Дворянство и освобождение крестьян

Дворянство и освобождение крестьян

Крепостной вопрос разрешен, и разрешением его почти все остались недовольны. Крестьянин тужит, что ему еще два года придется работать на барина или платить прежний, может быть, тяжелый оброк; ему жаль земли, которая отрежется из его поля на барина; его берет раздумье над тяжелой повинностью, которая останется на нем по уставной грамоте [1]. Многого, что ожидает его впереди, он еще не разобрал хорошенько, но то, что он понял, вовсе не отвечает его ожиданиям и надеждам. Дворяне тоже недовольны и, может быть, еще более чем крепостные. Повинности их бывших подданных урезаны, часть земли будто перестала им принадлежать, издельная работа тоже значительно умалена против действительности. Чем заменить ее? Наемные работники страшно дороги, да и хорошо еще, когда их можно нанять хотя бы за высокую плату, а то местами и их никак нельзя добыть. Чтобы поставить хозяйство на новую ногу, нужны деньги, нужно много денег, а их нет и занять не у кого. Притом как-то неловко, тяжело и почти унизительно чувствовать себя на каждом шагу связанным законом и юридическими условиями в том самом имении, где до сих пор жилось так свободно, почти без всяких ограничений, полным хозяином. Мы убеждены в том, что все эти и подобные им неприятные впечатления только что начавшейся реформы мало-помалу рассеются, что недоумения и частные неудобства, которые по ее поводу возникли и будут еще возникать, постепенно разъяснятся и уладятся. Помещики и крестьяне понемногу привыкнут к новому порядку дел, присмотрятся к тому, что им кажется теперь диким, и увидят полезные и выгодные стороны реформы, заслоняемые пока новостью дела, чрезмерными ожиданиями и чрезмерными опасениями. Временные потери помещиков, где оные и будут, уравновесятся впоследствии прибылями и тоже забудутся. Частные случаи безвозвратных потерь и совершенного разорения, конечно, представятся и между помещиками, и между крестьянами; но они неизбежны при всяком коренном общественном перевороте, встречаются даже в самое спокойное время, при обыкновенном ходе дел и, следовательно, не идут в счет. В конце концов, освобождение крестьян окажется через несколько лет не таким страшным, как казалось с первого взгляда, на другой день после обнародования манифеста.

Многие, пожалуй, и готовы с этим согласиться. Лучшая, образованнейшая часть дворянства досадует, собственно, не за освобождение крестьян, с необходимостью которого уже свыклась, не за надел их землею, которую и до сих пор крестьяне пользовались на самом деле, не за материальные пожертвования, которые дворянство всегда приносило и теперь приносит на общую пользу. Настоящая причина горечи и негодования гораздо глубже. Дворянство не может примириться с мыслью, что правительство освободило крестьян, как ему хотелось, а не как хотели дворяне, что дворянство даже не было порядочно выслушано; что правительство не сочло нужным объясниться перед ним, почему освобождает крестьян так, а не иначе, почему отвергло его предложения. Роль первого сословия Империи в деле такой важности вышла жалкая и унизительная. Правительство его успокаивало, спрашивало мнения, заставляло работать и потом решило помимо него, соображаясь с его желаниями, когда хотело и насколько хотело. Дворянство видит в этом обман, оскорбление, нестерпимый произвол и насилие, и вот что его глубоко возмущает. Оттого с каким-то злорадством смотрит оно на все ошибки и промахи правительства по крепостному вопросу, придавая им размеры и значение, которых они, если смотреть на дело спокойно и хладнокровно, на самом деле, может быть, и не имеют.

