Замечания на доклад о вредном направлении всей русской литературы…

ЗАМЕЧАНИЯ НА ДОКЛАД О ВРЕДНОМ НАПРАВЛЕНИИ ВСЕЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ВООБЩЕ И «ВОЕННОГО СБОРНИКА» В ОСОБЕННОСТИ, СОСТАВЛЕННЫЙ Г. ВОЕННЫМ ЦЕНЗОРОМ ПОЛКОВНИКОМ ШТЮРМЕРОМ

[Ноябрь—декабрь 1858 года.}

[Есть ревнители общего блага, на которых никто не может угодить: ни правительство, ни общество, ни верховная власть, ни высшие сановники, облеченные доверием ее; они обвиняют в злонамеренности и недобросовестности всех от первого до последнего человека в государстве. Никому правительство не может доверять кроме их; все, что делается мимо их, дурно и вредно. Им должен быть вручен надзор за всем и всеми, иначе государство подвергнется опасности.

Попробуйте же дать одному из таких ревнителей общего блага хотя какую-нибудь официальную обязанность, и он тотчас превысит степень и перейдет границы вверенной ему власти. Ему ненавистно видеть что-либо независимое от него. Он начнет вмешиваться во все, и горячность его может на первый взгляд показаться следствием действительного, хотя и не совсем рассудительного усердия. Но всмотритесь несколько поближе в его действия, и вы увидите, что он не озаботился познакомиться с главнейшими основаниями своих прямых обязанностей; на каждом шагу, каждым словом обнаруживает полнейшее незнание того дела, которое хочет подчинить своему надзору; вы увидите, что для достижения своей цели он не стесняется никакими нравственными правилами, чтобы обвинить того, кого нужно ему очернить, он искажает и придумывает факты, он выставляет злонамеренными самые невиннейшие слова, по произволу изменяя ваши выражения и присочиняя к ним другие собственного изобретения. Вы увидите, что все его обвинения основаны только на непонимании дела и на желании сделать белых черными, чтобы не было никого белее его. Его добросовестность оказывается равной его знанию.

Доклад, составленный г. военным цензором полковником Штюрмером, о вредном направлении всей русской литературы вообще и «Военного сборника» в особенности и приложенная к этому докладу записка о «Военном сборнике» — истинно замечательные вещи. Читая эти удивительные акты, не знаешь, чем более восхищаться: знанием дела или добросовестностью; чувствуешь только, что краснеешь от стыда за автора этих образцовых в своем роде произведений.

Но без дальнейших слов займемся изучением драгоценных документов, знакомство с которыми возвратило нас [на время] к временам испанской инквизиции. Начнем рассмотрением доклада.

Высочайше утвержденные «главные основания для издания „Военного сборника“ определяют назначение этого журнала следующим образом:

„Военный сборник“ издается с той целью, чтобы доставить офицерам кашей армии за возможно дешевую цену полезное и занимательное чтение, возбудить в них любознательность и охоту к военному образованию, офицерам же наиболее способным и знающим дать средство сообщить свои знания через печать всем своим товарищам по оружию».

Сообразно точному смыслу этих слов в высочайше одобренном объявлении о «Военном сборнике» было сказано:

«Издание это предпринимается с целью доставить офицерам всех оружий занимательное и полезное чтение и в то же время каждому наблюдательному и желающему общей пользы офицеру дать средство сообщать своим товарищам по оружию наблюдения и замечания свои о всех предметах, касающихся материального и нравственного быта наших войск». Чтобы соответствовать своему назначению, говорилось далее, «Военный сборник» должен наполняться такими статьями, которые имели бы живое значение для нашего военного быта и возбуждали бы в читателях деятельность мысли.]

«Всестороннее, добросовестное изучение настоящего материального и нравственного состояния наших войск составляет первую обязанность этого журнала».

Значение [таких желаний] правительства не могло быть сомнительно, особенно по соображению с фактами, всем известными и составлявшими одну из главных забот правительства.

