этот юношеский опыт под псевдонимом Алова. Неблагоприятные отзывы критики (Полевого, в № 12 «Московского телеграфа» 1829 г. и критика «Северной пчелы», № 87 того же года) задели за живое самолюбивого автора. Гоголь отобрал из книжных магазинов все экземпляры и сжег их.

Он сжег «идиллию», но страсть, воспроизведенная в сожженных стихах, овладела им с новой силой: его потянуло вдаль. А кстати подвернулись и деньги, присланные ему матерью для взноса в опекунский совет. Он решает истратить их на путешествие и пишет матери, что иначе поступить не мог, что неудачи (в поисках за местом) и внезапно возгоревшаяся любовь заставили его «бежать от самого себя» и, наконец, что во всем этом явно сказывается перст провидения… Неудачи, о которых он говорит, едва ли могли побудить его к бегству «от самого себя». Неудача с «идиллией» (о чем он умалчивает) также не была достаточным основанием для бегства. Что же касается любви, то, как это дознано, он просто выдумал ее: никакой любви не было. Здесь впервые мы встречаемся с одною из тех выдумок, каких немало находят в письмах Гоголя…3

Итак, он вдруг бросил все и уехал. Он отправился морем и 1 августа (1829 г.) был уже в Любеке, откуда опять пишет матери, приводя уже новую причину отъезда: он был болен, на лице и на руках обнаружилась сыпь, доктора посоветовали ему «пользоваться водами» в Травемюнде, в 18 верстах от Любека. Позже его приятель А. С. Данилевский, с которым он жил в Петербурге в одной квартире, сообщил, что никакой сыпи у Гоголя не было и что он поехал тогда вовсе не лечиться, а думал совсем покинуть Россию и уехать в Америку. Тем не менее беглец все-таки побывал в Травемюнде, откуда через три дня вернулся в Любек. Из Любека он поехал в Гамбург, а оттуда направился в обратный путь — в Петербург — опять искать места и пробовать свои силы на литературном поприще. Всего пропутешествовал он три месяца. Страсть к странствованиям на сей раз была временно удовлетворена: Гоголь вернулся освеженным…

Хлопоты по приисканию места возобновились, и в следующем, 1830 году Гоголь поступает на службу в министерство уделов. Литературные занятия идут своим порядком. В «Отечественных записках» (Свиньина) он помещает первый опыт «малороссийской повести» — «Басаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала» (февраль и март 1830 г.), без подписи. В альманахе «Северные цветы» он печатает отрывки из исторического романа, в «Литературной газете» — главу из повести «Учитель», статью «Несколько мыслей о преподавании детям географии», статью «Женщина» (1831). С тем вместе завязываются у него связи с литературными кругами. Плетнев знакомит его с Пушкиным и Жуковским и покровительствует ему на педагогическом поприще (в том же 1831 г. Гоголь оставляет службу в министерстве уделов и получает место преподавателя истории в Патриотическом институте). Летом 1831 года вышла в свет отдельным изданием 1-я часть «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Незадолго перед тем знакомство Гоголя с Пушкиным уже перешло в интимные, дружеские отношения. Пушкин сразу оценил дарование Гоголя и полюбил его как новую надежду русской литературы, как ее будущую славу. Великий поэт не упускал случая, где только можно было, помочь начинающему писателю, ободрить, поощрить самолюбивого и застенчивого «хохла». Он же вместе с Жуковским в том же 1831 году ввели Гоголя в дом А. О. Россет (потом по мужу Смирновой), где собирался интимный кружок писателей и цвет мыслящего общества. Известные «Записки» гостеприимной хозяйки («Записки А. О. Смирновой», издание редакции «Северный вестник». С.-Петербург, 1895), так долго лежавшие под спудом и обнародованные лишь в 90-х годах, дают нам наглядное представление о беседах и спорах, какие велись в этом кружке, где первые роли были распределены между Пушкиным, Жуковским, кн. Вяземским, А. И. Тургеневым и др.

Для Гоголя это была настоящая школа. И это был лучший, счастливейший период его жизни, когда развитие его гениального дарования шло вперед гигантскими шагами и столь же быстро росла его слава и когда в общении с лучшими умами тогдашнего Петербурга, и прежде всего с Пушкиным, он имел возможность отвлечься от вечного самоуглубления, обогатить свою мысль новыми идеями, набраться новых, освежающих впечатлений и, наконец, просто пополнить пробелы своего образования.