К чувству глубокого оскорбления присоединяется еще и тяжелое раздумье: что же станется теперь с дворянством? До сих пор оно было первым сословием в Империи; совершись освобождение согласно с его предложениями и без земли — оно сохранило бы свое положение и поселенные на помещичьих землях крестьяне остались бы к владельцам в вассальном подчинении и зависимости. Но теперь, когда освобождение совершено правительством помимо дворянства, когда каждый бывший крепостной крестьянин будет иметь свой клочок земли, вырванный у помещиков из рук насильственно, что ожидает дворянство впереди? Власть бюрократии и чиновников страшно усилится, все местное управление окончательно перейдет в их руки, а дворянство, потеряв всякое значение и власть, сравняется с другими классами народа и исчезнет в их огромной массе. Такое последствие общежития в том виде, как оно совершилось, неизбежно и наступит очень скоро. При всеобщем обеднении дворянства ему не выдержать нового порядка дел, новых условий хозяйственного быта, не имея кредита, который бы дал возможность изворотиться на первых порах, а у нас вследствие плохого законодательства частный кредит не существует; правительство же, истощив банки на свои надобности, подорвало и этот обильный источник ссуд. Что ж делать? Большинство дворянства должно будет поневоле продать свои имения, и, расплатившись с долгами, остаться не при чем.

Такие мысли и чувства волнуют теперь дворян, отсюда негодование и злоба, с которыми большинство их встретило Манифест 19 февраля.

Отбросив преувеличения и крайности, естественные при раздражении, нельзя не согласиться, что в раздумье и опасениях дворянства есть своя доля правды. Положение этого сословия в самом деле теперь критическое. В нем совершается крутой переворот, какого оно никогда еще не испытывало. Речь идет не о минутном расстройстве, но о дальнейшем существовании и судьбе сословия, шедшего до сих пор постоянно во главе образования и всякого успеха в России. В такую важную и критическую для него минуту правильная и беспристрастная оценка настоящего положения, причин, которые его приготовили, и уяснение вероятной и возможной будущности есть дело первостепенной государственной важности, ибо, только зная настоящее и прозревая в будущее, можно решить, по какому пути следует идти дворянству, какими лучшими средствами выйти ему из теперешних затруднений, не теряя своего значения, только приспособляясь к новым обстоятельствам и условиям. Оставаться при одном негодовании было бы для него унизительно, бесполезно и бесплодно; надеяться на счастливые случайности тоже нельзя и нечего: они сто раз его манили и обманывали. Только опираясь на самого себя, доверяя себе и своим силам, действуя сознательно и разумно, дворянство будет в состоянии перенести кризис, снова окрепнуть и удержать за собой то почетное место, которое оно занимало так долго. Если дворянство не поймет этого и не будет сообразно с тем действовать, то другие элементы заменят его и выполнят его дело, потому что История ни перед кем и ни перед чем не останавливается; она пользуется тем, что ей годно, осуждая на ничтожество и забвение все, что силится ей поперечить.

Мы глубоко убеждены, что русскому дворянству может предстоять счастливая будущность и блестящая роль. Оно самое образованное и сравнительно самое богатое из всех сословий; оно содержит в себе живые зародыши возрождения. Теперешнее критическое его положение есть результат неблагоприятных обстоятельств, которые уже изменились, и политических ошибок, которые могут еще быть исправлены.

Мы обращаемся к лучшей, просвещеннейшей части русского дворянства без лести и страха, с одним искренним желанием добра, с надеждой, что голос наш будет услышан. Если ставя правду, особенно в таком важном деле, выше всего, мы должны были высказывать горькие истины, она оценит чистоту наших побуждений и, приняв все или хоть некоторые из наших мыслей, переложит их в дело своим авторитетом, влиянием и примером.

I

Прежде всего, предстоит решить вопрос: что есть дворянство? Необходимо ли высшее сословие везде и всегда или оно существует только при известных обстоятельствах и условиях и с изменением их должно рано или поздно исчезнуть? При теперешней чрезвычайной разноголосице мнений, при крайних и резких суждениях в самом противоположном смысле обойти эти вопросы нельзя. Если высшие сословия — явление временное, историческое и рано или поздно должно перестать существовать, говорить о будущности дворянства в России есть явная несообразность и нелепость. Каждому дворянину следовало бы в таком случае посоветовать воспользоваться теперешним преобразованием, как он умеет и знает, не заботясь об остальном. Если же высшее сословие существует всегда и везде, изменяясь только в своих формах, то вопрос о будущности дворянства есть один из самых жизненных вопросов России и переход этого сословия из одной формы в другую сообразно обстоятельствам времени — предмет, достойный глубокого размышления и близкий каждому дворянину.

