На яву и во сне (Панаев) — ДО

НА ЯВУ И ВО СНѢ

СВЯТОЧНЫЙ ПОЛУ-ФАНТАСТИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ

НОВАГО ПОЭТА.

«Мой сонъ, хоть я и сплю — не сонъ, но продолженье Мысли безконечной, неотразимой».... ("Манфредъ" Байрона).

I. ВСТУПЛЕНІЕ.

Еще прошелъ годъ я мы съ вами постарѣли еще однимъ годомъ, любезный читатель!…

«Въ минуту перехода изъ стараго въ новый годъ, (это говорю не я, а одинъ извѣстный французскій публицистъ, и слова его я здѣсь привожу кстати)» люди и націи бросаютъ обыкновенно послѣдній, прощальный взглядъ на исчезнувшій годъ и хотятъ отдать себѣ отчетъ въ томъ, что они совершили въ теченіе его. Одна нація укрѣпила свои побѣды и смирила своихъ непокорныхъ подданныхъ, другая — разодвинула свои границы и пріобрѣла особенное значеніе въ политическомъ мірѣ; третья — занималась мирными гражданскими улучшеніями и сдѣлала шагъ къ болѣе свободному развитію двоихъ внутреннихъ силъ.... И счастлива та изъ нихъ, которая въ просвѣщенномъ и полномъ сознаніи можетъ сказать самой себѣ: вотъ еще годъ въ коемъ существованіи, который не пропалъ даромъ и который смѣло можетъ выдержать судъ исторіи!

«Но человѣкъ, возвращающійся къ прошедшему году, не останавливаетъ взора только на этомъ ограниченномъ пространствѣ: передъ нимъ открывается невольно вся жизнь его.... Онъ начинаетъ съ самаго дѣтства, припоминаетъ все свое постепенное развитіе, исполненное безчисленными испытаніями, и замѣчаетъ, какъ годы летятъ быстро, по мѣрѣ того, какъ онъ подвигается на своемъ тяжеломъ пути. День, который онъ ожидалъ нѣкогда съ такимъ нетерпѣніемъ и простодушно удивлялся, отчего онъ не приходитъ такъ долго? — быстро и неожиданно является передъ нимъ теперь, возвѣщая, что онъ незамѣтно постарѣлъ еще годомъ. Со временемъ и васъ, милыя дѣти, въ сію минуту такъ весело прыгающія около елки, будутъ смущать эти же самыя мысли, васъ, — и не подозрѣвающихъ теперь, что можно когда нибудь постарѣть!… Что станется съ вашею простодушною, искреннею радостью, послѣ того какъ вы тридцать или сорокъ разъ встрѣтите этотъ день? И кто знаетъ, гдѣ еще будемъ мы сами прежде окончанія этого года?

«На языкѣ человѣческомъ нѣтъ словъ болѣе надменныхъ и неосновательныхъ, какъ самыя обыкновенныя слова, которыя мы произносимъ ежеминутно: «я пойду туда-то, я сдѣлаю то-то». И особенно въ эту переходную минуту, между прошедшимъ съ его непредвидѣнно совершившимися происшествіями и непроницаемымъ будущимъ, какъ не почувствовать вполнѣ суетность такихъ словъ?… Сколько бѣлыхъ листовъ въ мірѣ, и кто не угадаетъ, что начертаетъ на нихъ геній человѣческій или человѣческая глупость? Календарь каждаго новаго года — бѣлая страница, недоступная нашей рукѣ, на которой судьба предоставляетъ право писать только самой себѣ. Мы можемъ навѣрно сказать: тогда-то зацвѣтутъ цвѣты, тогда-то созрѣютъ плоды, въ такое-то время оживится природа, улыбнется небо и зазеленѣютъ поля, но что мы можемъ сказать о томъ, что ожидаетъ самихъ насъ?..

«Все окружающее насъ, исполнено призраками и обманами. Самый конецъ и начало года — эта столь торжественная для насъ минута, въ дѣйствительности не существуетъ; раздѣленіе времени есть только наша фантазія: — великая вселенная не знаетъ этого раздѣленія.... Она непрерывно переходить отъ конца къ началу, отъ уничтоженія къ возрожденію, или вѣрнѣе, она непрерывно развивается безъ начала и конца, равнодушная къ этимъ воображаемымъ границамъ, которыми мы обозначаемъ ходъ ея и которыя она уноситъ, какъ быстрый потокъ уноситъ соломенки.... Что за дѣло природѣ, что на этомъ шарѣ, вертящемся въ безграничномъ пространствѣ, обитаютъ люди? Что ей за дѣло до того, находятся ли эти люди на извѣстной степени умственнаго развитія, или пребываютъ въ совершенной дикости? Что ей за дѣло до того, кто восторжествуетъ — люди просвѣщенные, или дикари? Что бы ни совершилось, она спокойно и безстрастно будетъ продолжать свой ходъ, исполненная своей обычной гармоніи и свѣта. Отъ нея не дождешся правосудія. Правосудіе въ насъ самихъ и несмотря на громадность и величіе этой вселенной, — мы все-таки лучше ея.

«Будемъ же употреблять всѣ усилія, чтобы развивать въ себѣ то, что даетъ намъ преимущество передъ всѣми явленіями міровой жизни: твердость духа и чувства правосудія: не будемъ терять святой вѣры въ усовершенствованіе человѣчества, и безтрепетно встрѣтимъ наступившій годъ....»