А. О. Россет уже слышала о Гоголе. Он интересовал ее и как писатель и как «хохол». Александра Осиповна была уроженкой Малороссии и сохранила привязанность к своей родине. «Я непременно хочу видеть этого упрямого хохла, поговорить с ним об Украине, обо всем, что мне так дорого. Я просила Плетнева сказать ему, что я также — хохлачка… („Записки“, ч. I, с. 41), — пишет она и вскоре заносит в дневник, что наконец-то Сверчок и Бычок, мои два арзамасские зверя, привели ко мне Гоголя-Яновского…» (41).

В марте 1832 года вышла 2-я часть «Вечеров на хуторе». Летом того же года Гоголь предпринял поездку в Малороссию. Проездом в Москве он познакомился с Погодиным, С. Т. Аксаковым и знаменитым актером М. С. Щепкиным. С этими лицами он сохранил дружеские связи до конца жизни. Вернувшись в Петербург осенью, Гоголь принялся за обработку задуманных им новых произведений, продолжая в то же время свою преподавательскую деятельность в Патриотическом институте. Он набрасывает план большого исторического и географического труда под заглавием «Земля и люди» и в то же время испытывает свой силы в области комедии. Задуманная пьеса называлась «Владимир 3-й степени». Но, по-видимому, Гоголь не довел эту работу до конца и уничтожил написанное. Остались отрывки, которые он назвал «лоскутками истраченной пьесы» и которые потом, в переработанном виде, были изданы под заглавием: «Тяжба», «Утро делового человека», «Лакейская».

В течение 1833—1834 годов Гоголь написал ряд замечательных произведений, в которых открылись новые стороны его дарования. Это были: «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Старосветские помещики», «Тарас Бульба», «Вий». В 1835 году они вышли в свет в сборнике «Миргород» (в двух частях). Этот сборник окончательно упрочил репутацию Гоголя. Погодин писал (в «Московском наблюдателе»), что «на горизонте русской словесности восходит новое светило»5. Смирнова заносит в свой дневник: «Гоголь приходил читать „Миргород“. Над Пульхерией Ивановной плакали…» («Записки», I, 51). Несколько позже (в 1836 г.) Пушкин, по поводу 2-го издания «Вечеров на хуторе», писал в «Современнике»: «…с жадностью все прочли и „Старосветских помещиков“, эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления, и „Тараса Бульбу“, коего начало достойно Вальтера Скотта. Гоголь идет еще вперед…»6 Почти одновременно с «Миргородом» вышли и «Арабески», сборник различных статей Гоголя («Скульптура, живопись и музыка», «О средних веках», «О преподавании всеобщей истории», «Несколько слов о Пушкине», «Об архитектуре нынешнего времени» и некоторые другие), к которым автор присоединил два художественных произведения огромной ценности: «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего». В вышеупомянутой рецензии Пушкин говорит, между прочим, что после «Вечеров на хуторе» Гоголь «непрестанно развивался и совершенствовался. Он издал „Арабески“, где находится его „Невский проспект“, — самое полное из его произведений…»7

В 1834 году Гоголь занял кафедру всеобщей истории в Петербургском университете. Как известно, его профессорская деятельность оказалась очень неудачной. Он не имел надлежащей подготовки, и даже студенты скоро заметили, что он просто не знает своего «предмета». Интересовался он по преимуществу средними веками и историей Малороссии и в этих областях успел приобресть некоторую эрудицию. Мнение С. А. Венгерова, что Гоголь все-таки был по тому времени профессор не хуже многих, заслуживает внимания8. Его вступительная лекция (1834) «О средних веках» (напечатанная в сентябрьской книге «Журнала министерства народного просвещения» того же года и потом перепечатанная в «Арабесках») во всяком случае произведение незаурядное. Отзыв Никитенки о профессорской деятельности Гоголя, занесенный в его «Дневник» под 21 февраля 1835 года, слишком суров, хотя и заключает в себе много верного. Здесь же Никитенко отмечает известную черту в характере Гоголя: его необычайное самомнение и горделивое самочувствие. «Что же вышло? — пишет Никитенко. — „Синица явилась зажечь море“ — и только. Гоголь так дурно читает лекции в университете, что сделался посмешищем для студентов. Начальство боится, чтобы они не выкинули над ним какой-нибудь шалости… Попечитель призвал его к себе и очень ласково объявил ему о неприятной молве, распространившейся о его лекциях. На минуту гордость его уступила место горькому сознанию своей неопытности и бессилия. Он был у меня и признался, что для университетских чтений надо больше опытности… Хотя после замечания попечителя он должен был переменить свой надменный тон с ректором, деканом и прочими членами университета, но в кругу „своих“ он все тот же всезнающий, глубокомысленный, гениальный Гоголь, каким был до сих пор…» (Никитенко А. В. Записки и дневник, изд. 2-е, 1904. С.-Петербург, т. I, с. 263—264)9.