С мыслью о дворянстве мы привыкли непременно соединять представление о какой-нибудь исключительной наследственной привилегии. Это производит чрезвычайное смешение понятий и сбивает с толку. Для одних дворянство есть привилегированный класс крепостников, стало быть, с прекращением крепостного права дворянство должно исчезнуть. Смотря по точке зрения, одни об этом горюют, другие радуются, но и те и другие согласны в том, что без крепостного права нет дворянства. Есть также мнение, сложившееся у нас исторически, что наше дворянство есть, прежде всего, сословие, наследственно посвятившее себя государственной, военной и гражданской службе; дворянин, никогда не служивший или торгующий, кажется каким-то странным, уродливым изъятием из общего правила, почти не дворянином; такой же не дворянин в настоящем смысле и тот, кто дослужился до дворянства из других сословий. То же самое думают многие и о других так называемых дворянских привилегиях; распространение их на другие сословия кажется им унижением для дворянства, каким-то посягательством на его высокое общественное положение, а уравнение в гражданских правах считается равнозначным уничтожению этого сословия.

Смотря с этой точки зрения, нет места для сомнения и спора. Служебные и все прочие привилегии дворянства рушатся одни за другими; немного еще пройдет времени — и почти все удержавшиеся еще доселе мало-помалу тоже отменятся. Отсюда следовало бы заключить, что наше дворянство падает и осуждено вскоре совсем исчезнуть. Но так ли это на самом деле? С дворянством мы соединяем понятие о высшем первенствующем сословии в Империи. Неужели без исключительных наследственных привилегий оно существовать не может? Мы противного мнения, и история представляет блистательные доказательства в нашу пользу. В какой стране высшее сословие богаче, могущественнее, влиятельнее, чем в Англии? А оно не пользуется никакими привилегиями. Семейство первейшего лорда и последний нищий равны в правах. Участие аристократии в верхнем парламенте основано, главным образом, на владении майоратами [2], которые переходят из рода в род к одному лицу не по закону, а в силу завещательных распоряжений, введенных обычаем; участие в нижнем парламенте и в местном управлении основано также на поземельном владении, доступном по праву для всякого. Итак, наследственная привилегия и высшее сословие — две вещи, совершенно разные, которые нельзя смешивать, не впадая в грубые ошибки. Нам потому только представляется привилегия в такой неразрывной связи с понятием о высшем сословии, что дворянство до сих пор было у нас и во многих других государствах привилегированным сословием. Точно так же нам думалось, что фабричная и мануфактурная промышленность только и может существовать при запретительном или, по крайней мере, покровительственном тарифе; но впоследствии оказалось, что такой тариф не только ее не охраняет, но существенно мешает ей развиваться, устраняя соперничество и тем погружая ее в усыпление и дремоту. Из упадка дворянских привилегий следует только, что это сословие не может долее оставаться в теперешнем своем виде, что оно перерождается, что настало для него время изменить свои формы. Это достоверно и несомненно; но вывод, что в России с упадком дворянских привилегий не будет вовсе высшего, первенствующего сословия, совершенно произволен, не основан ни на чем и объясняется лишь превратным понятием о том, что такое высшее сословие, какое его назначение в общей экономии народной жизни, какие истинные причины его существования.

Различие сословий, различное участие их в государственной и общественной жизни есть явление, общее всему человеческому роду от начала мира до нашего времени. Какое общество мы ни возьмем, на какой бы ступени развития оно ни стояло, в каждом непременно некоторая его часть выделяется из массы народонаселения и в том или другом виде первенствует над нею. В этом отношении общества, в которых массы населения не имеют никаких прав, и те, где основным законом признано полное безусловное гражданское и политическое равенство всех сословий и не существует никаких привилегий, подчинены одному, очевидно, общему, всемирному закону. Ясно, что неравенство сословий дано не обстоятельствами, а самой природой человека и человеческого общества, и причину его открыть нетрудно. Люди по физической природе, по умственным и другим своим способностям не равны между собою со дня рождения. Из этого прирожденного неравенства вытекает и неравенство внешней их деятельности: одни предприимчивы, изобретательны, неутомимы, другие нет; одни делают много, скоро, хорошо, другие мало, медленно и плохо. То, что человек творит во внешнем мире, становится его собственностью, которую он оставляет после себя детям или завещает близким, — отсюда новый источник неравенства. Одни, создавая много, имеют большую собственность, другие, творя мало, имеют мало принадлежащих им вещей или вовсе не имеют собственности; одни получают наследство и потому не имеют нужды приобретать ее; другие не получают наследства и должны сами приобретать собственность.