съ которымъ я имѣю честь поздравить всѣхъ моихъ читателей чиновныхъ и нечиновныхъ, невѣрящихъ и вѣрящихъ въ это усовершенствованіе, моихъ тайныхъ и явныхъ враговъ и друзей, желая всѣмъ имъ всевозможныхъ благъ въ наступившемъ году.... Вамъ, ваши превосходительства, въ особенности, несмотря на ваше нерасположеніе ко мнѣ, Богъ знаетъ за что, — я почтительнѣйше желаю повышеній, новыхъ орденовъ, значительныхъ денежныхъ наградъ, арендъ и прочаго. Но да смягчатся благородные сердца ваши относительно меня такъ, какъ мое сердце смягчается относительно вашихъ превосходительствъ въ эти святые дни, въ которые я невольно всякій разъ переношусь въ прошедшее, впадаю въ умиленіе и дѣлаюсь незлобивъ и тихъ, какъ самое умное и благовоспитанное дитя!…

II. ВОСПОМИНАНІЯ.

Въ эти дни съ особенною яркостію и живостію представляется мнѣ это далекое прошедшее и воскресаетъ передо мною дѣтство со всѣми его простодушными ощущеніями.

Домашнія приготовленія къ праздникамъ, движеніе и суета въ домѣ, гаданья и святочные обряды, переносившія меня нѣкогда въ ивой, таинственный міръ, ожиданіе обновокъ, подарковъ, о какія блаженныя ощущенія!… А незабвенныя ночи на рождество и на новый годъ!… эти ночи, когда я, переполненный ощущеніями, не смыкалъ глазъ и поднимался съ разсвѣтомъ.... Праздникъ! праздникъ! Наконецъ-то наступилъ этотъ, давно желанный праздникъ! И несмотря на то, что небо подернуто сѣрою мглою и снѣжокъ порошитъ въ воздухѣ, какъ и въ будни, мнѣ кажется, что все вокругъ меня какъ-то свѣтлѣе, веселѣе и пестрѣе обыкновеннаго. Пестрота дѣйствительно страшная, потому что всѣ проживалки, вся дворня въ своихъ обновахъ, отличающихся по обыкновенію самымъ дикимъ соединеніемъ цвѣтовъ; на всѣхъ лицахъ какой-то праздничный лоскъ, — и какъ звуки музыки раздается въ ушахъ моихъ непрерывное шуршанье ситцевыхъ, еще не обмявшихся платьевъ, торчащихъ какъ бумага, и скрипъ новыхъ козловыхъ башмаковъ.

На меня надѣваютъ новую курточку, обшитую шнурками, о которой я только подозрѣвалъ наканунѣ. Это первый сюрпризъ; затѣмъ начинается цѣлый рядъ сюрпризовъ: подарки бабушки, дѣдушки, маменьки, пріѣздъ родственниковъ, дяденекъ, тетенекъ и гостей и проч. съ новыми сюрпризами. И все это такъ живо передо мною, какъ будто совершалось вчера!… О! что можетъ быть восхитительнѣе жизни избалованнаго барченка на святкахъ!

Между нашими гостями мнѣ особенно памятны нѣсколько молодыхъ людей военныхъ и статскихъ, очень часто бывавшихъ у насъ и нѣсколько лѣтъ сряду въ торжественные дни рождества и новаго года, являвшихся къ намъ не иначе какъ съ грудою игрушекъ и конфектъ для меня. Съ какимъ нетерпѣніемъ ожидалъ я этихъ милыхъ молодыхъ людей, съ какою радостію бросался къ нимъ на встрѣчу! Какъ я любилъ ихъ! Мнѣ казалось, что и они очень любили меня, потому что всегда, и особенно въ присутствіи дѣдушки, смотрѣли на меня съ нѣжностію, трепали меня по щекѣ, привѣтливо гладили мои волосы, а одинъ изъ нихъ, служившій подъ начальствомъ дѣдушки, становился даже на четвереньки и возилъ меня по комнатѣ на спинѣ своей.

Впослѣдствіи эти милые молодые люди стали появляться къ намъ рѣже и рѣже, на меня почти уже не обращали никакого вниманія и въ праздникъ не привозили мнѣ ничего. Я никакъ не могъ объяснить себѣ ихъ перемѣны въ обращеніи со мною, но однажды маменька сказала въ моемъ присутствіи проживалкѣ, имѣвшей обязанность гадать для нее въ карты:

— Хороши эти господа, нечего сказать! покуда папенька былъ имъ нуженъ, они вертѣлись у насъ съ утра до ночи, привозили ему (маменька указывала на меня) цѣлыя игрушечныя лавки, разсыпались въ любезностяхъ, а теперь только поддерживаютъ съ нами знакомство изъ одного приличія....

Но до охлажденія ихъ къ намъ, нѣкоторые изъ этихъ молодыхъ людей считались нашими домашними, какъ образцы во всѣхъ отношеніяхъ.

— Я бы желала, не разъ говорила мнѣ маменька, указывая на нихъ, — чтобы ты современемъ, когда выростешь, имѣлъ бы такія прекрасныя, свѣтскія манеры и также бы ловко танцовалъ, какъ Григорій Петровичъ; былъ бы такъ же любезенъ съ дамами, такъ же бы уважалъ старшихъ и былъ бы такъ же искателенъ и предупредителенъ ко всѣмъ, какъ Василій Степанычъ, и такъ молодцоватъ и смѣлъ, какъ Александръ Иванычъ, — словомъ, чтобы тобой восхищались всѣ, какъ теперь всѣ восхищаются ими!

