Узкий путь (Вадбольская) — ДО

УЗКІЙ ПУТЬ (1)

РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ

(1) См. Русскій Вѣстникъ, 1858 г. №№ 11-й и 12-й.

I.

Выдавая Александру Александровну замужъ, княгиня Радомская непремѣнно должна была войдти въ большіе расходы. Чтобы покрыть ихъ и уплатить нѣкоторые долги, сдѣланные по случаю свадьбы, ей нужно было по крайней мѣрѣ года два прожить безвыѣздно въ Зеленой Горѣ. Княжны Анна и Настасья были довольны ея рѣшеніемъ, но княжнѣ Татьянѣ оно очень не понравилось: она было разсчитывала на будущую зиму. Между тѣмъ и казнь молодыхъ князей за границей тоже стоила дорого; особенно князь Владиміръ, не умѣвшій ни въ чемъ себѣ отказывать, очень часто тревожилъ мать свою просьбами о высылкѣ ему денегъ. Ко всему этому присоединились еще неурожай въ первый годъ пребыванія княгини въ деревнѣ и пожаръ въ нижегородской вотчинѣ. Прошли эти два года, наступило третье тѣло, а Наталья Андреевна и не поминала о поѣздкѣ въ Москву. Такимъ образомъ разрушились всѣ планы княжны Татьяны — и она горько жаловалась на свою судьбу. Повѣренною своихъ огорченій она всегда избирала княжну Настасью; когда же эта была не въ духѣ или отвѣчала насмѣшкой на ея жалобы, она отправлялась къ горничнымъ. Впрочемъ мать свою она никогда не смѣла обвинять. Княжна Татьяна обыкновенно обвиняла старшую сестру: она старалась увѣрить себя, что отъ худыхъ распоряженій княжны Анны, и вообще отъ пристрастія ея къ деревенской жизни приходится и на третій годъ отказаться отъ Москвы. «Ей что нужно? говаривала о сестрѣ княжна Татьяна, ситцевый капотъ, да толпа нищихъ, съ которыми она такъ любитъ проводить время. О насъ же развѣ она заботится? Сама повеселилась въ своей молодости, а до другихъ ей и дѣла нѣтъ. Эгоистка право!» Княжна Татьяна такъ часто повторяла подобныя укоризны, что наконецъ совершенно увѣрила самою себя въ ихъ справедливости. Особенно непріятно было ей, что въ числѣ деревенскихъ сосѣдей, ѣздившихъ къ княгинѣ, не было ни одного, на кого она могла бы смотрѣть какъ на жениха. Тотъ былъ бѣденъ, этотъ неучъ и собачникъ, а другой и всѣмъ бы хорошъ, да увы! женатъ. Женатыхъ вообще терпѣть не могла княжна Татьяна, и даже къ замужнимъ не питала никакого расположенія; съ тѣхъ поръ, какъ княжна Александра вступила въ бракъ, она совсѣмъ разлюбила ее. Впрочемъ она очень искусно умѣла скрывать свои чувства, и притворяться добренькою, очень добренькою дѣвушкой. Мы только по праву авторскому осмѣлились заглянуть на дно души ея, и открыли тамъ множество мелкихъ страстишекъ, "много суетнаго, лживаго и недобраго. Княгиня не замѣчала ничего дурнаго въ меньшой своей дочери. Съ самаго пріѣзда въ деревню Таня старалась подбиться къ матери, угождала ей во всѣмъ и находилась при ней безотлучно, между тѣмъ какъ хлопоты по дому и многоразличныя другія занятія не позволяли княжнѣ Аннѣ быть съ матерью. Княжна Настасья вся предалась книгамъ и все болѣе и болѣе отдалялась отъ семьи. Княгиня, шутя, называла меньшую дочь своей Антигоной, и говорила, что благодаря ей не боится ослѣпнуть. Не переставая болѣе всѣхъ любить княжну Анну, она по старческой природѣ, на которую такъ сильно дѣйствуетъ привычка, находила для себя необходимымъ присутствіе княжны Татьяны, а эта послѣдняя съ удовольствіемъ замѣчала свое возникающее вліяніе на умъ матери. Впрочемъ, оно еще не возросло до такой степени, чтобы ей можно было надѣяться что-нибудь измѣнить въ намѣреніяхъ матери.

Въ началѣ лѣта письмо отъ князя Василія обрадовало Наталью Андреевну. Вотъ его содержаніе:

«Милостивая государыня матушка!

«Наконецъ мы возвратились въ свое отечество. По счастливить плаваніи, мы вышли на берегъ, и теперь стоимъ въ тридцати верстакъ отъ Петербурга. Вы не повѣрите, любезная маменька, съ какою завистью смотрѣлъ я на тѣхъ изъ нашихъ офицеровъ, которые были встрѣчены родными. Послѣ трехлѣтней разлуки, пріѣхать въ отечество, и не встрѣтить никого, кромѣ чужихъ, признайтесь, милая маменька, что это очень больно. Дней черезъ шесть мы вступимъ въ Петербургъ. Тутъ есть маленькое замѣшательство: мы съ братомъ совершенно безъ денегъ, а надо бы всѣмъ завестись. Сверхъ того есть долги, которые непремѣнно должно уплатить. Я съ своей стороны долженъ теперь около тысячи рублей. Ежели вы, любезная маменька, узнаете всѣ подробности похода, то конечно не взыщете, что мы столько издержали.