Сохранились и другие — столь же неблагоприятные — свидетельства о профессуре Гоголя, в том числе и воспоминания И. С. Тургенева, который был тогда студентом Петербургского университета и слушал лекции Гоголя. Но есть одно свидетельство и в пользу Гоголя-профессора, относящееся к его вступительной лекции. Один из его слушателей, Иваницкий, вспоминает, что Гоголь очень волновался и робел в начале этой лекции, но «мысль, высказываемая им, развивалась совершенно логически и в самых блестящих формах… Не знаю, прошло ли и пять минут, как уже Гоголь овладел совершенно вниманием слушателей. Невозможно было спокойно следить за его мыслью, которая летела и преломлялась, как молния, освещая беспрестанно картину за картиной в этом мраке средневековой истории…» Иваницкий утверждает, что Гоголь выучил всю лекцию наизусть.

Нет сомнения, что современники (в том числе и Белинский) не оценили по достоинству статей Гоголя по истории и по искусству10. А между тем они выгодно отличались отсутствием школьной схоластики и самостоятельностью, а порою и глубиной мысли. Никитенко порицает самый слог Гоголя в этих статьях, находя его напыщенным и риторичным. Они действительно написаны в приподнятом тоне, но их стиль нельзя не назвать блестящим.

Заняться серьезно наукой и сделаться хорошим профессором помешало Гоголю, во-первых, сознание, что он сделал ошибку, взявшись не за свое дело, а во-вторых, внушение его художнического гения, отвлекавшего его мысль совсем в другую сторону. Художественная работа продолжалась почти непрерывно. В течение тех же годов (1832—1836) он задумал и частью написал ряд повестей, в числе которых мы находим такую первостепенную вещь, как «Шинель», и такое, в своем роде значительное, при всех недостатках, произведение, как «Портрет» (в первой редакции). Кроме этих вещей, он написал рассказы «Нос» и «Коляска». Правда, повесть «Шинель» была только задумана в 1834 году (написана позже, в 1839—1841 гг.); «Портрет» подвергся впоследствии радикальной переделке. Но эти темы уже занимали его ум, отвлекая от университетских лекций, к которым он охладел. Кроме повестей, он работает в это время и над пьесами. В 1835 году написана «Женитьба», и в том же году принимается он за «Ревизора» — на сюжет, сообщенный ему Пушкиным. В 1836 году (в январе) Гоголь уже читает «Ревизора» у Жуковского, потом у Смирновой в присутствии великого князя Михаила Павловича, и Смирнова уже старается, при содействии Жуковского и Пушкина, провести пьесу на сцену через дворец: император Николай Павлович, благодаря стараниям Смирновой, заинтересовался комедией и ее автором. «Ревизор» очень понравился императору, и он приказал, минуя цензуру, поставить пьесу.

Но перечисленными произведениями не ограничивалась литературная деятельность Гоголя в рассматриваемую эпоху: в том же 1835 году он принимается за величайшее свое произведение — за «Мертвые души», сюжет которых также дан был ему Пушкиным. В 1836 году первые главы уже написаны, и Гоголь читает их у Смирновой в присутствии Пушкина, Жуковского и др.

Такова была, можно смело сказать, гигантская художественная работа, совершенная "Гоголем в первой половине 30-х годов. Немудрено, что для профессорской деятельности не оставалось ни времени, ни сил. В конце 1835 года Гоголь подает в отставку. В письме к Погодину (в декабре 1835 г.) он говорит: «Я расплевался с университетом, и через месяц — опять беззаботный казак. Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожую с нее…» Это одна из тех выходок Гоголя, которые отзывались своего рода «хлестаковщиной». Но то, что говорит он дальше, дышит глубокой правдой и оправдывается его гениальною работою художника: «…в эти полтора года — годы моего бесславия, потому что общее мнение говорит, что я не за свое дело взялся, — я много вынес оттуда и прибавил в сокровищницу души. Уже не детские мысли, не ограниченный прежний круг моих сведений, но высокие, исполненные истины и ужасающего величия мысли волновали меня…»11 Очень гордо и очень нескромно звучат эти слова, но они говорят правду, ибо для создания таких вещей, как «Портрет», «Шинель», «Ревизор» и «Мертвые души», нужно было иметь в запасе много глубоких и скорбных дум, нужно было обладать гениальною интуициею поэта.