Добрая маменька! она желала бы, чтобы я совокупилъ въ себѣ всѣ ея идеалы!… Невозможное, но такъ понятное желаніе въ матери, нѣжно любившей сына!…

Когда одинъ изъ этихъ идеаловъ, именно Григорій Петровичъ, однажды въ новый годъ явился къ намъ въ первый разъ, весь облитой золотомъ, въ толковыхъ чулкахъ и въ башмакахъ съ блестящими пряжками, — въ домѣ у насъ произошло совершенное волненіе: вся дворня сбѣжалась смотрѣть на него во все щели дверей и потомъ провожала толпою до подъѣзда; — а я, нисколько небоявшійся его до этого, такъ оробѣлъ, ослѣпленный его костюмомъ, что даже не смѣлъ подойти къ нему. Онъ показался мнѣ недоступнымъ, высшимъ существомъ, вырвавшимся изъ волшебной сказки.

— Вотъ тебѣ конфеты сказалъ онъ мнѣ, подавая свертокъ и привѣтливо улыбаясь, — ты, кажется меня, не узналъ, — ну что нравится тебѣ мой мундиръ? а?

У меня языкъ замеръ; я взялъ машинально свертокъ и былъ радъ не конфектамъ, — объ нихъ я и не думалъ въ ту минуту, — но тому, что это высшее, вызолоченное существо, удостоило обратить на меня вниманіе…

Я все время ходилъ за нимъ, не спуская съ него глазъ и проводилъ его въ переднюю, гдѣ онъ, къ удивленію моему, весь сначала покрылся какою-то большою салфеткою и потомъ уже надѣлъ свою шубу…

— Вотъ вы, наше сокровище, со временемъ будете щеголять въ такомъ же золотомъ кафтанѣ на утѣшеніе своей маменьки! съ чувствомъ воскликнула одна изъ приживалокъ, по отходѣ вызолоченнаго господина.

— Да, замѣтила маменька, — я молю Бога объ этомъ, но для этого надобно умѣть вести себя, быть внимательну къ старшимъ и искательну. Впрочемъ, я во всякомъ случаѣ лучше желала бы, чтобъ онъ былъ военнымъ.

Вызолоченный господинъ долго не выходилъ у меня изъ головы и даже преслѣдовалъ меня во снѣ.

— Вишь какъ повезло ему! сказалъ при мнѣ однажды молодой человѣкъ, возившій меня на четверенькахъ, другому своему пріятелю: — и не мудрено — ловокъ плутъ! не чего сказать. Умѣетъ къ кому нужно поддѣлаться, такъ въ душу въѣдетъ, что и не замѣтишь. Намъ до него далеко, куда!.. мы люди скромные, за блескомъ погоняемся! далъ бы Богъ только получить хорошенькое и тепленькое мѣстечко, чтобы быть и себѣ и другимъ полезнымъ, чтобы по крайней мѣрѣ на старости имѣть кусокъ хлѣба, обезпеченіе для себя и для семейства и почетный титулъ.

Всѣ эти и тому подобныя рѣчи, раздававшіяся кругомъ меня, всю прелесть и глубокій смыслъ которыхъ я попалъ уже гораздо впослѣдствіи, живо сохранились въ моей памяти.

Молодой человѣкъ, возившій меня на четверенькахъ и мстившій въ генеральство, не смотря на его ласки ко мнѣ, не совсемъ нравился мнѣ, и я смотрѣлъ на него, какъ на существо низшее, сравнительно съ другими молодыми людьми, посѣщавшими нашъ домъ. Онъ говорилъ на о, былъ сложенъ грубо и не уклюже, не умѣлъ танцовать и говорилъ по-французски съ усиліемъ и притомъ съ латинскимъ произношеніемъ. Маменька, барыни и барышни хотя любили его за услужливость и угодливость, но постоянно подсмѣивались надъ его манерами и французскимъ выговоромъ.

На меня такъ же какъ и на маменьку и на всѣхъ у насъ въ домѣ производили особенно пріятное впечатлѣніе: — Григорій Петровичъ въ золотомъ кафтанѣ, говорившій все о князьяхъ, графахъ и значительныхъ особахъ; кавалерійскій офицеръ — Александръ Иванычь, съ смѣлыми и нѣсколько грубоватыми манерами, съ большими усами, затянутый въ рюмку, лихо танцовавшій мазурку, и ловко постукивавшій шпорами и саблей и господинъ съ тонкими и нѣжными чертами лица, съ хохолкомъ, поднятымъ посредствомъ фиксатуара, и съ завитыми пукольками на вискахъ, котораго звали Васильемъ Степанычемъ. Василій Степанычъ отличался сладостію обращенія со всѣми, частымъ употребленіемъ уменьшительныхъ словъ въ разговорѣ, почтительностію къ старикамъ и чрезвычайною угодливостію къ дамамъ и барышнямъ: передъ послѣдними онъ совсѣмъ расплывался и таялъ; писалъ имъ чувствительные стишки въ альбомы и даже иногда пособлялъ вышивать по канвѣ, потому, что между прочимъ былъ искусенъ и во многихъ женскихъ рукодѣліяхъ. Всѣ вообще мужчины и женщины, молодые и старые, сколько я помню, съ увлеченіемъ отзывалась о его прекрасномъ сердцѣ, необыкновенной кротости нрава, добротѣ и многостороннихъ талантахъ.... Даже няня, моя добрая няня, была отъ него въ восторгѣ. «Точно красная дѣвушка!» говорила она, любуясь имъ и покачивая съ умиленіемъ головою.