«Черезъ нѣсколько времени будутъ давать отпуски, и я всѣми силами постараюсь къ вамъ побывать. Мнѣ этого такъ хочется, что не смѣю надѣяться, и мнѣ кажется, что такого счастія я не скоро дождусь, но быть-можетъ какой нибудь случай и доставить мнѣ его. Если я пріѣду къ вамъ, позвольте мнѣ привести съ собою моего друга Михаила Сергѣевича Гарденева, съ которымъ я неразлученъ. Онъ очень желаетъ познакомиться съ моимъ семействомъ, и я увѣренъ, понравится вамъ всѣмъ. Надѣясь на ваши милости, милая маменька, пребуду покорный и послушный вашъ сынъ

«Князь Василій Радомскій.»

Всѣ глаза проглядѣла Наталья Андреевна, ожидаючи милаго сына Ночь и день прислушивалась она, не зазвенитъ ли вдали его колокольчикъ; все казалось ей, что вотъ сейчасъ онъ пріѣдетъ. И наконецъ насталъ день, когда увидала она сына. Сколько было при этомъ радости и слезъ и горестныхъ и сладкихъ воспоминаній.

Князь Василій пріѣхалъ не одинъ: съ нимъ былъ однополчанинъ его Михайло Сергѣевичъ Гарденевъ. Наталья Андреевна приняла очень ласково друга своего сына; княжнамъ показался онъ на первыхъ же порахъ человѣкомъ не только пріятнымъ, но я весьма замѣчательнымъ. Въ то время людямъ, хоть сколько-нибудь участвовавшимъ въ тѣхъ громадныхъ событіяхъ, въ которыхъ рѣшались судьбы столькихъ великихъ людей, столькихъ великихъ народовъ, было что поразказать. Мимо Гарденева не могли пройдти даромъ эти событія. И послѣ того какъ они уже совершились, онъ жилъ еще въ нихъ всею душою. Разказы его были полны жизни и увлекательности. Врожденный лиризмъ облекалъ ихъ въ прекрасныя формы: свободно и сильно текла его рѣчь; трудно было оторваться, не дослушавъ конца этихъ разказовъ. Съ особеннымъ удовольствіемъ слушали его княжны, но кромѣ прекраснаго дара разказывать, онъ обладалъ еще искусствомъ управлять разговоромъ, дѣлать его общимъ и занимательнымъ. Скоро Гарденевъ любезностію, умными разказами своими и добродушною веселостію умѣлъ снискать себѣ прочное расположеніе всего семейства Радомскихъ. Онъ даже успѣлъ обезоружить сатирическій духъ княжны Настасьи и, отвѣчая ей шуткой за шутку, никогда не задѣвать ея нетерпѣливаго самолюбія.

Прошло уже нѣсколько времени съ тѣхъ поръ, какъ Гарденевъ поселился въ донѣ Радомскихъ; всѣ члены семейства вполнѣ ознакомились съ нимъ; малѣйшая принужденность въ обращеніи давно исчезла между ними. Гарденевъ не скоро еще думалъ покинуть этотъ домъ, гдѣ онъ такъ хорошо пріютился. Кромѣ даннаго слова провести съ княземъ Василіемъ все время отпуска, онъ имѣлъ еще причину здѣсь оставаться: не подалеку отъ Зеленой Горы продавалось отличное имѣніе; князь Василій, желая имѣть сосѣдомъ своего друга, уговорилъ его пріобрѣсть эту деревню; но на устройство дѣла требовалось времени, и друзья положили не разставаться, пока оно не будетъ покончено. Между тѣмъ княжна Татьяна стала какъ-то особенно поглядывать на Гарденева; съ каждымъ днемъ она находила въ немъ новыя совершенства. И въ самомъ дѣлѣ не мудрено было, что Гарденевъ понравился молодой дѣвушкѣ. Но постараемся познакомить читателей нашихъ покороче съ нимъ.