[Невыгодный исход последней войны поколебал прежнюю уверенность нашей армии в собственных силах. С другой стороны,] исследование причин неуспеха открыло правительству существование значительных недостатков в обучении и вооружении нашей армии [и еще более значительных злоупотреблений по ее хозяйственной части]. Представлялась необходимость склонить всех благомыслящих офицеров к искреннему [, задушевному] исполнению мер, принимаемых правительством для искоренения [недостатков и злоупотреблений, ослаблявших силу нашей армии]; вернейшим путем к тому было дать самим офицерам средство узнать и высказать истину [о состоянии, в каком застигла нашу армию минувшая война] — этим доказывалась бы для них собственными их устами неизбежность и полезность преобразований, предпринимаемых правительством. Объясняя сами для себя недостатки, принадлежавшие нашему военному быту, офицеры [по необходимости] излагали бы и средства к их отстранению. Если кто из них [указывал недостатки и злоупотребления мнимые,] жаловался бы неосновательно или предлагал бы для улучшений способы непрактичные, [тотчас же] из самой среды его товарищей поднимались бы голоса, показывающие неосновательность его претензий или неудобоприменимость его проекта, — и собственным убеждением самих офицеров, суждения их о недостатках и злоупотреблениях лишались бы всякого преувеличенного характера, их желания относительно улучшений в их быте приводились бы к размерам удобоисполнимым. А так как правительство действительно искренно заботится об улучшениях в армии и приняло уже или готовится принять все практически возможные меры к улучшению быта ее, то и оказывалось бы, что меры правительства соответствуют всем здравым желаниям самих офицеров, что правительство делает все действительно [разумным образом, делает все], что возможно, не делает только того, что признано за невозможное самими офицерами. Чрез это водворялось бы в армии полнейшее доверие к заботливости о ней правительства, [укреплялась бы признательность к правительству,] уничтожались бы всякие [кривые толки о правительственных мерах, всякие неосновательные] неудовольствия, и правительству обеспечивалось бы точное и деятельное исполнение всем сословием офицеров тех улучшений по вооружению, тактическому обучению и [хозяйственному управлению], какие уже предприняты волею государя. [С тем вместе восстановлялась бы моральная твердость армии, потрясенная недавними неудачами войны: видя, что эти неудачи зависели от недостатков, деятельно устраняемых волею правительства, армия наша возвратила бы себе самоуважение, веру в свое мужество и силу.] Такое доверие армии к правительству [и уверенность в себе полезны всегда, но] в особенности [необходимы эти условия] тогда, когда правительство предпринимает великие преобразования в государственном устройстве.

Итак, вопрос о направлении «Военного сборника» зависел от вопроса, [как действует и впредь намерено действовать правительство относительно армии: хочет ли оно улучшать ее, или армия должна оставаться в прежнем состоянии, расстроенном последнею войною?] Хочет ли правительство, чтобы его моры понимались армиею в истинном их смысле и исполнялись с добросовестным усердием? [Хочет ли оно возвышать воинский и нравственный дух армии своим доверием? Хочет ли оно иметь армию, на дух и силу которой могло бы положиться?]

Ответ не мог быть сомнительным: он заключался в действиях самого правительства; на тот же самый ответ указывали и основания, высочайше утвержденные для издания «Военного сборника».

[Если мы ошиблись в этом ответе, значит, мы ошибались, находя, что правительство заботится об улучшении вооружения армии, ее обмундирования и продовольствия, ее тактического обучения, о введении лучшего порядка в ее хозяйственном и военном управлении, о возвышении ее духа; значит, мы ошибались, находя, что государь император милостив к своей армии и заботлив о ней. Но, в таком случае, мы ошибались вместе со всеми честными людьми нашей армии, сочувствовавшими просвещенным намерениям государя.

Действительно,] направление «Военного сборника» было понято огромным большинством русских офицеров точно так, как предполагала понимать его редакция «Сборника». Армия увидела в этом издании новый залог доверия к ней и заботливости о ней правительства. [Из всех концов России, где только стоят войска, получались редакциею чрезвычайно многочисленные статьи, написанные все без исключения в одном и том же духе.] Из нескольких сот статей, доставленных в «Военный сборник», не было ни одной, которая имела бы иной смысл.

Назначение, определенное для «Военного сборника» его высочайше [утвержденными основаниями и] объявлением, могло достигаться только деятельностью самих офицеров русской армии [, так что за редакциею оставалась, можно сказать, только материальная забота об издании;] потому [высочайше одобренное] объявление прямо и обращалось к офицерам, говоря им, что они одни могут решить задачу, исполнению которой должен, по указанию правительства, служить «Военный сборник». [Сказав, что «всестороннее добросовестное изучение материального и нравственного состояния наших войск составляет первую обязанность журнала», высочайше одобренное объявление продолжало:

«Редакция сознает всю важность этой обязанности, всю трудность ее исполнения; преодолевать эту трудность она надеется только при помощи всех образованных и заботящихся об общем благе русских офицеров; поэтому и обращается ко всем служащим и служившим в рядах нашей армии офицерам с просьбою содействовать ей в деле изучения нашего военного быта и распространения в войсках всех сведений, до военного дела относящихся».]