Молодому человѣку, возившему меня на четверенькахъ, и не о многихъ отзывавшемуся съ похвалою, онъ нравился преимущественно своимъ патріотическими чувствами, потому что когда онъ заводилъ рѣчь, или при немъ заходила рѣчь о какихъ либо доблестныхъ русскихъ людяхъ, какъ напр.: о графѣ Орловѣ-Чесменскомъ, о князѣ Потемкинѣ-Таврическомъ, о Иванѣ Ивановичѣ Шуваловѣ, о Гаврилѣ Романовичѣ Державинѣ, — на глазахъ его обыкновенно показывались слезы, а на лицѣ благоговѣйный восторгъ.

Я никогда не забуду, какъ онъ однажды читалъ у насъ свое похвальное слово Болярину Матвеѣв, которое было увѣнчано Россійскою Академіею и того энтузіазма, который произвело.на всѣхъ слушателей это чтеніе.... По окончаніи этого незабвеннаго чтенія одни утирали слезы, другіе рукоплескали, третьи восклицали: «какой высокій слогъ! Боже мой, какое краснорѣчіе!» четвертые прибавляли: «и какая удивительная метода чтенія, — это просто музыка!» пятые твердили, значительно потрясая головами: "какой блистательный ораторскій талантъ! «

Василій Степанычъ черезъ нѣсколько времени послѣ этого написалъ трактатъ о цѣли и значеніи литературы, который былъ также читанъ имъ у насъ. Чтеніе это однако не произвело надлежащаго восторга, потому что предметъ былъ уже слишкомъ серьезенъ и глубокъ для общества, большею частью состоявшаго изъ дамъ и малолѣтнихъ....

Въ этомъ превосходномъ трактатѣ, который я могъ оцѣнить только впослѣдствіи, образцовымъ слогомъ, съ которымъ могъ сравниться развѣ слогъ Услада Жуковскаго, доказывалось, что литература есть смѣшеніе полезнаго съ пріятнымъ, свѣтлыхъ вымысловъ воображенія съ нравственными сентенціями; что она должна услаждать поучая и выбирать изъ жизни, только такіе предметы и картины, которыя бы могли смягчать и услаждать душу; со всѣмъ не касаться предметовъ низкихъ и вообще облагораживать и украшать жизнь представляя ее, такъ сказать, сквозь розовую призму; что собственно поэзія имѣетъ уже высшее значеніе сравнительно съ прозой: — описывать различныя торжества, воспѣвать побѣды, прославлять отечественныхъ героевъ и вообще людей сановныхъ и сидящихъ на высшихъ ступеняхъ гражданской лѣствицы, хотя конечно и проза иногда можетъ подниматься до высшихъ сферъ въ похвальныхъ словахъ этимъ лицамъ; по что въ такихъ случаяхъ она уже должна употреблять не простой, а высокій слогъ; что литераторы и поэты должны быть проникнуты глубоко-патріотическими чувствами и самою чистѣйшею нравственностію, безъ чего литература и не можетъ быть терпима, какъ опасная и вредная для общества. Патріотизмъ же и нравственность заключаются въ безусловномъ прославленіи всего отечественнаго, во внушеніи уваженія къ значительнымъ особамъ и въ прославленіи ихъ не только въ стихалъ, но и въ прозѣ.

Успѣхъ этого сочиненія, когда оно появилось въ печати, былъ кажется колоссальный. Я по крайней мѣрѣ помню, что у насъ въ домѣ нѣсколько недѣль сряду только и говорили о томъ, какъ такой-то значительный человѣкъ пожалъ руку автора; какъ другой сказалъ ему, потрепавъ его одобрительно по плечу: „прекрасно, молодой человѣкъ, — продолжайте; ваши патріотическія и нравственныя чувства дѣлаютъ честь и вамъ и вашимъ родителямъ, воспитавшимъ васъ въ такихъ правилахъ!“ какъ третій, извѣстный ненавистникъ всего печатнаго, за исключеніемъ приказовъ и циркуляровъ, встрѣтивъ Василья Степаныча въ какомъ-то домѣ, простеръ свое благосклонное вниманіе къ нему до того, что изъявилъ желаніе съ нимъ познакомиться и произнесъ: „если вамъ, сударь, когда нибудь вздумается оставить занимаемое вами мѣсто, то обратитесь ко мнѣ. Я поставлю себѣ за особенное удовольствіе имѣть такого подчиненнаго, какъ вы....“

Василій Степанычь самъ передавалъ въ подробности бабушкѣ, дѣдушкѣ, маменькѣ, и потомъ повторялъ моимъ дядямъ, кузинамъ, теткамъ и даже нашимъ проживалкамъ, лестные отзывы, похвалы и поощренія, которыя сыпались на него съ высока. Мнѣ особенно памятенъ одинъ вечеръ. Всѣ мы сидѣли за круглымъ чайнымъ столомъ.... Онъ вбѣгаетъ въ волненіи и расказываетъ со слезами на глазахъ дрожащимъ голосомъ, что одинъ просвѣщенный вельможа потребовалъ его къ себѣ, что онъ съ нѣкоторымъ трепетомъ и боязнію вошелъ въ его кабинетъ; но тотъ встрѣтилъ его прямо съ распростертыми объятіями, крѣпко прижалъ его къ сіяющей груди своей и проговорилъ: „спасибо тебѣ, братецъ!“ и что онъ до сихъ поръ не можетъ еще прійти въ себя отъ такихъ милостей и не помнитъ, какъ отъ него вышелъ… Разсказъ этотъ на всѣхъ произвелъ необыкновенное дѣйствіе; всѣ мужчины обнимали, цаловали и поздравляли его, а дамы съ чувствомъ пожимали ему руку; многіе плакали и я даже глядя на нихъ прослезился.