Онъ имѣлъ самую счастливую наружность. Росту былъ онъ не большаго, но строенъ и ловокъ, и несмотря на живость движеній, умѣлъ всегда сохранять достоинство благовоспитаннаго человѣка. Быстрые темно сѣрые глаза, небольшой орлиный носъ и правильное очертаніе рта, вся физіономія его, полная жизни и добродушія, умная, выразительная, часто веселая и всегда подвижная, были замѣчены не одною женщиной, и этому-то вниманію больше, можетъ-быть, нежели всѣмъ своимъ дарованіямъ, онъ былъ обязанъ успѣхами въ обществѣ. Щедро и разнообразно надѣлила его природа дарами, которые могутъ высоко ставить человѣка. Глубоко впечатлительный ко всему доброму, истинмшу и прекрасному, онъ былъ способенъ вдругъ стряхнуть съ души своей весь тяжкій и ѣдкій прахъ ничтожной жизненной среды, въ которой вращался постоянно. Много вредило ему однако несчастное первоначальное воспитаніе, тѣ примѣры, которые онъ видѣлъ съ малыхъ лѣтъ, тѣ легкія связи въ высшемъ и низшемъ слояхъ общества, которымъ онъ такъ безпрепятственно могъ предаваться, не руководимый никѣмъ, не охраняемый твердыми понятіями о жизни, ея условіяхъ, требованіяхъ и обязанностяхъ, соблазняемый всѣми и повсюду. Онъ рано лишился отца: по смерти его онъ остался на рукахъ у матери, женщины, которая долго позорила разстроенную его семью, и оставила по себѣ самую печальную славу Гарденевъ былъ, однако, добрый сынъ, но почитать память ея онъ не могъ иначе, ни никогда не упоминая объ ней. Вообще о женщинахъ онъ имѣлъ понятіе не то, чтобы совсѣмъ дурное, однакожь нисколько не соотвѣтствующее высокому ихъ назначенію. Этому много способствовали его успѣхи въ свѣтѣ. Ему казалось, что умъ ихъ легокъ и шатокъ, что воля ихъ всегда своекорыстна и суетна, что понятій о жизни и долгѣ онѣ не могутъ имѣть, что цѣли ихъ дѣйствій мелки и ничтожны. Но случались нерѣдко минуты, когда невыносимо тяжелы становились для него такія мысли; онъ желалъ отбросить ихъ; онъ вспоминалъ тогда видѣніе, полное таинственной красоты, которое посѣщало его въ минуты вдохновенія, когда онъ облекалъ торжественными формами образы тѣснившіеся въ его воображеніи; то былъ зыбкій образъ женщины, весь сіяющій свѣтлою любовью и чистотою. Онъ помнилъ какъ отрадно было ему взирать очами души на этотъ свѣтлый образъ, и какая глубокая, непонятная грусть овладѣвала имъ, когда отлеталъ легкій призракъ. Было ли это какое-то смутное воспоминаніе младенчества, или неясное предчувствіе будущаго, или же просто созданіе взволнованнаго воображенія, онъ самъ не могъ отдать себѣ въ этомъ отчета и, можетъ-быть, самая неопредѣленность видѣнія придавала ему особенную прелесть. Надо при этомъ сказать, что Гарденевъ былъ поэтъ, и обладалъ несомнѣннымъ, замѣчательнымъ дарованіемъ; но странное дѣло! онъ почти пренебрегалъ своимъ талантомъ. Нисколько не тщеславный по характеру, стараясь всегда ничѣмъ не блистать передъ другими, даже какъ будто стыдясь своего превосходства надъ толпою, которое, какъ и смутно онъ самъ сознавалъ иногда, давала ему природа въ высокомъ дарѣ своемъ, онъ добивали всегда одного только, чтобы казаться небольше какъ свѣтскимъ человѣкомъ. Эту претензію раздѣлялъ въ послѣдствіи съ Гарденевылъ пріятель его, нашъ знаменитый Пушкинъ. Конечно все это происходило въ Гарденевѣнеизъ преувеличенной скромности, не изъ сомнѣнія въ самомъ себѣ, но отъ того только можетъ-быть, что жесткая рука нужды и страданій никогда не ставила его на путь тяжелаго труда и глубокихъ размышленій.

Свято храня въ глубинѣ своей поэтическій даръ, Гарденевъ однако мало писалъ, а разставаясь надолго съ своимъ идеаломъ, онъ опять становился добрымъ малымъ, хорошимъ товарищемъ, свѣтскимъ человѣкомъ, и только. Не прочь онъ былъ подчасъ раскупорить съ пріятелями бутылку шампанскаго, и при этомъ позабавить ихъ острымъ словцомъ, веселымъ, легкимъ разговоромъ. Но доступный для всѣхъ въ своемъ обществѣ, онъ не легко однако дружился, за то дружба его была на жизнь и на смерть. Онъ доказалъ это князю Василію въ одномъ непріятномъ дѣлѣ, которое тотъ навлекъ на себя по неопытности. Гарденевъ преданностію и самоотверженіемъ спасъ его отъ неминуемой бѣды, и князь Василій никогда не забывалъ его безкорыстной услуги.

Съ самыхъ раннихъ лѣтъ отдаленный изъ родительскаго дома, Гарденевъ не имѣлъ почти понятія о жизни семейной. И первые пришлось ему узнать ее въ домѣ Радомскихъ, и трогательное свиданіе матери съ сыномъ сильно подѣйствовало на него. Обжившись съ Радомскими, онъ совершенно примкнулъ къ ихъ домашнему кругу. Другой на его мѣстѣ, какъ онъ привыкшій къ шуму свѣта и военной жизни, нашелъ бы можетъ-быть слишкомъ однообразною и уединенною деревенскую жизнь Радомскихъ, но Гарденевъ не зналъ скуки, живое воображеніе создавало для него на каждомъ шагу безконечно новые предметы развлеченія. Благодаря своему хорошему тону и дружбѣ князя Василія, онъ скоро сдѣлался почти своимъ въ семьѣ княгини. Онъ никогда не имѣлъ сестеръ, и невинная короткость съ женщинами хорошаго круга нравилась ему какъ всявая новнэна^Сначала не ставилъ онъ никакой разницы между тремя сестрами, но скоро вниманіе его остановилось на молоденькомъ и свѣженькомъ личикѣ княжны Татьяны, бывшей тогда въ самой цвѣтущей порѣ. Въ какой восторгъ она пришла однажды, когда Михайло Сергѣевичъ вручилъ ей шутливые стихи, написанные въ честь ея! Не простымъ вниманіемъ объясняла она себѣ коротенькое и довольно незначащее посланіе; этотъ случай показался ей первысъ звеномъ той брачной цѣпи, которую она такъ охотно накинула бы на себя и на милаго поэта. Съ тѣхъ поръ она начала еще привѣтливѣе улыбаться ему, голосокъ ея защебеталъ еще слаще. Княжна Настасья какъ-то подмѣтила ея продѣлки, и, не чинясь, часто наединѣ подсмѣивалась надъ нею. Княжна Татьяна обидѣлась, и чуть было не измѣнила принятой на себя роли тихаго ангела, однако удержалась кстати.