Постановка «Ревизора» (19 апреля 1836 г.) была в одно и то же время и триумфом Гоголя и принесла ему великие огорчения. Лучшая часть общества придавала пьесе значение крупного общественного события. Никитенко, недолюбливавший Гоголя, признает, что «Гоголь действительно сделал важное дело. Впечатление, произведенное его комедиен, много прибавляет к тем впечатлениям, которые накопляются в умах от существующего у нас порядка вещей» («Записки и дневник», под 28 апреля 1836 г.)12. Отсталая часть общества и литературная клика, враждебная Гоголю (Сенковский, Булгарин, частью Полевой и др.)., резко порицали пьесу и осыпали ее автора упреками или бранью. Никитенко сообщает, что граф Канкрин после первого представления выразился так: «Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу», — и что "«многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так серьезно порицается» («Записки и дневник», там же)13. Общество раскололось, пошли споры, поднялся шум, — и все это произвело на болезненно-чуткую натуру Гоголя самое удручающее впечатление. Когда шли хлопоты о постановке пьесы в Москве, Гоголь писал артисту Щепкину (23 апреля 1836 г.): «Делайте, что хотите, с моей пьесою, но я не стану хлопотать о ней. Мне она сама надоела так же, как и хлопоты о ней. Действие, произведенное ею, было большое и шумное. Все против меня… бранят и ходят на пьесу: на четвертое представление нельзя достать билетов. Если бы не высокое заступничество государя, пьеса моя не была бы ни за что на сцене»14.

Им опять, как некогда в 1829 году, овладело стихийное стремление бежать. Уже в мае 1836 года он делает приготовления к отъезду за границу, о чем и извещает свою мать и друзей (Погодина, С. Т. Аксакова и др.). Наконец 6 июня того же года он, вместе с Данилевским, двинулся в путь…

Петербургский период жизни и творчества Гоголя окончился, и начался первый заграничный период, длившийся, с перерывами, до 1841 года, когда Гоголь приехал в Россию для хлопот по изданию первой части «Мертвых душ». Эти годы (1836—1841) заграничных скитаний почти целиком пошли на обработку великой поэмы в тех ее частях, которые были написаны, раньше, и на ее продолжение (окончание первой части и писание второй). Об этой работе Гоголя над «Мертвыми душами» и об его настроениях, сопровождавших работу, мы будем говорить в главе III. Здесь отмечу только важнейшие события этой эпохи в жизни Гоголя. В ряду этих событий первое место должно быть отведено смерти Пушкина, известие о которой произвело на Гоголя ошеломляющее впечатление, что он и выразил « своих письмах к Погодину и Плетневу (выдержки будут приведены в главах II и III). Вторым событием, оказавшим немалое влияние на внутренний мир Гоголя, была смерть его молодого друга Иоеифа Виельгорского. Это был юноша, подававший большие надежды и очаровывавший всех прекрасными качествами души. Он умер от чахотки 1 июля 1839 года. Гоголь, познакомившийся с ним всего полгода тому назад, всей душой привязался к юноше. В его письмах того времени встречаются восторженные отзывы о Виельгорском. У постели умирающего он „проводил бессонные ночи“, он „живет его умирающими днями“, „ловит минуты его“ (так выражался он в письме к М. П. Балабиной, от 30 мая 1839 г.)15. „Клянусь, непостижимо странная судьба всего хорошего у нас в России! Едва только успеет показаться — и тот же час смерть! безжалостная, неумолимая смерть“, — пишет он Балабиной. На такую натуру, как Гоголь, смерть молодого Виельгорского, умиравшего на его руках, должна была произвести исключительно сильное впечатление. Чего только не передумал, каких скорбных чувств не пережил у постели умирающего юноши этот человек, наделенный необычайною чуткостью и болезненною раздражительностью нервной и психической организации! Об этих думах и чувствах, возвышавшихся до мировой скорби, до философского пессимизма и близких к религиозному ропоту, мы можем судить по тем местам из писем, где идет речь о смерти Виельгорского, и по отрывку „Ночи на вилле“, воспроизводящему в задушевной лирической форме смерть юноши и все, что пережил поэт у его смертного одра.