Офицеры русской армии отвечали на это приглашение с таким просвещенным сочувствием к намерению, в котором правительство основало «Военный сборник», что с самого начала этот журнал стал одним из пользующихся наибольшим уважением в публике. Мы можем это сказать, не нарушая скромности, потому что заслуга принадлежит не редакции, а сотрудникам, действовавшим совершенно самостоятельно. Редакция должна сказать о себе в этом отношении разве только то одно, что она не отвергала хороших статей и не портила их.

Таким образом, направление «Военного сборника» не зависело от редакции: оно было указано журналу высочайше утвержденными основаниями и осуществлено деятельностью всего корпуса офицеров русской армии, в котором все просвещенные люди явились проникнуты одним и тем же духом.

Последнее обстоятельство особенно ясно выказывается следующим фактом. [Понимая, что издание, поддерживаемое правительством, должно быть чуждо всякой односторонности и пристрастия,] редакция объявляла, что с готовностью будет печатать всякие возражения на статьи, помещенные в «Сборнике». Действительно, возражений явилось очень много, и все они, если были хотя сколько-нибудь грамотны, печатались в «Сборнике». Но и эти возражения все написаны в том же самом духе, как и остальные статьи «Сборника». Спорившие разнились между собой в оценке важности того или другого факта, [в мнении об удобности или неудобности осуществить на деле тот или другой проект,] в суждениях о предпочтительности той или другой подробности какого-нибудь предложенного способа к улучшению, но в основных понятиях и желаниях все сходились единодушно.

Но известно всем, что просвещенные намерения государя возбуждают неудовольствие в горсти [обскурантов], незначительной по числу, но сильной именно тем, что она защищает злоупотребления, следовательно неразборчива в средствах оппозиции. Не отваживаясь на открытое сопротивление, эти люди прикрывают свои умыслы разными предлогами.

Главное коварство тайных противников просвещенной воли государя императора заключается в том, чтобы говорить о вреде, будто бы приносимом правительству раскрытием злоупотреблений и доверием к России. Они проповедуют скрытность, мрак. Цель их при этом очевидна, обман слишком груб. Пока злоупотребление не обличено вполне, до той поры они имеют надежду как-нибудь отстоять и сохранить его для своей личной выгоды. Но разве может любить мрак и скрытность тот, кто хочет чести правительству, пользы государству, чьи намерения чисты? Дурное правительство разнится от хорошего не тем, что при дурном существуют злоупотребления, а при хорошем их не существует, — нет, они существуют всегда и повсюду, при всяком правительстве; нет, разница в том, что дурное правительство покровительствует злоупотреблениям и прикрывает их, а хорошее старается искоренить их, пользуется для того всеми честными средствами, из которых первое — преследование злоупотреблений светом истины, и призывает к содействию себе всех честных людей, то есть любит правду.

По мере своих сил в кругу действия, ему предназначенном, «Военный сборник» усердно служил просвещенным намерениям государя императора. Противники намерений государя не могли не чувствовать вражды и к нему, как враждуют они против всякой правды. Средством к этой вражде послужило им, как всегда, недобросовестное искажение фактов.

Мы подробно рассмотрим доклад полковника Штюрмера, обвиняющий всю русскую литературу в стремлении унизить честь русской армии (как будто бы русская публика, вся масса которой состоит из людей, принадлежащих или принадлежавших к армии или имеющих родственниками офицеров, могла потерпеть в литературе подобное стремление), особенно обвиняющий в этом направлении «Военный сборник», как будто бы он издается не под непосредственным наблюдением начальства одного из корпусов русской армии2, как будто бы из трех его редакторов два не принадлежат к офицерам русской армии, как будто бы все статьи этого издания написаны не офицерами русской армии, как будто бы 5 800 человек офицеров русской армии могли сочувствовать изданию, когда бы оно не служило к чести русской армии.

Г. военный цензор [сам признается в своем докладе, что «не получает постоянно никаких журналов», следовательно не имеет привычки к чтению. Это признание одно только и могло объяснить для нас характер его доклада, который иначе был бы непостижим. Человеку, мало читавшему, натурально не иметь понятий о том, каким тоном должен говорить о литературе судья, который не хочет компрометировать своей умственной репутации.