Прирожденное физическое и нравственное неравенство нельзя изменить; никто его и не оспаривает, так оно несомненно и очевидно; но неравенство имущественное многим кажется чем-то произвольным, искусственным, случайным. Его, по-видимому, прекратить очень легко: стоит только отменить собственность и наследство. Такие предложения делались социалистами, но они оказались совершенно неосуществимыми, потому что противоречат закону свободы — столько же непреложному, как закон общежития. Право собственности, право оставлять ее после себя своим детям и близким есть для огромного большинства людей лучший плод и награда трудов и усилий. Отмените эти два сильнейших побуждения для деятельности — и одни только избранные будут продолжать трудиться и работать, а большинство не станут ничего делать, впадут в бездействие, в умственную и нравственную апатию. Как бы общественная жизнь ни была идеально устроена, с какой бы строгой справедливостью и беспристрастностью ни распределялись вещественные, материальные блага между людьми, с какой бы нежной заботливостью ни пеклось общество после умершего об оставшихся в живых, дорогих ему лицах — все это никогда не заменит права собственности, права оставлять наследство частным лицам, потому что в этих двух правах выражается свобода человека, которая ему так дорога, без которой он становится животным, а общество человеческое — стадом баранов.

В прирожденном и имущественном неравенстве людей коренится, как сказано, причина общественного неравенства, возвышения и первенства одного слоя общества над массой народонаселения. С одной стороны, природный ум, таланты, добродетели, знание, опытность дают в каждом обществе естественное преимущество одним людям перед прочими; с другой — приобретенное собственными трудами или полученное по наследству имущество, ставя человека в независимое материальное положение, освобождая его от ежедневного тяжкого труда из-за куска хлеба и тем доставляя необходимый досуг, открывает ему возможность посвящать себя науке, искусствам, заниматься общественными делами и интересами — возможность, которой лишен бедный труженик, борющийся ежедневно с голодом и нуждой. К этому должно прибавить, что материальная независимость дает средства к более тщательному воспитанию с малолетства, а оно пробуждает и изощряет ум, развивает таланты, укрепляет хорошие природные наклонности и подавляет в зародыше дурные — словом, вызывает к деятельности все душевные и нравственные силы, которые при отсутствии воспитания и при тяжких заботах в самой юности о существовании остаются неразвитыми, глохнут, грубеют и, наконец, замирают в массах людей, не имеющих собственности и живущих трудом.

Итак, природные свойства и собственность суть неискоренимый, вечный источник неравенства людей и различия высших и низших сословий во всех человеческих обществах, во все времена, на всех ступенях развития. Отчего же у всех почти народов с успехом образования и с развитием материального достатка среднее и низшее сословия смотрят на высшие классы враждебно и восстают против них? Отчего борьба сословий составляет такое же необходимое явление в жизни каждого народа, как и само их различие? Отчего почти у всех народов рано или поздно создаются самые необузданные теории равенства, наполняющие историю слезами и кровью и, безусловно, отрицающие всякое неравенство, которое, однако, как мы видели, есть основной закон человеческих обществ? Причины должно искать не в существовании высших классов, а в том, что они большею частью, не зная и не понимая своего назначения и роли, замыкаются в наследственные касты, обставленные привилегиями, никого не пускают в свою среду из других сословий, управляют делами страны в одних исключительно своих интересах, не думая о благе и пользе прочих сословий и общественных элементов.