Ей чрезвычайно хотѣлось поселить въ Гарденевѣ хорошее о себѣ мнѣніе, и она принялась ухаживать за дядею, который часто страдалъ отъ ранъ. Когда сильная боль не позволяла князю Валеріану оставлять покойныя кресла, Гарденевъ тотчасъ же отправлялся навѣстить его, и тутъ онъ почти всегда заставалъ меньшую Радомскую. Никому не уступала она принятой на себя обязанности ходить за больнымъ дядею, и довольно часто повторяла, что никто кромѣ нея не умѣетъ ему угодить.

Страннымъ однако казалось Гарденеву, что князь равнодушно, а иногда даже съ замѣтнымъ нетерпѣніемъ принималъ ея услуги. «Чтобы это значило, думалъ молодой человѣкъ, не понимавшій характера княжны Татьяны: князь, человѣкъ, кажется, очень добрый, не любитъ племянницы, которая такъ старается угодятъ ему?»

— Скажите, князь, спросилъ онъ у него, возмущенный одною нетерпѣливою и почти грубою выходкой вольнаго, отказавшагося на отрѣзъ принимать изъ рукъ княжны Татьяны лѣкарство, — скажите пожалуете, за что вы такъ огорчили своимъ отказомъ княжну Татьяну Александровну? Она ушла отсюда чуть не въ слезахъ.

— Эхъ, батюшка! съ досадой отвѣчалъ ему князь: — замучила она меня совсѣмъ этими лѣкарствами и услугами. Оставила бы лучше въ покоѣ; а то безпрестанно: дядюшка, извольте выкушать микстуру, дядюшка, не угодно ли компоту, дядюшка позвольте поправить подушку.

— Да вѣдь все это дѣлаетъ она, любя васъ.

— Знаю, что любя. Согласитесь однако, что безпрестанная такая навязчивость становится наконецъ истинною пыткой.

— Какъ же, князь, немного насмѣшливо замѣтилъ Гардевевъ, — вы всегда проповѣдуете терпѣніе, а сами сердитесь на тѣ, кто вамъ желалъ добра.

— Да, да, вы правы, грустно отвѣчалъ пристыженный старикъ. — Сознаюсь, я нетерпѣливый и несносный больной, и не стою расположенія людей мнѣ близкихъ; но такой уже ной скверный нравъ: никогда не умѣлъ я побѣждать моихъ дурныхъ наклонностей.

— Что жь князь! сказалъ Гарденевъ, желая утѣшить его, — тутъ не было еще большой бѣды, и маленькая вспыльчивость не есть порокъ.

— Какъ вы это говорите, Михайло Сергѣевичъ! Обидѣть человѣка понапрасну всегда дурно, а въ мои лѣта совсѣмъ непростительно. Много виноватъ я передъ Таней; вотъ придетъ она ко мнѣ, я извинюсь передъ нею. А все это отъ того, что молодость мою я потратилъ на пустыя бредни, не думая объ усовершенствованіи и образованіи души своей.

— Кто жь изъ насъ не разбросалъ по вѣтру хоть части своей жизни?

— Бываютъ и такіе, что не растратили даровъ Божіихъ, хотя конечно рѣдки эти примѣры. Одинъ изъ нихъ у насъ передъ глазами: это племянница моя, княжна Анна.

Гарденевъ замѣчалъ уже не разъ, какое удовольствіе доставлялъ старику разговоръ про его любимицу. Словоохотливо разказывалъ князь Валеріянъ малѣйшія подробности о ея жизни съ тѣхъ поръ, какъ узналъ ее. Гарденевъ любилъ и уважалъ князя, и потому всегда внимательно выслушивалъ эти длинные разказы.

Пребываніе молодыхъ людей въ Зеленой Горѣ внесло много одушевленія въ семейный бытъ Радомскихъ. Оба друга были неприхотливы и веселы. Князь Василій вспомнилъ забавы прежнихъ лѣтъ, когда онъ еще жилъ съ матерью и сестрами. Не говоря никому ни слова, онъ выписалъ изъ города хорошенькій яликъ, нѣкоторыхъ изъ людей своихъ, имѣвшихъ прекрасные голоса, одѣлъ въ красныя рубашки, и въ одинъ ясный, лѣтній вечеръ, когда все уже было приготовлено, пригласилъ сестеръ и Гарденева идти съ нимъ къ рѣкѣ. Все общество было пріятно изумлено, увидавъ красивую лодку, причаленную къ берегу съ лавками, покрытыми коврами. Въ одинъ мигъ всѣ усѣлись въ лодкѣ, князь Василій сталъ у руля. Онъ предположилъ доѣхать до казеннаго селенія, расположеннаго верстахъ въ двухъ по рѣкѣ. Нужно было ѣхать противъ теченія, лодка медленно подвигалась. Крутые берега отражались въ неподвижной водѣ, то покрытые широкими листьями мать-и-мачихи и высокими, цвѣтущими травами и кустарниками, то обнаженные и разрытые водою. Гребцы затянули старинную, разбойничью пѣсню, далеко неслась она по рѣкѣ, мѣрно ударяли весла, крупныя брызги летѣли отъ нихъ. Небо было прозрачно и свѣтло, хотя солнце ухе скрылось. Тихо становилось въ природѣ, и тишь нисходила и душу. Веселый говоръ общества замолкалъ мало-по-малу.