В начале доклада г. военный цензор говорит об обязанностях, возлагаемых на него его должностью; как понимает он эти обязанности, мы рассмотрим ниже, а прежде всего заметим, что, кроме частных обязанностей, возлагаемых на того или другого должностного человека его особенным званием, на всех вообще служащих правительству лежит одна общая обязанность: не компрометировать правительство своими действиями.

Ничем правительство не компрометируется так опасно, как советами невежественными. Невежество подвергается смеху 3.

После этих замечаний займемся разбором мнений г. докладчика.

Он] говорит, что военно-цензурные правила начинаются следующими двумя параграфами: «1) Не допускать к напечатанию ничего оскорбительного для чести русского войска. 2) Не допускать никаких нападков, ни насмешек на счет какой-либо части наших войск или корпуса офицеров».

Чтобы уметь охранять эти правила, надобно прежде всего уметь понимать [честь].

Честь каждого сословия состоит в том, чтобы не обнаруживать преступного потворства недостойным своим сочленам и сочувствовать всему тому, что нужно для достижения цели, предназначенной этому сословию государственным устройством и желаниями правительства. Русская армия хорошо понимает это и ставит себе за честь радоваться всему, что ведет к искоренению в ее рядах невежества и недобросовестности. Она понимает, что каждое многочисленное сословие заключает в себе нескольких людей, достойных порицания, что честь сословия требует не прикрывать их и не потворствовать им, а стараться исправить их.

Необходимым средством к тому все образованные люди считают литературное изобличение недобросовестности и пороков, потому русская армия с одобрением принимает статьи, способствующие совершенному очищению ее от недостатков. [По собственному опыту редакция «Военного сборника» убедилась в том.] Но г. военный цензор понимает честь не так, как понимает ее огромное большинство офицеров русской армии, он недоволен, он находит предосудительным для чести русской армии направление «Военного сборника».

О направлении «Военного сборника» каждый может судить сообразно развитости своих понятий. Но как бы ни судил кто, не должен упускать он из виду одного факта: направление «Военного сборника» придано этому изданию не редакциею, не начальством гвардейского штаба, а самими офицерами русской армии. Тот, кто осуждает это направление, не должен забывать, что он идет против чувств огромного большинства русских офицеров. [Дело это известно всем, кто следит за литературою. Полковнику Штюрмеру оно не было известно только потому, что он по собственному признанию оставался чужд литературного движения] .

Редакция из множества получаемых ею статей выбирала к напечатанию те или другие не по различию в их направлении, а единственно по степени их занимательности, дельности и достоинству изложения. Относительно направления выбор был невозможен, потому что решительно все без исключения статьи были проникнуты одинаковым направлением. Даже полковник Штюрмер не мог не заметить этого: в записке о «Военном сборнике», приложенной к докладу о направлении литературы вообще, он говорит сам, что четыре статьи, написанные — одна пехотным армейским офицером, другая артиллерийским, третья стрелковым, четвертая казачьим и помещенные в первой книжке «Сборника», заслуживают особого внимания (собственные слова полковника Штюрмера), с одной стороны, по важности рассматриваемых предметов и видимому сходству, почти тожественности взгляда на оные, а с другой — потому, что случайное совокупление сих четырех голосов может быть принято неопытным читателем за глас большинства всей армии" 4.

Если бы полковник Штюрмер сам был опытным судьею в литературных делах, то он понимал бы, что, написав эти слова, он безвозвратно осуждает сам себя. Что говорит он этими словами? Он говорит, что четыре офицера, принадлежащие к совершенно различным родам войск, думают о положении нашей армии, ее потребностях, достоинствах и недостатках совершенно одинаково. Редакция может прибавить, что эти офицеры живут в различных концах России: один — в Петербурге, другой — в деревне на севере России, третий — в Оренбургском крае, четвертый — в районе расположения Первой армии. Взгляды этих людей, не видевших друг друга в лицо, сходны, по словам полковника Штюрмера, до тожественности. Если б их мысли были их личными частными мнениями, они разошлись бы между собою хоть в чем-нибудь. Но они говорят совершенно одно и то же. Ясно, что каждый из них выражает общее мнение, одинаковое во всех частях войск. Сходство простирается до того, что полковник Штюрмер не может разделить этих четырех статей одну от другой и в своей записке разбирает их все вместе, как будто одну статью. Да и как мнению, выражаемому этими четырьмя статьями, не быть одинакову во всех частях армии, когда во всех частях происходит одно и то же, когда в одно и то же время правительство получает известия об одинаковых злоупотреблениях в Кронштадте, в Петровске, в Саратове и Балашове? Если бы полковник Штюрмер понимал значение того, что сам говорит, он или не написал бы этих слов, или знал бы, что, написав их, он сам себя опроверг, или чувствовал бы по крайней мере, что после этих слов, осуждая «Военный сборник», он осуждает большинство офицеров русской армии. Ведь он сам прибавляет, что впечатление, производимое сходством осуждаемых им статей, представляет их за «голос большинства всей армии»; в другом месте своей записки о «Военном сборнике» он положительно говорит, что направление осуждаемого им журнала пользуется сочувствием в армии.