Съ этихъ поръ Василій Степанычъ какъ-то невольно возвысился въ глазахъ всѣхъ и даже въ моихъ дѣтскихъ глазахъ. Передъ нимъ померкли и кавалерійскій офицеръ съ лихими манерами и длинными усами и даже вызолоченный штатскій.... Василія Степаныча прижимала къ груди своей такая особа!

— Мы что, братецъ, — говорилъ ему Александръ Иванычъ, — люди простые, неученые… Все наше краснорѣчіе заключается въ этомъ, — и поправивъ усъ, онъ ударилъ по своей саблѣ, или въ этомъ, и сдѣлавъ chassé-en avant онъ прищелкнулъ шпорами — ну а ты, — это совсѣмъ другое дѣло.... Я признаюсь тебѣ, штафирокъ не терплю, но ты — это исключеніе....

— Каждому, душа моя, свое, — съ скромною нѣжностію отвѣчалъ Василій Степанычъ, — вр»і проливаете кровь за отечество, а мы воспѣваемъ ваши подвиги на лирахъ и передаемъ имена ваши потомству. Вы герои, а мы — ваши трубадуры!

Видя всеобщее уваженіе и внимательность къ Василію Степанычу, котораго прижимали къ груди вельможи, я усиливался во всемъ подражать ему и скоро превратился въ маленькую каррикатуру на него, такъ что ужь надо мной начали подсмѣиваться.

Я даже принялся сочинять похвальное слово моей старухѣ нянѣ. Съ этой-то минуты пагубная страсть моя къ литературѣ начала развиваться все болѣе и болѣе.

Когда Василій Степанычъ пріѣзжалъ къ намъ, я не отходилъ отъ него и не пропускалъ ни одного его слова и движенія. Я слушалъ, какъ онъ со старшими разсуждалъ о нравственности, о своихъ стихахъ, о производствѣ въ чины, о наградахъ и милостяхъ; съ своими сверстниками о барышняхъ и дамахъ.... Тѣхъ, которыя болѣе ему нравились, онъ называлъ ципочками. «Милая ципочка!» И эти слова произносилъ онъ обыкновенно особенно нѣжнымъ, пѣвучимъ, тонкимъ, какъ Флейта, голоскомъ, и лицо его принимало такое выраженіе, что при взглядѣ на него въ эту минуту, каждый долженъ былъ чувствовать сладость во рту. Я слѣдилъ за нимъ съ восхищеніемъ, когда онъ танцовалъ съ дамами матрадуру и съ посоловѣвшими отъ счастія глазами, но въ почтительной и скромной позѣ, нашептывалъ имъ что-то. Одна моя родственница, очень хорошенькая, бойкая барышня прозвала его сахарнымъ… «Ma tante! сахарный прѣхалъ», говорила она обыкновенно, вбѣгая въ комнату маменьки… Это прозваніе такъ и осталось за нимъ; даже люди называли его сахарнымъ. Всѣ, сколько мнѣ помнится, понимали это прозваніе въ похвальномъ смыслѣ и разумѣли подъ этимъ человѣка симпатическаго, пріятнаго, впрочемъ кромѣ моей хорошенькой и бойкой родственницы, которая пустила его въ ходъ по слѣдующему случаю....

Надобно замѣтить, что Василій Степанычъ не спускалъ съ нея глазъ, постоянно преслѣдовалъ ее, ухаживалъ за нею болѣе, чѣмъ за другими, (а онъ ухаживалъ за всѣми барышнями), совсѣмъ млѣлъ передъ нею и привозилъ ей одной отличные конфекты отъ единственнаго тогда петербургскаго кандитера Молинари. Однажды онъ обѣдалъ у насъ въ день ея имянинъ и сидѣлъ за столомъ противъ нея… Когда розлили въ бокалы шампанское, онъ всталъ со стула и устремилъ на нее свой нѣжный взглядъ. Всѣ смолкли и съ любопытствомъ обратились къ нему.

Онъ произнесъ нѣжнымъ, чувствительнымъ голосомъ:

— Позвольте имѣть честь поздравить васъ съ днемъ ангела, пожелать вамъ всего лучшаго… Но чего желать вамъ? Вы надѣлены и безъ того всѣми высшими дарами природы....

Вы восхитительны, вы милы, —

И вамъ все это не въ-домекъ:

Глядя на васъ теряетъ силы

И таетъ бѣдный человѣкъ!

Блестятъ, какъ звѣзды, ваши глазки,

Свѣжѣе розана — уста,

Вы Фея изъ волшебной сказки,

Вы неземная красота!

Въ себѣ вы съединили разомъ:

Нравъ кроткій, сердца чистоту,

Покорность старшимъ, доброту

И свѣтлый, просвѣщенный разумъ.

Не мой то отзывъ — общій гласъ....