Большое значение в творчестве Гоголя, бесспорно, имело его пребывание в Италии, в особенности в Риме. Известно, как очарован был Гоголь природою, климатом, историческими памятниками, искусством и всеми вообще впечатлениями Италии. Только здесь мог он отвлечься от всех гнетущих впечатлений; только здесь, в Вечном городе, освобождалась душа поэта от ипохондрических и мизантропических настроений, которым она была так подвержена; только здесь мог он сосредоточиться на своей художественной работе. Здесь-то и закончил он обработку I части „Мертвых душ“. Гениальная поэма так тесно связана с Римом, что исследователю порой навязывается парадоксальная мысль, что если бы Гоголь не мог попасть в Рим, мы не имели бы поэмы о похождениях Павла Ивановича Чичикова в ее законченной форме…

„Страсть к Италии, — справедливо говорит Н. А. Котляревский, — была в нем (в Гоголе) страстью и южанина, и эстетика, и романтика, и любил он в этой Италии не только ее самое, но и свою мечту, как любят все истинно влюбленные“ („Н. В. Гоголь“, с. 296). Выдержки из писем, в которых он изливает эту любовь, будут приведены в гл. III. Здесь ограничусь одной цитатой (из письма 1837 года): „Душенька моя! моя красавица Италия! Никто ее в мире не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось.., О, если бы взглянули только на это ослепляющее небо, все тонущее в сиянии! Все прекрасно под этим небом; что ни развалина, то и картина; на человеке какой-то сверкающий колорит; строение, дерево, дело природы, дело искусства — все, кажется, дышит и говорит под этим небом…“16

Памятником итальянских и, в частности, римских впечатлений явилась повесть „Рим“ („Анунциата“), оставшаяся, впрочем, неоконченной.

Кроме постоянной работы над „Мертвыми душами“, Гоголь трудился, живя за границей, также над переработкою и отделкою некоторых прежних произведений. Так, он переделал повесть „Портрет“ (1837 и 1841 г.), „Тараса Бульбу“ (в 1838 г., окончил в 1842 г.).

В 1839 году Гоголю пришлось приехать по разным делам в Россию, где он пробыл от конца сентября 1839 года до конца мая 1840 года, когда он опять двинулся за границу. Прожив некоторое время в Вене, потом в Венеции, он 25 сентября (1840 г.) прибыл в Рим. Здесь он отдохнул душой от всего пережитого в отечестве…

I часть „Мертвых душ“ была уже почти окончена, и в 1840 году он читал ее в Москве у Аксаковых.

В следующем (1841) году, осенью, Гоголь опять приехал в Россию и на этот раз привез уже совсем готовую и переписанную для цензуры рукопись первой части поэмы. В Москве он представил ее в цензурный комитет, но, опасаясь затруднений, взял ее назад, чтобы отослать ее в Петербург — „с оказией“. Драгоценную рукопись повез в Петербург не кто иной, как В. Г. Белинский с письмом к Смирновой и кн. В. Ф. Одоевскому (в начале января 1842 г.). Благодаря хлопотам петербургских друзей и энергичному образу действий цензора Никитенка рукопись была разрешена к печати (9 марта 1842 г.). Книга вышла в свет 23 мая 1842 года. Посетив Петербург на короткое время, Гоголь выезжает за границу в начале июня (1842 г.). В начале октября он был уже в Риме.