Княжна Анна сидѣла немного поодаль, голова ея была покрыта большимъ вуалемъ изъ бѣлой дымки, она не носила шляпы; легкая ткань вилась около лица и спускалась съ плечъ, обвивая ея стройный станъ. Она придавала что-то воздушное фигурѣ княжны. Княжна Анна смотрѣла на воду, спокойно сложивъ руки; кроткая улыбка играла на ея устахъ. Гарденевъ взглянулъ на нее и удивился: никогда еще не представлялась она ему въ такомъ благопріятномъ свѣтѣ.

Княжна достигла уже тѣхъ лѣтъ, когда молодость готова отлетѣть, но бываютъ минуты въ этомъ переходномъ времени, когда красота женщины вспыхиваетъ особенно яркимъ пламенемъ. Такое время выдалось теперь для княжны Анны. Всѣ тонкія терты ея лица получили надлежащее развитіе и оконченность; и нимъ шла какъ нельзя болѣе матовая бѣлизна, лишь нерѣдка оживляемая нѣжнымъ румянцемъ. Всѣ движенія были мягки, плавны, благородны Отъ прежней свѣтской жизни у княжны осталась привычка одѣваться со вкусомъ и къ лицу, несмотря за простоту ея деревенскаго наряда.

Памятенъ этотъ вечеръ остался для Гарденева. Однако сначала онъ не хотѣлъ и не могъ вполнѣ довѣрять своему мимолетному увлеченію. Сужденія князя Валеріяна о княжнѣ казались ему тоже нѣсколько пристрастными. Воспитанный въ духѣ французской философіи прошлаго вѣка, онъ питалъ сильное предубѣжденіе противъ всѣхъ видовъ религіозности. Воображая себя отрѣшеннымъ отъ предразсудковъ, онъ забывалъ, что всякое мнѣніе, на слово принятое и не взвѣшенное, не переработанное собственнымъ разумомъ, и есть именно предразсудокъ. Поэтому на первый разъ княжна Анна показалась ему черезчуръ набожною и строгою къ самой себѣ. Но простота ея обращенія, терпимость гь чужому мнѣнію, совершенное отсутствіе тщеславія и суетности, и наконецъ чисто женская привѣтливость отвлекли его отъ несправедливаго мнѣнія, и послѣ нѣсколькихъ недѣль, проведенныхъ подъ одною кровлею, Гарденевъ долженъ былъ сорваться, что въ похвалахъ князя Валеріяна не было ни малѣйшаго преувеличенія. Гарденевъ сталъ искать сближенія съ княжной Анной; съ своей стороны и она находила много удовольствія въ его обществѣ. Постепенно, почти незамѣтно, дошли они до самыхъ дружескихъ, самыхъ откровенныхъ разговоровъ. Гарденеву захотѣлось заглянуть въ глубь этой чистой души; никогда женщина не занимала его такъ много своею нравственною стороною. Много поэтически-прекраснаго находилъ онъ въ настроеніи княжны, хотя не переставалъ еще почитать его слѣдствіемъ восторженнаго воображенія. Мало-по-малу все выше росла она въ понятіяхъ молодаго человѣка; онъ чувствовалъ даже, что въ ея присутствіи собственныя его мысли проясняются и облагораживаются и получаютъ высокій порывъ.

Никому изъ семейства не могла показаться предосудительною начинавшаяся между ними короткость. Князь Валеріянъ отъ души полюбившій Гарденева и жалѣвшій о его заблужденіяхъ, основывалъ даже на дружбѣ его съ княжною Анною надежды на его обращеніе. Княгинѣ очень естественнымъ казалось предпочтеніе, оказываемое ея старшей дочери: могло ли быть иначе, и не видала ли она и прежде, какъ люди самые замѣчательные заискивали ея знакомства?

Въ одномъ только изъ членовъ семейства эта короткость возбудила тайное и болѣзненное безпокойство. Княжна Татьяна, хотя и была почти увѣрена въ чувствахъ Гарденева, косо глядѣла на его дружескія отношенія къ сестрѣ: смутныя опасенія безпрестанно закрадывались въ ея душу. Иногда какъ будто нечаянно подходила она къ княжнѣ Аннѣ въ то самое время, когда разговоръ ея съ Гарденевымъ становился оживленнѣе, и вмѣшиваясь въ него, старалась привлечь вниманіе молодаго человѣка; иногда она совсѣмъ отвлекала сестру отъ разговора, вызывая ее подъ какимъ-нибудь ничтожнымъ предлогомъ. И какъ радовалась она каждый разъ, когда успѣвала помѣшать этимъ тяжелымъ почему-то для нея разговорамъ!

II.

Лѣто было уже на исходѣ, и, какъ бы желая оставить по себѣ добрую память, расточало всѣ свои богатства. Погода стояла прекрасная, жаль было сидѣть дома, и Радомскіе почти цѣлые дни проводили за воздухѣ.