Надобно ли объяснять после этого, что такое делают люди, возбуждающие правительство против статей, служащих выражением мнений большинства русской армии и награждаемых по собственному признанию этих людей сочувствием [всей] армии? Понимает ли полковник Штюрмер, что он делает, желая возбудить неудовольствие правительства против чувств всего сословия офицеров русской армии? И чем заслужило сословие наших офицеров этот гнев? Разве тем, что хочет быть еще лучшим, нежели каково оно теперь? Или тем, что, по собственным словам полковника Штюрмера, «офицеры нашей армии принесли в недавнее время престолу и отечеству столько благородных жертв, которых прах еще не остыл и раны еще не закрылись?»

[Если понятие чести, доступное даже малообразованным людям, представляется полковнику Штюрмеру в таком странном виде, что все сословие наших офицеров он обвиняет в нарушении первого параграфа военно-цензурных правил, охраняющего честь армии, то еще менее способен он понимать второй параграф этих правил, охраняющий отдельные части войска и корпус офицеров от нападок и насмешек: понятие нападок и насмешек, свойственное только образованному обществу, конечно, не может быть доступно человеку, который по собственному признанию не знаком с литературою, составляющею одну из необходимых принадлежностей образованного общества.

Смысл второго параграфа ясен для человека сколько-нибудь развитого умственно.] Первым параграфом военно-цензурных правил охраняется честь всей армии; второй параграф охраняет честь каждой отдельной части войска и корпуса офицеров в особенности. Говоря о нападках и насмешках, второй параграф [военно-цензурных правил], конечно, разумеет нападки и насмешки, предосудительные для чести того или другого рода войск и корпуса офицеров: это видно из соображения его с первым параграфом.

Но кроме насмешек, оскорбительных для чести, есть невинная шутка, над которою в образованном обществе весело хохочет первый тот самый, к кому она относится. Известно, что человек умственно неразвитый не понимает разницы между этой шуткой и оскорбительною для чести насмешкою. Он становится смешон или отвратителен, оскорбляясь тем, что нимало <не оскорбительно.

Теперь посмотрим, как понимает полковник Штюрмер второй параграф военно-цензурных правил и чего требует он от наших офицеров. Вот его собственные слова: «Когда в недавнем времени фельетонист Де-Пен позволил себе упомянуть о подпоручиках, которые к ущербу дамских нарядов являются на балы в мундире» (дело шло вовсе не о мундире), «то хотя статья его и не заключала, повидимому, ничего лично оскорбительного, однакож порицание носить мундир в обществе показалось военным людям обидным. Не одни только подпоручики» (нет, они одни), — «все офицерское сословие признало себя оскорбленным, и офицеры разных чинов» (нет, только одни подпоручики), «разных команд и из разных городов потребовали удовлетворения от редакции журнала. Может быть, они обнаружили в этом случае излишнюю щекотливость, можно также упрекнуть дравшихся подпоручиков в неблагородном окончании дуэли с Пеном, но за всем тем надобно согласиться, что первоначальный порыв негодования офицеров произошел из понятия об оскорблении их звания и что это сильно развитое чувство чести составляет главнейшую долю нравственной силы французской армии. Из этого, наконец, видно, в какой степени необходимо ценить это чувство в армии и охранять от незаслуженных нападков».