Появление „Мертвых душ“ было событием первостепенное важности. Отрицательные стороны „русского человека“ предстали перед сознанием мыслящей части общества воплощенным» в яркие, глубоко жизненные типы. Знаменитый гоголевский смех, в- котором и раньше уже звучали ноты глубокой скорби, теперь, в великой поэме, стал тем «высоким восторженным смехом», который «достоин стать рядом с высоким лирическим движением» («Мертвые души», гл. VII). И это хорошо поняли лучшие люди эпохи, для которых «Мертвые души» были великою книгою скорби и горьких дум об уродствах русской действительности, об искажении, как говорил Гоголь, «природы русского человека», о «пугающем отсутствии света». Еще Пушкин, прослушав первые главы поэмы, вынес это тяжелое впечатление, вылившееся у него в восклицаний: «Боже, как грустна наша Россия!» В окончательной обработке картина вышла не столь безнадежной: знаменитые «лирические места» внесли в нее некоторый просвет, как бы символизируя головокружительно быстрый исторический рост России, позволяющий надеяться, что она, раньше или позже, выйдет на свет Божий из трясины безвременья, в которой она, казалось, увязла. И вот что писал в своем «Дневнике» А. И. Герцен под свежим впечатлением только что прочитанной поэмы: «Мертвые души» Гоголя — удивительная книга, горький упрек современной России, но небезнадежный. Там, где взгляд может проникнуть сквозь туман нечистых, навозных испарений, там он видит удалую, полную силы национальность. Портреты его удивительно хороши, жизнь сохранена во всей полноте; не- типы отвлеченные, а добрые люди, которых каждый из нас видел сто раз. Грустно в мире Чичикова — так, как грустно нам в самом деле; и там, и тут одно утешение в вере и уповании на будущее. Но веру эту отрицать нельзя, и она не просто романтическое упование ins Blaue, а имеет реалистическую основу, — кровь как-то хорошо обращается у русского в груди…" («Дневник» под 11 июня 1842 г.)18.

Такие «утешения» и «упования» действительно подсказывала великая поэма. Достаточно вспомнить «лирическое место» в конце первой части: «…И какой же русский не люобит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: „черт побери все!“, его ли душе не любить её?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая, неугомонная тройка, несешься?.. Русь, куда же несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик… летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». И шевелились в душе чутких читателей те упования на будущее, в которых русский человек так легко находит утешение всех скорбен прошлого и настоящего, — итак хотелось верить, бешеная тройка вылетит из трясины, из мрака, — и так же легко забывалось, что сидит-то в бричке все тот же Павел Иванович Чичиков…

Забывали об этом те славянофилы, которые видели в поэме «апофеоз Руси». К. С. Аксаков, восторженный поклонник Гоголя, издал брошюру19, в которой он развивал ту мысль, что «Мертвые души» — национальная русская эпопея, род «Илиады» и «Одиссеи», а Гоголь — русский Гомер. Другие бoльшeю частио также славянофилы), выдвигая вперед сатирическую сторону «поэмы», видели в ней не «апофеоз», а, напротив, — «анафему Руси». В московских кружках шли на эту тему оживленные споры. Герцен, принимавший в них деятельное участие, записал в «Дневнике»: «Видеть апофеозу — смешно, видеть одну анафему — несправедливо. Есть слова примирения, есть предчувствия и надежды будущего, полного и торжественного, но это не мешает настоящему отражаться во всей отвратительной действительности…» («Дневник» под 29 июля 1842 г.). В поэме нет никакой «анафемы», а есть едкая сатира и глубокая скорбь. В ней нет «апофеоза», но есть бодрящий, освежающий лиризм: «…с каждым шагом, — пишет Герцен (там же), — вязнете, тонете глубже, лирическое место вдруг оживит, осветит и сейчас заменяется опять картиной, напоминающей еще яснее, в каком рве ада находимся…» «Мертвые души» — поэма, глубоко выстраданная. Мертвые души? Это заглавие само носит в себе что-то наводящее ужас. И иначе он не мог назвать, неревизские — мертвые души, а все эти Ноздревы, Маниловы и tutti quanti — вот мертвые души, и мы их встречаем на каждом шагу…"20

Поэма вызвала оживленные толки и в обществе, и в литературе. Появились статьи Белинского, Шевырева, Плетнева и др. Рядом с восторженными похвалами выражалось и порицание. Не говоря уже о давнишних недоброжелателях Гоголя (Булгарин, Сенковский и др.), придиравшихся к мелочам и старавшихся свести сатиру Гоголя на шарж и карикатуру, многие читатели, а также писатели не могли сразу уяснить себе глубокого общественного смысла поэмы и высокого художественного значения типов, в ней выведенных. Вот почему особливо полезны были те статьи, в которых все это разъяснялось и которые, так сказать, подготовляли читателя к пониманию поэмы. Такое воспитательное значение могли иметь статьи разных, лиц, а также частые ссылки на поэму и ее героев в статьях Белинского, который, однако, не дал обстоятельного разбора «Мертвых душ»21. В воспоминаниях П. В. Анненкова говорится, что различные вопросы и споры, какие гогда занимали великого критика, «не могли заслонить ни на минуту перед Белинским чисто русского вопроса, который тогда целиком сосредоточивался у него на одном имени Гоголя и на его романе „Мертвые души…“. Он не уставал указывать… почему являются на Руси типы такого безобразия, какие выведены в поэме; почему могут совершаться на Руси такие невероятные события, какие в ней рассказаны; почему могут существовать на Руси, не приводя никого в ужас, такие речи, мнения, взгляды, какие переданы в ней. Белинский думал, что добросовестный ответ на вопрос может сделаться для человека, добывшего его, программой деятельности на остальную жизнь и, особенно, положить прочную основу для его образа мыслей и для правильного суждения о себе и других…» (Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки, III, с. 103)22.