Раскинутый на нѣсколькихъ десятинахъ, старинный садъ былъ такъ огроменъ, что не доставало рукъ содержать его въ должномъ порядкѣ. Въ самомъ концѣ находилась кленовая бесѣдка, устроенная еще дѣдомъ Натальи Андреевны; давно не касались этихъ старыхъ кленовъ ножницы садовника; за то природа, какъ бы и благодарность, что оставляютъ ее въ покоѣ, украсила это Кіото разнообразною и роскошною зеленью. Высокія деревья раскидывали во всѣ стороны свои широкія, крѣпкія вѣтви; кусты орѣшника, шиповникъ и дикая малина густо разрослись вокругъ бесѣдки и образовали живую непроходимую изгородь; полевой жасминъпріютился здѣсь въ тѣни, и далеко разливалъ чудный запахъ; пестрая семья птицъ, никѣмъ не тревожимая, любила игу маленькую пустыню, и оживляла ее своимъ разнообразнымъ чиликаньемъ.

Вотъ пріютъ, который часто избирала княжна Анна, когда, утомленная житейскимъ говоромъ, желала остаться наединѣ съ собою. Много добрыхъ мыслей выносила она отсюда, много отрады почерпала въ уединенныхъ прогулкахъ. Разъ вечеромъ, облокотившись на спинку садовой скамьи и глубоко задумавшись, сидѣла она въ своей любимой бесѣдкѣ, и слѣдила сквозь просвѣты деревъ за послѣдними лучами заходившаго солнца. Вдругъ чья-то рука раздвинула вѣтви.

— Насилу-то нашелъ я васъ, княжна, раздался знакомый, веселый голосъ.

Княжна взглянула и увидѣла передъ собою Гарденева.

— Я васъ искалъ по всему саду, продолжалъ онъ, — и ужь не знаю, какъ попалъ сюда. Въ этомъ мѣстѣ еще никогда не бывалъ, хотя и по цѣлымъ днямъ брожу въ саду.

— Да, отвѣчала княжна, — кромѣ меня рѣдко кто сюда ходитъ. Этотъ уголокъ теперь совсѣмъ заброшенъ, и, мнѣ кажется, я и люблю его именно за то, что онъ представляетъ совершенную противоположность съ остальною частію сада, которая черезчуръ уже вычищена и выстрижена.

— Правда ваша, эти правильные цвѣтники и стриженныя аллеи хоть кому наскучатъ. Нынче въ садахъ начинаютъ щадить природу, перестаютъ искажать ее, и хорошо дѣлаютъ. Посмотрите на эти густыя вѣтви, не въ тысячу ли разъ онѣ лучше, когда не острижены немилосердо ножницами? Вотъ взобрался на дерево ползучій хмѣль, — скажите, кому удастся такъ изящно развѣсить его по сучьямъ?

— А для меня это мѣсто особенно дорого. Съ нимъ связано множество воспоминаній моей молодости. Здѣсь въ бесѣдкѣ приготовляли намъ полдникъ, когда мои меньшія сестры отличать къ классѣ. Не повѣрите, какъ высоко цѣнили они эту награду! Вонъ тамъ, на этой лужайкѣ, были выстроены качели. Я помню разъ, — ахъ, какъ это было ужасно! — братъ Василій сорвался съ нихъ, упалъ и ушибся очень больно. Гораздо позже, когда дѣти уже выросли, мы съ сестрой Криницыной, она была еще не замужемъ, приходили иногда сюда съ работой и книгами: одна изъ насъ читала, другая работала. Много прекрасныхъ минутъ провела я тогда съ нею, прибавила княжна, вздохнувъ немного.

— Но всѣ ваши воспоминанія, княжна, касаются больше другихъ, чѣмъ васъ самихъ. Неужели нѣтъ у васъ болѣе личныхъ, болѣе задушевныхъ? Простите моей нескромности, но неужели вы, съ вашею нѣжной душою, никогда никого не любили?

— О! безъ сомнѣнія, я много и нѣжно любила, можетъ-быть даже болѣе, чѣмъ бы слѣдовало, потому что, увлекаясь привязанностію къ однимъ, я бывала съ другими слишкомъ холодна. Только конечно, продолжала она съ добродушною улыбкой, — моя любовь не была та, на какую вы, кажется, намекаете.

Взоръ княжны, обращенный на Гарденева, былъ такъ прямъ и спокоенъ, что усомниться въ справедливости ея словъ было невозможно.

— Еще разъ прошу васъ извинить меня, началъ опять Гарденевъ, — но право мнѣ кажется, вы должны иногда пожалѣть, что такъ даромъ прошла для васъ лучшая пора жизни, что никогда вы не жили для себя, и не узнали счастія взаимной любви. Какое однообразное, безцвѣтное существованіе для женщины, какъ вы, одаренной любящею душою! Быть вѣчно запертою въ одномъ тѣсномъ кругу, и никогда, даже мыслію, не выходить изъ него! Неужели хоть изрѣдка не приходило вамъ желаніе жить иною жизнію, жизнію семейною?

— Съ самаго дѣтства сердце мое было такъ занято, что я почти не находила времени думать о привязанностяхъ внѣ семьи моей, и признаюсь вамъ? когда я сдѣлалась взрослою дѣвушкой, всякій намекъ на замужество скорѣе пугалъ меня, чѣмъ заставлялъ мечтать о перемѣнѣ.

— Время не прошло, сказалъ Гарденевъ, съ возрастающимъ чувствомъ, — вы еще можете быть счастливою супругой и матерью.