Исключительность, привилегия, узкий, близорукий эгоизм — вот подводные камни, о которые разбились и разрушились высшие сословия в большей части государств. Дворянство должно быть первым между равными, а оно, сложившись, почти всюду становилось господином и, как всякий господин, постепенно обленивалось, тупело и ограждало свое видное и выгодное положение не заслугами, а привилегиями и насилием, в ущерб другим классам. Последние с успехами образования, с большим развитием материального довольства не могли этого не заметить, теории равенства, злая критика прирожденных привилегий выражали этот взгляд, это отрицательное отношение народа к дворянству, и чем дворянство было безумнее, тем эти теории, эта критика была страстней, беспощадней, радикальней. Самый страшный пример такого рода представляет нам Франция, где в первую революцию погибла от народного гнева значительная часть дворянства [3]; напротив того, Англия и до сих пор представляет образец высшего сословия, которое с редким благоразумием рано отказалось от привилегий и духа исключительности, сделало все сословия причастными прав, которыми само пользуется, и вследствие того удержало и по наше время свое значительное положение в глазах народа и политическую роль в государстве [4]. Причина весьма понятна. Высшее сословие, которое отмежевалось от других породою, привилегиями и властью, есть предмет справедливой зависти для других классов народа, особенно для тех, которые по образованию и богатству стоят не ниже его; для них привилегия породы кажется вопиющею несправедливостью, власть одного сословия над другим — нестерпимым притеснением. Отсюда до ненависти к высшему сословию, до полного отрицания высшего сословия и его необходимости вообще — один шаг. Напротив, когда доступ в ряды аристократии открыт для всех и каждого, когда она вследствие того беспрестанно обновляется новыми притоками из других классов и из себя выделяет в массу народа чуждые ей элементы; когда, не пользуясь никакими привилегиями, она наравне со всеми прочими сословиями подчиняется законам страны и обязанностям, налагаемым государством, — тогда зависти и ненависти нет и не может быть места; теории, враждебные высшему сословию по принципу, не находят многочисленных последователей; принадлежать к высшему сословию становится целью стремлений, и оно вследствие того сохраняет свое высокое политическое и общественное значение.

Редко где аристократия вела себя так легкомысленно и безумно, как во Франции, и так политически расчетливо и дальновидно, как в Англии. В большей части европейских государств монархическая власть достигла законодательными и административными мерами того, что во Франции сделалось посредством революции, в Англии — вследствие глубокого политического смысла английского народа и высшего дворянства. Исключительные привилегии дворянства, власть его над народом, дух касты — все это пало мало-помалу под действием центральной правительственной власти. Это тоже была своего рода революция против дворянства, но более медленная, тихая и произведенная не снизу, а сверху.

Мы не пишем истории дворянства; нам дороги только общие ее черты и общий результат. Что же мы видим? Всюду есть, были и будут высшие сословия, и всюду, где только они отдалились от народа, замкнулись внутри себя и исключительно присвоили себе и своему потомству всю власть, не заботясь об общем благе и о прочих классах, там аристократии либо были истреблены народом, либо подавлены правительствами, которые заступили их место. Везде чрезмерно сильная власть правительства была необходимым последствием неправильного отношения аристократии к невежественным и бедным массам. Напротив, там, где дворянство не чуждалось народа, обновлялось свежими и лучшими его соками, не пользовалось исключительными привилегиями и, ища своих польз, заботилось в то же время об интересах других классов, там оно удержало власть, сохранило почет в глазах народа, изменялось сообразно с потребностями времени и обстоятельств и, не допуская ни одного общественного элемента до исключительного господства над прочими, осталось в стране по-прежнему высшим, уважаемым сословием. Вот чему нас учит история. Важный, многозначительный урок, которым необходимо воспользоваться всякому дворянину, мечтающему о власти и политической роли.

II

Судьбы русского дворянства представляют многие общие черты с дворянством прочих континентальных государств, но имеют и свои отличительные, характерные особенности. Не касаясь дворянства остзейского, малороссийского и польского в западных губерниях, которое образовалось под влиянием особенных местных обстоятельств, мы остановимся на дворянстве великорусском, самом многочисленном и принадлежащем к первенствующему племени, из которого и около которого сложилось русское государство.

Русское дворянство тем существенно отличается от прочих европейских, что с самого начала, уже в колыбели, имело значение служебного класса. Из-за жалованья и добычи удальцы всякого племени и происхождения поступали в службу к князьям; были между ними и такие, которые служили потомственно; никаких определенных прав в отношении к князьям они не имели, на самом деле последние должны были делиться с ними добычей и совещаться обо всех делах и предприятиях, как со своими военными товарищами, иначе дружина могла не послушаться князя, что нередко и бывало, или, будучи им недовольна, оставить его и поступить на службу к другим князьям.

Так продолжалось до тех пор, пока князья перестали переходить из княжества в княжество, из удела в удел и уселись на местах. Вместе с их оседлостью начинается некоторая оседлость и их военных спутников, получивших в управление или в кормление города и волости. Здесь первый зародыш поземельных прав нашего дворянства, которое тогда окончательно получило значение служилого класса, подчиненного князю, и сохранило лишь право переходить от него на службу к другим князьям. Со всем тем князь по-прежнему советовался со служилыми людьми, судил вместе с ними тяжбы и по совещанию с ними издавал законы и отправлял другие дела княжества.

Окончательное образование нашего дворянства относится к тому времени, когда уделы мало-помалу исчезли в Русской земле и соединились в одно Московское государство. Тогда бывшие удельные князья поступили в ряды слуг Московского государя и стали около московского престола как высшее, знатное дворянство; бывшие же их слуги образовали низшее, горо-довое, местное дворянство. Те и другие получили от московского государя в пользование земли для службы, а поселенные на них крестьяне впоследствии прикреплены к земле. В XVII в. эти населенные поместья с прикрепленным к ним сельским населением мало-помалу обратились в полную наследственную собственность высшего и низшего дворянства и образовали теперешние дворянские имения. Огромное большинство их имеет такое происхождение, потому что московские государи лишили почти всех бывших удельных князей родовых вотчин и обратили их в поместья, а взамен их пожаловали князьям или их потомкам другие земли, на поместном праве.

Как только дворянство сложилось, тотчас же обнаружилось в высших слоях его стремление организоваться в политическое сословие наследственное, привилегированное, отделенное от народа. Ряды высшего дворянства сомкнулись, и право участвовать в царских советах обратилось в исключительную привилегию только известных знатных родов. Вход и выход в городовое и местное дворянство в XVII в. мало-помалу тоже прекратился.

Московские государи рано почуяли опасность, которая грозила с этой стороны их власти, и всячески старались пред упредить ее и ослабить. Они стали давать сельским и городским обществам самоуправление посредством выборных, стали выводить и возвышать лица, им преданные, из низшего дворянства и других классов и даже из иностранцев, на верность которых рассчитывали; поручали им местное самоуправление и разные отрасли центрального управления и под разными благовидными предлогами призывали их к участию в Царской Думе. Разные законодательные меры, издаваемые в том же духе и с той же целью, шли об руку с административными распоряжениями. Таким образом, очень рано началась борьба между царской властью и вельможеством. Смотря по личному характеру государей, она то утихала, то принимала большие размеры, как при Иоанне Грозном, но не прекращалась она никогда и рядом с постепенными расширениями пределов государства и внешними сношениями наполняет всю нашу историю от Иоанна до царствования Петра Великого включительно, составляя одну из интереснейших и поучительнейших ее страниц. Два с половиною века длилась эта борьба переменным счастьем. Были минуты, когда высшее дворянство оставалось на время победителем, именно, когда, свергнув с престола династию Годуновых [5], оно выбрало своего царя — князя Василия Ивановича Шуйского [6]; в другой раз оно восторжествовало, поставив царем Михаила Федоровича Романова [7] и обязав его обеспечить присягою гражданские права и политическую роль высшего дворянства на будущее время. Но эти минуты были непродолжительны. Борьба кончилась полным, совершенным торжеством самодержавия. При Петре ряды высшего дворянства разомкнуты окончательно и стали доступны для всех и каждого, по годности к службе [8]. Сенат, составленный из лиц, назначаемых государем из высших сановников, дослужившихся до известного чина из какого бы то ни было звания, заменил Боярскую Думу, составленную из родичей известных, только знатных родов. Последующие безуспешные попытки высшего дворянства воспользоваться слабостью самодержавной власти и возвратить себе прежнее политическое значение были лишь слабым отголоском борьбы, которая окончательно завершилась в пользу самодержавия при Петре Великом.

Чем объяснить такой печальный для высшего дворянства исход борьбы? Какой тайной силой обладало самодержавие, чтобы побороть своего могучего противника? Скажут: сила, хитрость, но ведь этими же средствами располагало и высшее дворянство. Таланты государей? Действительно, между ними многие были одарены необычайным государственным и политическим смыслом, однако не все были таковы; притом же мы знаем, что и в высшем дворянстве были люди высоких талантов; сверх того, были минуты, когда обстоятельства особенно благоприятствовали вельможеству, и таких минут было немало: малолетство Иоанна IV, царствование сына его Федора, время междуцарствования, первые годы царствования Михаила Федоровича, царствование Федора Алексеевича, Смутное время перед воцарением Петра. Если, несмотря на свое политическое положение, на свежие еще исторические воспоминания, на богатство и на благоприятные обстоятельства, высшее дворянство не воспользовалось этими минутами и пало в борьбе, то причины должно искать глубже, в его общественном положении, в его отношениях к массам народа. Наше высшее дворянство не имело корней в народе, было ему чуждо, стояло к нему почти враждебно. Областные правители со своими слугами и людьми, приезжая на кормление, немилосердно грабили и обирали местных жителей, так что целые области разбегались от их притеснений. Чванясь своей породой и знатностью, оно высокомерно и презрительно обращалось с прочими классами и тем отталкивало их от себя; оно попустило, а может быть, и желало прикрепления крестьян к земле и обратило их мало-помалу в рабов; оно резкой чертой отделилось от остального народонаселения и никого не пускало ни в свои ряды, ни к высшим государственным почестям и власти. Наконец, выделившись из народа, оно, как всякое замкнутое сословие, пользующееся всеми благами в виде прирожденной привилегии, впало в апатию, ничему не училось и ничего не делало. Уже в конце XVI и в первой половине XVII в. невежество его поражало современников. Самодержавие отлично воспользовалось этими слабыми сторонами знати. Борьба с нею не могла не возбуждать в народе глубокого сочувствия к царской власти и придавало ей в глазах массы значение воплощенной божественной справедливости, карающей сильного и спесивого обидчика. Незнатные и бедные, но грамотные, деловые и практически опытные люди, призываемые государями к управлению и власти, осыпаемые их милостями, были тоже им преданы. Московские цари, пользуясь этим расположением народа и тогдашних грамотеев и опираясь на них, успели сделать кое-что для общего блага страны, во всяком случае, гораздо больше, чем высшее дворянство, и тем окончательно привязали к себе народные массы. Стоит беспристрастно прочесть кровавую летопись царствования Грозного, стоит прислушаться к народным преданиям из того времени, чтобы убедиться, с чьей стороны, даже в эту ужасную эпоху, были симпатии народного большинства.

С реформ Петра Великого падение вельможества очистило остальному дворянству путь к высшим государственным степеням и власти. Отсюда начинается блестящая его история и продолжается до кончины Императора Александра I [9]. Во всех важных событиях внешней и внутренней жизни государства оно принимало самое деятельное и благотворное участие. Целая фаланга замечательных государственных деятелей, дипломатов, писателей, полководцев вышла из среды этого сословия. Не пользуясь юридически исключительной привилегией сидеть в царских советах и стоять у кормила правления, оно на самом деле пользовалось большим значением, большой властью и правило государством. Служба и чин стали теперь давать диплом на дворянство; вследствие этого лучшие элементы из прочих классов вступили в ряды этого сословия и придавали ему особенный блеск, предохраняя от застоя и неподвижности, столь опасных для всякого сословия. В половине XVIII в. дворянство успело выхлопотать себе разные гражданские права, соответствующие его положению и духу времени: неотъемлемость дворянства и неприкосновенность лица и имущества иначе как за преступление и по суду себе равных и с высочайшего утверждения, свободу от телесных наказаний, от личных податей и рекрутства; право служить или не служить, право ездить за границу и поступать на службу в иностранных государствах [10]. Дворянство образовалось в местные дворянские общества, с выборными губернскими и уездными предводителями во главе, с правом ходатайствовать о своих общественных нуждах и пользах, делать представления и приносить жалобы, исключать из своих собраний недостойных членов, иметь свои сборы и свою казну; кроме того, местные полицейские, многие судебные и некоторые другие должности стали замещаться лицами, выбранными дворянством из своей среды. При открытом доступе в это сословие его права не были исключительной привилегией; скорее они служили приманкой для других сословий, которые и стремились попасть в дворянство. Последнее стало, таким образом, представителем всего лучшего, богатого и талантливого в народе.

Для начала трудно было находиться в условиях более благоприятных, чем наше дворянство в промежуток времени от Петра до 1825 г. К несчастью, крепостное право поставило это сословие в фальшивое, щекотливое положение к целой половине сельского народонаселения Империи. Это чудовищное право подсекло дворянство под корень, вытянуло из него лучшие соки, иссушило его, прежде чем оно успело расцвести в полной красе. Уже во время Александра I мысль об освобождении крестьян запала в лучшие умы и стала бродить в обществе. Сам государь был склонен к ней, и указ о свободных хлебопашцах [11], прекращение пожалования населенных имений и некоторые другие меры свидетельствуют о готовности его произвести в исполнение. Более хитрое и расчетливое остзейское дворянство, предугадывая верным политическим чутьем последствия этой мысли, поняв, что если оно само не позаботится о разрешении этого вопроса, то он будет разрешен помимо его правительством, поспешило освободить своих крестьян, как само хотело, и выговорило себе при этом львиную долю. Русское дворянство не было так предусмотрительно и дальновидно. Оно всеми силами схватилось за это несчастное право, держалось за него донельзя и целым рядом ошибок, бывших неизбежным, роковым последствием этой основной коренной ошибки, дошло до теперешнего бессилия и ничтожества.

Печальную картину представляет история русского дворянства за последние полвека. Озабоченное одной мыслью — удержать за собой крепостное право, оно в царских советах упорно сопротивлялось всяким полезным реформам, прямо или косвенно затрагивавшим крепостной вопрос; под влиянием той же задушевной мысли оно мало-помалу стало во враждебное отношение к литературе, науке, университетам и просвещению, во всем стало тормозить развитие народной жизни, где и как и сколько могло. В местном управлении оно начало избирать в представители своего сословия, в полицию и суде только тех, которые защищали помещиков и их драгоценное крепостное право, не заботясь и не думая ни о чем остальном. Стремясь неудержимо все далее и далее по этому роковому пути, дворянство присвоило исключительно одному себе печальную привилегию рабовладения, как будто нарочно хотело на одном себе сосредоточить всю силу народного негодования, оно затруднило другим классам вступление в службу и переход в дворянство и через это стало все более и более смыкаться в исключительно привилегированное сословие. Не имея материальной необходимости работать и трудиться, оно отвыкло от труда и после нескольких лет службы предавалось покою и совершенному бездействию в своих имениях. Даже воспитанием стало оно пренебрегать вследствие того, что крепостное право и другие привилегии освобождали его от необходимости вести трудовую жизнь. Дети невольно заражались примером родителей. Словом, наше дворянство снова повторило историю нашего старинного вельможества, только уже не в политической, а в гражданской сфере. При таких условиях образование, мало-помалу проникавшее к нам из Европы, разумеется, не могло принести пользы дворянству, напротив, оно послужило ему во вред. Праздность и бездействие развили в дворянстве суетность, роскошь, мотовство. Не умея брать из Европы то хорошее, что она выработала, оно заимствовало только внешний лоск образованности, привычки довольства, комфорта и разврата, стоившие России очень дорого. Такие наклонности расстроили дворянство и ввели его в долги, пришлось, чтобы не отставать от других, заложить имения; но как ссуды служили не к поправлению расстроенного состояния, а к продолжению того же образа жизни, то кредитные учреждения, всюду предназначенные для устройства дел и обогащения заемщиков и всюду оказывавшие это благодетельное действие, у нас повели только к окончательному разорению большинства помещиков. После того дворянству оставалось одно из двух: или приняться снова за службу и на счет казны и просителей поправить свои дела, избегая в то же время кредиторов и тюрьмы, или налечь на крестьян и пополнять дефициты огромными оброками и усиленными работами подданных. Одни прибегли к первому из этих способов и тем уронили всякий кредит к служащим дворянам; другие обратились ко второму, все более и более раздражая против дворянства сельское население; третьи не пренебрегали обоими способами, находя, вероятно, соединение их особенно для себя выгодным.