Уже отсюда видно, какое огромное общественное значение имела сатира Гоголя. После появления «Мертвых душ» он становится настоящим «властителем дум» мыслящей и передовой части общества, и на него обращены «полные ожидания очи» («Мертвые души», гл. XI). Лет пять спустя, в известном письме к Гоголю, где Белинский излил все свое негодование по поводу ретроградных мнений Гоголя, высказанных в его книге «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), великий критик, вспоминая недавнее прошлое, в следующих словах выразил свое отношение к великому поэту-сатирику: «Да, я любил вас со всею страстью, как человек, кровью связанный со своею страною, может любить ее надежду, честь и славу, одного из великих вождей ее на пути сознания, развития и прогресса…»23

II

Между тем как раз в эту эпоху владычества Гоголя над умами и сердцами лучших людей России (1842—1847) в душе великого писателя творилось что-то недоброе: там сгущались мрачные настроения, в которых заметно выступали черты ипохондрии и мизантропии. Гоголь хворал физически и мучился припадками какой-то психической угнетенности. Он преувеличивал свои недуги и свои моральные недостатки. Он подозревал в себе болезни, которых не было, и каялся в прегрешениях не только действительных, но и воображаемых. По временам ему казалось, что вся его литературная деятельность ничтожна или даже вредна, что он призван к чему-то другому. Иной раз навязывалась ему мысль, что он потерял свой талант. Но всего более овладевали им покаянные настроения, страх смерти и загробных возмездий. Он каялся и молился…

Углубляясь в свой внутренний мир, он вскоре обрел новое дело, которое он назвал своим «душевным делом»: он стремился очиститься от всякой скверны, воспитать в себе высокую моральную личность, выработать какой-то высшего порядка душевный строй, — и ему казалось, что, только исполнив эту задачу, он будет в состоянии довести до конца свое великое творение — «Мертвые души», в дальнейших частях которого он изобразит «хорошие стороны» русского человека и вместе с тем укажет Руси верный путь к совершенствованию, к нравственному возрождению, к свету и к правде…

Смирение и самоуничижение кающегося «грешника» и христианина, стремящегося к праведной жизни по Евангелию, совмещались у него с гордынею пророка, призванного проповедовать «слово истины» и направить Россию Чичиковых, Собакевичей и Ноздревых на путь спасения…

Он пишет нравоучительные и душеспасительные письма Аксакову (С. Т.), Языкову, Смирновой, Данилевскому и многим другим, где говорит о своем «душевном деле» и преподает советы, как очиститься, как молиться… В чиеле рекомендуемых средств есть такое: «Дайте мне слово во все продолжение первой недели великого поста… читать мое письмо, перечитывая всякий день по одному разу и входя в точный смысл его, который не может быть доступен с первого разу…» (письмо к матери от 1 октября 1843 г.)24. Своему товарищу и приятелю А. С. Данилевскому он пишет (1844 г.): «Счастье на земле начинается только тогда для человека, когда он, позабыв о себе, начинает жить для других…»25 Он считает своим долгом и даже правом вмешиваться в чужую жизнь, наставлять людей на путь истины. Он уверен, что ему свыше ниспослан необыкновенный дар «слышать душу»: он читает в душе человеческой, как по писаному, и поэтому может открыть всякому человеку правду о нем самом, обнаружить скрытые помыслы и тайные движения души, каких сам человек не подозревает в себе… «Сам бог вложил в душу мою прекрасное чутье слышать душу, источник многих моих радостей и наслаждений», — пишет он Смирновой (16 мая 1844 г.)26. Этот дар действительно был у него: иначе он не был бы великим поэтом. Но он думал, что этот дар послан ему не столько для художественного творчества, сколько для предстоящей ему деятельности «учителя», моралиста и религиозного исповедника.