— Нѣтъ, поздно, задумчиво отвѣчала княжна Анна, — да и нельзя мнѣ оставить маменьку, она ко мнѣ привыкла, и я ей нужна. Притомъ же, продолжала она, съ видомъ больше веселымъ, — дѣти сестры Александры тоже мои дѣти, я ихъ обоихъ заочно крестила. Она собирается привезти ихъ сюда, и вы не можете себѣ представитъ, отъ сшить нетерпѣніемъ я ожидаю ихъ. Можетъ-быть вы думаете, что жизнь моя прошла безъ сильныхъ ощущеній? Едва ли самая страстная невѣста такъ жаждала видѣть любимаго жениха, какъ я этихъ крошекъ и мать ихъ.

— Вы, кажется, очень дружны съ вашею замужнею сестрой?

— Очень.... Можетъ-быть я въ этомъ и не совсѣмъ права, но я любила ее больше, чѣмъ другихъ сестеръ. Она выросла почти на моихъ рукахъ; маленькая спала въ моей комнатѣ, взрослая — выѣзжала со мною. До самаго замужества, мы были не разлучны. Признаюсь вамъ, разлука съ нею долго была для меня чрезвычайно тягостна. Еслибъ вы звали какъ въ Сашѣ много добраго, какая она хорошая жена, какъ уважаютъ ее всѣ!

— Часто переписываетесь вы съ сестрицей?

— Часто; однако не такъ, какъ бы мнѣ хотѣлось. Я боюсь слишкомъ частою и мелочною перепискою отвлечь ее отъ болѣе важныхъ занятій. Она теперь жена, мать, хозяйка; нельзя же мнѣ требовать, чтобъ она забывала для меня свои обязанности. Поэтому она пишетъ къ намъ обыкновенно довольно коротко, и для того только, чтобы мы не могли тревожиться ея молчаніемъ.

— У васъ впереди всего долгъ. Какъ могли вы, поступая всегда по разсудку, не изсушить своего сердца?

— По разсудку, говорите вы? Нѣтъ, вы ошибаетесь, — рѣдко жила я разсудкомъ. Къ несчастію, я слишкомъ часто увлекалась чувствомъ и себялюбіемъ.

— Вы себялюбивы, вы, которая всю жизнь свою провели для другихъ?

— Но развѣ вы думаете, что я первая не нахожу въ томъ наслажденія? Вглядитесь въ нашъ бытъ: я окружена любовью, попеченіями, уваженіемъ, которыхъ можетъ-быть не стою. Мать, дядя, братья, сестры, всѣ наперерывъ стараются доказать мнѣ свою любовь, и я была бы слишкомъ несправедлива, еслибы не довольствовалась вполнѣ своею участью.

Гарденевъ на минуту опустилъ голову. Какая-то быстрая мысль промелкнула въ душѣ его.

— О чемъ вы такъ задумались, Михайло Сергѣевичъ? опросила княжна.

— Я думалъ, чтобы дойдти до такого спокойнаго, строгаго взгляда на жизнь, надо было вамъ много передумать и перестрадать?

— У кого не было своего горя, Михайло Сергѣевичъ? Но нужно благодарить Бога и за то, что никогда не посылаетъ онъ страданія свыше силъ нашихъ.

— Страданія, горе житейское!… Но зачѣмъ судьба посылаетъ ихъ намъ? жизнь и такъ коротка, а сколько бѣдъ я случайностей являются на каждомъ шагу, чтобъ отравить эти немногіе дни, данные намъ судьбою!

— Ахъ, Михайло Сергѣевичъ, не тогда ли, какъ жизнь перестаетъ намъ улыбаться, начинаетъ и чувствовать себя безсмертный духъ вашъ!

— Грустныя мысли, княжна!

— Почему же? не должны ли мы ожидать лучшей будущности?

— Удивляюсь вамъ, какъ вы, женщина, можете такъ равнодушно говорить о такомъ страшномъ предметѣ, какъ смерть?.. Нѣтъ! я мущина, видалъ смерть много разъ лицомъ къ лицу на полѣ битвы и привыкъ къ этому зрѣлищу, но мысль о ней, отвлеченная и холодная, ужасаетъ меня… Я живу, мысль моя, воя душа моя, живетъ и дѣйствуетъ, и вдругъ всему конецъ! Какъ низкій воръ подкрадывается смерть и уноситъ мою жизнь, это высшее, лучшее благо. Безпощадна она, и нѣтъ отъ ней защиты… И какая страшная, таинственная, глубокая бездна лежитъ между такимъ свѣтлымъ явленіемъ, какова жизнь, и этою мрачною тайною, называемою смертью!… Что жъ будетъ тома?.. Въ какихъ формахъ ожидаетъ насъ вѣчность?… Что воли душа моя, лишь только жизнь покинетъ мое тѣло, на вѣкъ погрузится въ сонъ безпробудный, безъ видѣній, безъ сознанія, въ мракъ вѣчнаго ничтожества?…

Въ тоскливомъ раздумьѣ глядѣла княжна Анна на своего собесѣдника. Мысли быстро загорѣлись въ ея головѣ. «Бѣдный, думала она, какъ чужда для него свѣтлая мысль о спасеніи! въ чемъ же найдетъ онъ опору для жизни? Для него, за предѣлами гроба, не существуетъ блаженной надежды возрожденія. Какъ же тягостно будетъ ему бремя жизни безъ этой надежды!

Въ свою очередь Гарденевъ спросилъ ее, о чемъ она думаетъ

— Я жалѣла о васъ, Михайло Сергѣевичъ.