Еще два слова въ заключенье:

Родной семьи вы утѣшенье

И въ ней блестите, какъ алмазъ!…

Стихи эти произвели, какъ и слѣдовало ожидать, всеобщій восторгъ; у нѣкоторыхъ дамъ показались слезы умиленія на глазахъ, а Александръ Иванычъ попросилъ даже послѣ обѣда поэта продиктовать ихъ ему, — такое сильное впечатлѣніе они произвели на него; только моя бойкая родственница вся вспыхнула, закусила губку и черезъ минуту шепнула другой барышнѣ, сидѣвшей возлѣ нея, съ досадою; «фи! какой сахарный!…»

Я былъ внѣ себя отъ этихъ стиховъ, я бредилъ ими и въ тотъ же вечеръ принялся въ подражаніе имъ сочинять стишки къ одной высокой, толстой, тридцатилѣтней барышнѣ, которая все сажала меня къ себѣ на колѣни и цаловала и въ которую я былъ страстно влюбленъ.

Я помню между прочимъ, что когда заходила рѣчь о Васильѣ Степанычѣ (а объ немъ, о его талантахъ и его успѣхахъ но службѣ, у насъ толковали безпрестанно) — въ особенное достоинство ставили ему еще то, что онъ не былъ ни массонъ, ни вольтерьянецъ… Я не понималъ значенія этихъ словъ, хотя слышалъ ихъ безпрестанно. Маменька и другіе, говоря про нѣкоторыхъ изъ нашихъ знакомыхъ, всегда съ какимъ-то таинственнымъ выраженіемъ прибавляли: «вѣдь онъ массонъ!» или съ ужасомъ: «онъ вольтерьянецъ!» — и я на этихъ массоновъ и вольтерьянцовъ смотрѣлъ не безъ невольнаго страха, когда они появлялись въ нашемъ домѣ.

Многіе, я помню, — и въ томъ числѣ моя маменька, почти навѣрное полагали, что милый поэтъ сдѣлаетъ предложеніе нашей хорошенькой и бойкой родственницѣ, потому что его особенное расположеніе къ ней ни для кого не было тайною; многія барышни заранѣе завидовали ей, а маменька говорила: «да, счастлива та, которая будетъ его женой, потому что въ этомъ человѣкѣ соединены, всѣ добродѣтели…» Моя бойкая родственница всегда хмурилась при такихъ рѣчахъ, а одна изъ нашихъ проживалокъ, съигравшая разъ въ день имянинъ дѣдушки, съ великимъ успѣхомъ роль Раисы Савишны, въ комедіи князя Шаховскаго: «Своя семья или замужняя невѣста», бросала злобные взгляды на мою бойкую родственницу, потому что Раиса была и безнадежно влюблена въ Василья Степаныча который исполнялъ роль Любима въ этой комедіи.

— Къ нему такъ идетъ имя Любимъ, говорила обыкновенно Раиса, закатывая подъ лобъ свои мутные зрачки неопредѣленнаго цвѣта, — потому что онъ любимъ всѣми…

Но ожиданія нашихъ домашнихъ и маменьки не сбылись… Моя бойкая родственница къ великому прискорбію Василья Степаныча была небогата и притомъ была дочь умершаго поручика… не болѣе.

Поэтъ впослѣдствіи вступилъ въ бракъ съ рябой и разноглазой, но богатой дѣвицей, дочерью генерала, къ которой онъ, будучи женихомъ, адресовалъ посланіе, начинавшееся такъ:

Спѣшу мою настроить лиру

Счастливый смертный, чтобъ тебя,

Воспѣть, — тебя мою Плѣниру,

И выразить, какъ счастливъ я!…

(и проч., смотри журналы 20-хъ годовъ).

И давно ли, кажется, все это было? только какихъ нибудь 30 лѣтъ назадъ тому; но, Боже мой! сколько переворотовъ совершилось въ теченіе этихъ лѣтъ!

Уже всѣ эти образцовые молодые люди — и Григорій Петровичъ и Александръ Иванычъ и Василій Степанычъ достигли болѣе или менѣе извѣстныхъ степеней, блестящихъ украшеній, почетныхъ мѣстъ и званій, пріобрѣли трехъ и пятиэтажные дома въ Петербургѣ и другія движимыя и недвижимыя собственности, состоящія въ пахатной землѣ, лѣсахъ, ломбардныхъ билетахъ, акціяхъ различныхъ компаній и проч. и проч. и превратились въ маленькихъ баснословныхъ божковъ, получивъ такъ сказать достойную мзду за свое добронравіе, благоразуміе, благонамѣренность, благоприличіе и благоуклончивость.... Созерцая ихъ величіе, я думаю печально вздыхай:

Взрощенный въ правилахъ строгой нравственности, съ молокомъ такъ сказать всосавшій въ себя скромность, послушаніе, подчиненіе и другія высокія добродѣтели, имѣя съ дѣтства передъ глазами столь поучительныя примѣры въ лицѣ ихъ, — я бы, казалось, долженъ былъ подобно имъ съ достоинствомъ идти по той жизненной колеѣ, по которой шли они, мои достойные предшественники! я долженъ былъ бы смотрѣть на жизнь и на все меня окружавшее въ то розовое стекло, въ которое они постоянно смотрѣли, и слабыя литературныя способности, данныя мнѣ Богомъ, употреблять съ пользою для отечества — то есть, пописывать нѣжныя стишки къ барышнямъ, прославлять прозой отечественныхъ вельможъ и героевъ и, посредствомъ такихъ невинныхъ и совершенно благонамѣренныхъ литературныхъ упражненій, снискать себѣ, подобно имъ, покровительство людей сильныхъ, милостивцевъ и съ лестною ихъ помощію постепенно подниматься по службѣ; вступить въ выгодный законный бракъ, и наконецъ, достигнувъ, подобно имъ, значительныхъ степеней, знаковъ отличія и, округливъ свое состояньице на служеніи отечеству, начать покровительствовалъ въ свою очередь молодыхъ, благонамѣренныхъ людей, которые бы изъявляли должный страхъ и благоговѣніе къ моей особѣ и громить именами: либераловъ, космополитовъ и другими еще болѣе постыдными — тѣхъ, которые осмѣлились бы не преклоняться передо мною, или выводить меня на чистую воду, разоблачать мои поступки, мое невѣжество, и проч. Я долженъ былъ бы называть патріотами только тѣхъ, которые кувыркались бы передо мною, обнаруживая этимъ безконечное и благоговѣйное удивленіе къ моей особѣ, ибо моя особа и отечество были бы для меня понятіями нераздѣльными, и посягательство на меня я считалъ бы посягательствомъ на славу отечества. Такимъ образомъ жизнь моя должна бы была протечь, какъ по атласу, съ нѣкоторыми маленькими волненіями при наступленіи новаго гола или большихъ праздниковъ, когда раздаютъ награды....