Полковник Штюрмер хвалит поведение французских подпоручиков в истории с фельетонистом Пеном. Надобно изложить эту историю, чтобы видеть, какие понятия о чести офицера имеет полковник Штюрмер. Рассказывая в забавном виде о каком-то бале и подсмеиваясь над всеми лицами, тут бывшими, Пен сказал между прочим, что был на бале один подпоручик, который плохо умел танцовать и по неловкости разорвал шпорою платье дамы, с которою танцовал. Само собою разумеется, что все действующие лица, и в том числе подпоручик, были выдуманы. Кажется, тут не было обиды никому, но французские подпоручики обиделись. [Такой гнев был бы непонятен, если бы не знали мы о том, какое место занимают в обществе французские офицеры (кроме офицеров специальных родов оружия). Они составляют не самое уважаемое, как у нас, сословие, а напротив, наименее уважаемое. Это незавидное положение зависит от многих обстоятельств, между прочим от того, что молодые люди хороших фамилий или зажиточного состояния почти никогда не избирают военной карьеры во Франции: сословие пехотных и кавалерийских офицеров пополняется в этой стране такими людьми, которые у нас служат канцеляристами в земских и уездных судах. Не получив решительно никакого воспитания, они нг умеют держать себя в светском обществе.] Может ли благовоспитанный человек принимать в обиду шутки над неловкостью его манер? Он чувствует, что сделался бы через это смешным и пошлым; он знает, что ему следует первому от души смеяться при этих шутках, и действительно смеется от души, понимая, что ловкость или неловкость манер не возвышает и не унижает его чести. Французские подпоручики, обидевшиеся шуткою Пена, только выказали себя людьми действительно неблаговоспитанными и смешными.

Но тем не кончилось дело: этих обиженных собралась целая ватага, и все они послали вызов Пену драться поочередно с каждым из них. Если целое общество считает нужным загладить посредством дуэли оскорбление, нанесенное ему отдельным лицом, то между порядочными людьми принято за правило, чтобы это общество выбирало от себя одного, так сказать, депутата, который бы дрался один от имени всех. Нарушив это правило, подпоручики, составившие ватагу, показали себя людьми не только неблаговоспитанными и смешными, но и неблагородными.

И этого мало. Первым поставили они драться против Пена такого офицера, который служил учителем фехтования. [Они хотели наверняка убить Пена, как трактирные герои во фризовых шинелях наверняка обыгрывают купеческих сынков на бильярде.] Они выставили человека, который наверняка должен был убить Пена, так чтобы до них не дошла и очередь драться, а между тем каждый из них хвастался своим вызовом. Это было уже поступком не просто людей смешных, неблаговоспитанных и не совсем порядочных, но прямо делом низких, трусливых хвастунов, делающих подлость. Мы уверены, что в целой нашей армии не найдется ни одного офицера, который бы согласился участвовать в подобной подлой штуке, [а во французской армии таких подпоручиков сошлись целые десятки].

И этого всего мало. Низкий бандит, избранный от целой ватаги, чтобы наверняка зарезать человека, плохо владевшего шпагой, не успел первым ударом зарезать его: ра<на была не смертельна, однакоже была так тяжела, что Пен выпустил из рук шпагу и зашатался падая. В эту минуту господин учитель фехтования, прицелившись хорошенько, воткнул шпагу в грудь обезоруженного, падающего противника и проткнул его насквозь. В нашей армии, слава богу, не бывало еще примера, чтобы офицер совершил подобную гнусность. Но если бы она свершилась, нет сомнения, что все до одного офицеры того полка, к которому принадлежал бы негодяй, потребовали бы, чтобы он снял мундир, им обесчещенный, потребовали бы, чтобы этот человек был предан военному суду, подвергнут позорнейшему наказанию, чтобы над его головой была сломана шпага, которую он осквернил. [Ватага французских подпоручиков, напротив того, осыпала своего достойного сотоварища выражениями признательности.]

И чувства этих-то людей осмеливается полковник Штюрмер ставить в пример нашим офицерам! Он не понимал, как подл, как гнусен поступок, выставляемый им за пример для подражания русским офицерам. Таким ли людям, которые не знают различия между чувством чести и гнуснейшей подлостью, таким ли людям охранять честь русской армии? Им ли учить кого бы то ни было пониманию чести?

[Полковник Штюрмзр, конечно, также не знал о последствиях поступка, заслужившего от него похвалу. Он не знал, что в целой Европе от Португалии до России поступок французских подпоручиков возбудил негодование и уронил честь французской армии. Неужели он хочет, чтобы наших офицеров презирала вся Европа?

Но нет, мы забываем, что] он извиняется незнанием и непониманием; он просто хотел похвалить французскую армию, — намерение доброе, только случай к похвале выбран неудачно.