— Что жь дѣлать, княжна? Мнѣ самому иной разъ очень тяжело оттого, что не могу слѣпо вѣрить во все, какъ вѣрили наши простые, необразованные, и можетъ-быть очень счастливые предки. Къ несчастію нашъ вѣкъ не таковъ, мы не довольствуемся словами; давайте намъ положительныя доказательства, а гдѣ ихъ взять? Нѣтъ, я не могу самъ себя сознательно обманывать.

— О Боже мой, неужели нашъ вѣкъ такъ слѣпъ, что отвергаетъ весь духовный, великій трудъ сознанія человѣчества, отвергаетъ то, что доказываетъ и безконечное пространство небесное, и малѣйшая былинка на нашей землѣ! Эта жизнь вездѣ-разлитая, эта разумность и непреложность явленій ея могутъ ли быть случайны и неразумны по своему началу? А въ человѣкѣ эта высокая и божественная способность уразумѣвать мало-по-малу, эта необъятная жажда совершенствованія неужели намъ не говорятъ, ни о чемъ не свидѣтельствуютъ! И гдѣ хе достигнетъ душа человѣческая недосягаемаго здѣсь совершенства, какъ не въ будущей жизни?… Боже мой, какъ осмѣлиться думать, что жизнь, этотъ даръ свѣтлый и высокій, существуетъ не вѣчно, существуетъ только для смерти? Какъ осмѣлиться думать, что разумъ человѣческій дань человѣку безплодно или для того, чтобъ эта святая искра горѣла въ немъ напрасно, только малое время, а потомъ навѣкъ угасала!…

Увлеченіе, съ какимъ говорила княжна, ея прекрасные глаза, горѣвшіе огнемъ вдохновенія, ея мелодическій, тихій и глубоко-задушевный голосъ, взволновали душу Гарденева. Онъ не чувствовалъ себя убѣжденнымъ, но сознавалъ, что противорѣчить ей нѣтъ уже силъ у него. Онъ молчалъ, поникнувъ головою, и княжна молчала; погруженная въ глубокую задумчивость, она какъ будто забыла своего собесѣдника.

А между тѣмъ холодная роса падала на землю; въ бесѣдкѣ становилось сыро; ночныя тѣни ложились на всѣ предметы густо и тяжело. Гарденевъ оглянулся вокругъ, и замѣтивъ, что уже поздно, почти обрадовался. Подъ этимъ предлогомъ ему можно прекратить трудный разговоръ. Вставъ со скамьи, онъ помогъ княжнѣ закутаться шалью, и вмѣстѣ съ нею отправился къ дону. Молча шли они оба другъ возлѣ друга по темнымъ аллеямъ густаго сада.

Вдохновеніе, съ которымъ княжна за минуту передъ симъ говорила съ Гарденевымъ, начинало охладѣвать; она удивилась самой себѣ, что почти невольно высказала человѣку постороннему свои самыя задушевныя, священныя для нея мысли. Скромная отъ природы, она ни съ кѣмъ, кромѣ развѣ самыхъ близкихъ родныхъ, не вдавалась въ такія разсужденія. Эта неосмотрительность нѣсколько смутила ее; привыкши строго наблюдать за собою, она спрашивала самою себя, что побудило ее къ такой откровенности? но кромѣ самыхъ чистыхъ побужденій, она ничего не открыла душѣ своей.

III.

Благодаря присутствію Гарденева, княжна Татьяна начинала мириться съ деревенскою жизнію; она очень повеселѣла, а одинъ пріятный, неожиданный случай еще больше способствовалъ хорошему расположенію ея духа.

Верстахъ въ тридцати или сорока отъ Зеленой Горы жилъ богатый помѣщикъ Малюковъ. Семейство его состояло изъ женатаго сына, невѣстки, двухъ взрослыхъ дочерей и полдюжины внучатъ; два меньшіе сына его еще находились на службѣ. Малюковы давно были знакомы съ Радомскими, но рѣдко видались по причинѣ дальняго разстоянія.

Глава семейства, отставной генералъ екатерининскихъ временъ, былъ большой хлѣбосолъ и любилъ доставлять удовольствіе дочерямъ своимъ, хотя по преклонности лѣтъ довольно рѣдко ѣздилъ съ ними въ столицу. Старшій сынъ его имѣлъ великолѣпную охоту; осенью собиралась къ нему вся сосѣдняя молодежь и многіе старики, и всѣ вмѣстѣ отправлялись въ отъѣзжее поле. Для гостей, предпочитавшихъ тревогамъ псовой охоты болѣе мирныя занятія, въ домѣ Малюковыхъ были и другія развлеченія: довольно порядочный оркестръ, составленный изъ крѣпостныхъ людей, хоръ пѣвчихъ, разныя карусели, кегли, деревянныя горы, качели и еще Богъ знаетъ какія диковинки. Но всего болѣе нравились молодымъ посѣтителямъ Малюковыхъ довольно часто устроиваемые домашніе спектакли. Тутъ во всемъ блескѣ могли выказываться уѣздные драматическіе таланты.

На радости, что на дняхъ пріѣдутъ въ отпускъ меньшіе сыновья, старый генералъ затѣялъ такой пиръ, какого не запомнитъ весь округъ. Гости были званы и на обѣдъ, по случаю именинъ одного изъ членовъ семейства, и на балъ и на фейерверкъ, и на большую травлю не соструненнаго, бывшаго еще на свободѣ волка, котораго охотники узрили въ лѣсу, а въ заключеніе всего на театръ и маскарадъ. Такимъ образомъ сосѣдямъ приходилось провести нѣсколько дней у гостепріимнаго хозяина.