Такъ называемый духъ времени, толкающій людей впередъ, заставляющій постепенно все двигаться, все совершенствоваться, дающій смыслъ я значеніе жизни, — несмотря на то, что его признаютъ всѣ просвѣщенныя правительства, — я, какъ закоснѣлый патріотъ, начертавшій на знамени своемъ: «какое мнѣ дѣло до другихъ, когда мнѣ хорошо»? — и признавать не хотѣлъ бы. Этотъ духъ времени я называлъ бы зловредною выдумкою людей безпокойныхъ, зараженныхъ тлетворными западными идеями и если бъ имѣлъ власть, сослалъ бы этотъ духъ съ его распространителемъ туда, куда и воронъ костей не заносилъ; правду дозволилъ бы говорить только значительнымъ особамъ а не всякому безбородому и безчинному мальчику.... Безбородыми мальчиками я считалъ бы всѣхъ, 40 и 50 лѣтнихъ людей, недостигшихъ извѣстныхъ степеней и потому не* могущихъ имѣть значенія.... и проч. Вотъ каковъ бы я былъ, если бы я слѣдовалъ поучительному примѣру своихъ предшественниковъ!

И увы! чѣмъ же сдѣлался я, увлеченный этимъ проклятымъ духомъ времени! До чего дошелъ я? Грустно подумать!

Я осмѣливаюсь думать, что отечество заключается не въ однихъ значительныхъ особахъ, а въ совокупности всѣхъ сословій, и что благоденствіе его зависитъ не только отъ благоденствія высшихъ, но и низшихъ классовъ. (Вопросъ, поднятый объ улучшеніи быта крестьянъ, или объ унитоженіи крѣпостнаго состоянія, въ послѣднее время заставляетъ меня впрочемъ заключать, что мысль эта не преступна). Я осмѣливаюсь думать, иго тѣ, которыя рѣшаются обнаруживать всякія уклоненія отъ долга чести и совѣсти, всякія злоупотребленія, всякія низкія поступки административныхъ лицъ, или предаютъ позору и смѣху всякія отсталыя, дикія понятія и предразсудки, хотя бы они принадлежали и значительнымъ особамъ, дѣлаютъ не худое дѣло, и что такимъ изобличеніемъ нисколько не унижаются высшіе классы, а только тѣ лица, которые воображаютъ, что, достигнувъ до этихъ классовъ,

«Уединившись въ сладкое величье,

Въ неумолимость душу заковавъ»,

какъ говоритъ извѣстный драматургъ Баронъ Розенъ, они могутъ безнаказанно дѣлать все, что имъ вздумается, и покоится внѣ всякаго общественнаго контроля.... Я осмѣливаюсь думать, что истинный разумный патріотизмъ заключается не въ томъ, чтобы смотрѣть на все свое отечественное непремѣнно въ розовое стекло, умиляться безусловно всѣмъ своимъ и тщательно скрывать всѣ свои недостатки, пороки и болѣзни; что это не патріотизмъ, а лицемѣріе.... Да! истиннымъ другомъ а называя не того, — продолжалъ размышлять я, — кто лицемѣритъ передо мною, корчить сладкія рожи и воспѣваетъ меня въ стихахъ и прозѣ, а того, кто рѣшается смѣло высказывать мнѣ иногда можетъ быть и жесткую правду, изъ горячей любви ко мнѣ, изъ желанія мнѣ блага.... Счастливъ тотъ, кто не боится правды, и горе тому, кто окуренный лицемѣріемъ, гимнами и реторическими возгласами, не выдерживаетъ никакого правдиваго слова и произносящаго это слово считаетъ врагомъ своимъ, человѣкомъ безпокойнымъ и вреднымъ!…

Я постепенно одушевлялся и незамѣтно началъ уже громко высказывать всѣ эти мысли, не отличающіяся, какъ вы видите, ни особенною новизною, ни особенною глубиною, ни особенною смѣлостію, — но которыя еще до сихъ поръ дочитаются нѣкоторыми особами, непризвающими духа времени, чуть не уголовнымъ преступленіемъ....