Может быть, не совсем удачна и вообще его мысль ставить французскую армию примером для русской в делах чести 6. Первый долг чести для армии — верность правительству. Что же делала французская армия в последние [семьдесят] лет? Она изменила [Людовику XVI в 1792 году, она изменила директории в 1797 году, она изменила Наполеону I в 1815 году, она изменила] в 1830 году Бурбонам, она изменила в 1848 году Людовику-Филиппу, она изменила своим генералам, возмутившись против них 2 декабря 1851 года, она теперь готовится изменить Наполеону III; под Севастополем она уже кричала «vive la rИpublique!» Она храбра на поле битвы, но она при каждой смуте покрывала себя бесчестием в Париже. Каждый раз она зверски резала стариков и женщин при начале народного волнения, и каждый раз, как только волнение усиливалось, покидала свои знамена и фратернизировала с мятежниками 6. Это ли чувство чести, которое ставят в пример русской армии противники «Военного сборника»?

Рассмотрев, из каких понятий о чести вытекают мнения полковника Штюрмера относительно обязанностей военной цензуры, мы рассмотрим теперь, до какой степени знаком он с цензурным уставом.

Он начинает обвинением гражданской цензуры за то, что она не присылала на рассмотрение военного цензора двух повестей, из которых одна помещена в «Современнике», а другая — в «Отечественных записках» и в которых между множеством действующих лиц разных званий представлены два или три лица военного сословия7. Мы не обязаны защищать гражданскую цензуру. Но мы должны рассмотреть мнение полковника Штюрмера о ее обязанностях, чтобы видеть, знает ли он цензурный устав. Он полагает, что гражданская цензура обязана присылать военному цензору каждую повесть, в которой хотя мимоходом являются лица военного сословия. (В двух повестях, на которые указывает полковник Штюрмер, военные лица являются только мимоходом.) Сообразно такому понятию, если в повести хотя мимоходом является купец, она должна быть препровождаема из гражданской цензуры в департамент министерства внутренних дел, занимающийся городскими делами. Если являются государственный, удельный и дворцовый крестьяне, повесть должна перебывать поочередно в министерствах государственных имуществ, уделов и императорского двора.

Полковнику Штюрмеру, как видно из его претензии, неизвестны первые основания нашего цензурного устройства. Общая цензура должна передавать на рассмотрение частной цензуры того или другого ведомства только те статьи, которые касаются каких-нибудь административных или законодательных вопросов по этому ведомству. Если бы каждое упоминание о лице какого-нибудь звания вело к посылке статьи на рассмотрение того ведомства, которому подчинено это звание, каждая повесть должна была бы два-три года бродить по десяткам различных ведомств, потому что в каждой выводится много лиц самых разнородных званий.

[Если претензия полковника Штюрмера на гражданскую цензуру за неприсылку на его рассмотрение повестей, которых гражданская цензура и не должна была присылать к нему, доказывает незнакомство его с главными основаниями цензурного устава, то рассказ его о содержании этих повестей обнаруживает совершенную непривычку к чтению и пониманию литературных произведений.]

Но вот от литературных журналов полковник Штюрмер переходит к «Военному сборнику»: тут мы должны быть внимательнее, [чтобы видеть степень его добросовестности]. Вот его подлинные слова: «В июньской книжке „Военного сборника“ помещено весьма неутешительное для военных людей открытие, что служба офицера бесцветна, скучна, не представляет никакой пищи для ума и потому приводит некоторых к пьянству».

На каких страницах июньской книжки «Военного сборника» полковник Штюрмер нашел это открытие? Вот на каких. Один из офицеров, служивших в армейской пехоте, говорит, что когда он стоял со своим взводом один в деревне, то ему было очень скучно, потому что помещиков кругом не было, а товарищи, по расположению полка на просторных квартирах, стояли очень далеко от этой деревни, и что ему прекрасным развлечением послужила охота. Он советует испробовать это развлечение тем офицерам, которые, подобно ему, живут разбросанно и поодиночке на просторных квартирах, и предлагает свои советы о том, как обзавестись ружьем и собакою для охоты; потом говорит, что солдаты также с удовольствием занимаются охотою, и если офицер при расположении на просторных квартирах позволит им иногда в свободное время это развлечение, то оно будет полезно и для здоровья солдат и для самой службы, потому что солдаты приучатся к верной стрельбе.

Мы просим прочесть всю эту небольшую статейку в подлиннике, чтобы убедиться, как она невинна. Впрочем, и по самому содержанию ее уже легко отгадать, что статья эта написана совершенно спокойным тоном, с теплым сочувствием к армейскому офицеру, с единственным желанием некоторой пользы и этому офицеру и самой службе. Но полковник Штюрмер набрал прилагательных имен с разных страниц, прибавил несколько существительных собственного изобретения (например, слово «пьянство», — этого слова нет в статье), заменил другие выражения автора фразами собственного изобретения (например: «Служба офицера не представляет никакой пищи для ума», — этой фразы нет в целой статье), приписал свое изобретение автору статьи и таким образом сделал «открытие», присочинив еще, будто бы автор говорил вообще о службе офицера, между тем как автор говорил только о случаях одинокой жизни офицера, которому пришлось стоять одному вдалеке от всех товарищей. Эта недобросовестность превосходит всякое вероятие 8.

Далее полковник Штюрмер осуждает два отрывка из двух статей, помещенных в майской книжке «Военного сборника», искажая приводимые отрывки по тому же способу 9. Полковник Штюрмер не хотел заметить, что первый из приводимых им отрывков принадлежит не «Военному сборнику», а «Морскому сборнику» 10, из которого перепечатан в «Военном сборнике». Таким образом мнение полковника Штюрмера о предметах чести расходится с мнением морского начальства, издающего «Морской сборник», и с понятиями самого его императорского высочества великого князя Константина Николаевича, принимающего столь близкое участие в этом издании. Вторая же из статей, бесчестящих, по мнению полковника Штюрмера, русскую армию, есть «Голос из армии», — статья, одобренная к печатанию самим его величеством государем императором, о чем хранится в редакции «Военного сборника» письменное засвидетельствование. Заметим, что эта статья («Голос из армии») более всех других статей доставила полковнику Штюрмеру материалов для его особенной записки о «Военном сборнике». Таким образом мысли, одобренные государем императором, наиболее бесчестят, по мнению полковника Штюрмера, русскую армию. Каким путем [дерзких] искажений достиг он до такого ужасного результата, совершенно раскрывается сличением его записки о «Военном сборнике» с подлинным текстом «Военного сборника». Подобным образом он искажает и статьи других журналов, им упоминаемые, и заканчивает свои добросовестные выписки следующим заключением:

«Таким образом русская публика в последние три месяца осведомилась из трех лучших журналов („Современник“, „Отечественные записки“ и „Военный сборник“), что офицеры нашей армии — невежды, пьяницы и воры!..»

Это клевета на гражданскую цензуру, которая никаким образом не позволила бы выражаться о русских офицерах столь площадными словами. Полковнику Штюрмеру позволительно предполагать, что подобная клевета не покажется неправдоподобною: он не знает цензурного устава. В «Военном сборнике» ни разу не употреблены эти грязные слова. Можно ручаться за то, что не найдется их и ни в каком русском журнале. Если называть русских офицеров невеждами, пьяницами и ворами значит «стремиться к унижению и представлению на поругание военной службы», как говорит далее полковник Штюрмер, то это стремление принадлежит исключительно одному полковнику Штюрмеру, который первый и один отважился сочетать эти слова с словом русский офицер.

[Способ передачи литературных произведений полковником Штюрмером напоминает известный рассказ денщика о том, какую «комедию» видел он в театре 11. «Девушка, красивая из себя такая, завела шашни с черным таким генералом; генерал-то муж-, чина уж в летах, однако такой видный и здоровый; известно, убежала к нему от отца. Нашли ее через полицию, привели в квартал; отец ее принялся ругать; а она ему, бесстыдница, прямо в глаза говорит: „я с моим черным по любви живу, с ним связь имею“. Нечего делать, надо стыд прикрыть, повенчали. Только вот, долго ли, коротко ли, завелся у черного-то генерала адъютант, молодой такой, ловкий, да и подъехал к генеральской жене, чтобы себе место хорошее через нее получить. Она сдуру-то и попроси мужа за своего любовника, а сама любовнику подарила платок мужнин. Генерал-то как увидел свой платок у любовника, догадался, ну, и добрые люди тоже ему рассказали. Он говорит: когда девического своего стыда не сберегла со мной, так и мужчина стыда, известно, не сбережет. Возьми генерал да и удуши жену, — в пьяном виде был; ну, а как хмель-то прошел, он видит, плохо дело, самому в Сибирь итти, за смертоубийство, то-есть; ну, наложил на себя руки».