III. ГРЕЗЫ.

Вдругъ передо мною начало растилаться пустое пространство, покрытое густымъ туманомъ и въ этомъ туманѣ засверкало множество какихъ-то разноцвѣтныхъ старческихъ глазъ. Всѣ эти глаза злобно устремились на меня. Я чувствовалъ, что еслибъ лучи этихъ глазъ были посильнѣе, они какъ ядовитыя стрѣлы пронзили бы меня насквозь, но нѣкоторые изъ нихъ вовсе не доходили до меня, а другіе только щекотали, не причиняя мнѣ ни.какого вреда и только производя непріятное впечатлѣніе. Мнѣ стало тяжело дышать, моимъ легкимъ недоставало воздуху.... я хотѣлъ отвернуться отъ этихъ глазъ, но въ какую сторону ни оборачивался, я, — эти глаза преслѣдовали меня повсюду: они принимали то угрожающее, то насмѣшливое, то презрительное выраженіе.... Между тѣмъ туманъ въ однихъ мѣстахъ рѣдѣлъ, а въ другихъ, именно въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ сверкали глаза, начиналъ сгущаться и образовывать сначала какія-то неопредѣленныя Формы, которыя однако постепенно принимали Формы человѣческія: вдругъ какъ будто рука протягивалась ко мнѣ, чтобъ схватить меня и повалить, а вслѣдъ затѣмъ образовывались ноги, приходившія въ сильное движеніе и какъ бы намѣревавшіяся растоптать меня; во ни руки, ни ноги эти не имѣли достаточно силы, чтобы привести въ исполненіе свое намѣреніе.... Скоро я могъ уже ясно различать человѣческія Фигуры и лица съ тѣми самыми злобными глазами, которые устремлялись на меня. Фигуры эти казались въ первыя минуты совсѣмъ безцвѣтными, но потомъ постепенно принимали такія пестрыя краски, какія можно только видѣть на китайскихъ картинахъ.... Туманъ почти совсѣмъ исчезъ и все освѣтилось передо мною какимъ-то страннымъ огнемъ, очень яркимъ, но непріятнымъ для глазъ, я я ясно увидѣлъ большую китайскую храмину, расписанную пестрыми арабесками, украшенную удивительно мелкою рѣзьбою и уставленную фарфоровыми маго разныхъ величинъ. По срединѣ этой храмины стояли на особыхъ коврахъ господа, которымъ принадлежали эти ужасные Глаза, въ мандаринскихъ великолѣпныхъ костюмахъ, съ различными шариками на своихъ пестрыхъ тапкахъ. Дыханію моему впрочемъ не сдѣлалось легче, потому что вмѣсто тумана въ храминѣ заходили волны отъ какого-то до крайности притворнаго и зловреднаго курева, extrait triple изъ благоуханной лести и лицемѣрія, которыми окуривали мандариновъ со всѣхъ сторонъ. — Что это за чудеса! подумалъ я.

Я не успѣлъ очнуться какъ вдругъ расшаркиваясь и униженно изгибаясь передъ мандаринами, появился какой-то китайскій франтъ среднихъ лѣтъ, съ беззастѣнчивыми манерами и граціозно ставъ передъ ними на оба колѣна, произнесъ завывая, съ неслыханнымъ жаромъ, то ударяя себя въ грудь, то размахивая руками:

О Китай! отчизна славная!

Вѣрный сынъ родной страны,

Чту тебя я, благонравная,

По преданьямъ старины.

Но не степи необъятныя,

И не рѣкъ твоихъ краса,

И не пашни благодатныя,

Не озера, не лѣса —

Пробуждаютъ умиленіе

Въ этомъ сердцѣ молодомъ....

Нѣтъ! другія впечатлѣнія

Я ищу въ краю родномъ.

Въ немъ одна благонамѣренность,

(Да продлятся ваши дни!)

Аккуратность и умѣренность

Процвѣтаютъ искони!

(При сихъ словахъ китайскій поэтъ съ умиленіемъ и слезами взглядываетъ на мандариновъ и продолжаетъ):

Зрю опору я китайщины

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Въ васъ, которымъ такъ отъ барщины

Отказаться не легко!

Величаво вы возноситесь,

Въ мысляхъ, въ дѣйствіяхъ своихъ,

И невольно каждый проситесь

Въ мой почтительнѣшій стихъ.

Въ васъ — отчизны прославленіе

Страхъ и смерть ея врагамъ!…

И твержу я въ умиленіи:

Слава, слава, слава вамъ!

Благосклоннѣйшими минами

Ободрите голосъ мой....

О! съ такими мандаринами

Будетъ славенъ край родной!

О Китай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .и прочее.

— Прекрасно! превосходно! воскликнули въ одинъ голосъ мандарины, обратившись благосклонно къ колѣнопреклоненному поэту, — стихи звучные, сильные, а мысли дѣлаютъ большую честь вашему патріотическому чувству....

— Да! прибавилъ къ этому мандаринъ, съ длинной кривой саблей, никогда невынимавшейся изъ ноженъ и заржавѣвшей, — прекрасно! — именно страхъ и смерть нашимъ врагамъ!…И при этомъ онъ нахмурилъ брови и замахалъ саблею....

Каждаго изъ мандариновъ окружали ихъ креатуры, по всюду слѣдовавшіе за своими патронами, льстившіе имъ, сочинявшіе имъ стихи на рожденья и на именины и поддакивавшіе всѣмъ ихъ рѣчамъ. Одна изъ этихъ креатуръ — также мандаринъ, но нисшаго разряда, хотя надѣленный огромнымъ ростомъ и въ плечахъ имѣвшій косую сажень, ударивъ себя энергически кулакомъ въ грудь, воскликнулъ голосомъ стентора, взглянувъ особенно на мандарина съ кривой саблей и обведя торжественно взоромъ все собраніе: