Пушкинский уголок земли (Острогорский) — ДО

ПУШКИНСКІЙ УГОЛОКЪ ЗЕМЛИ.

Вновь я посѣтилъ Тотъ уголокъ земли, гдѣ я провелъ Отшельникомъ два года незамѣтныхъ. Пушкинъ.

Увы, за жизненныхъ браздахъ, Мгновенной жатвой, поколѣнья, По тайной волѣ Провидѣнья, Восходятъ, зрѣютъ и падутъ; Другія имъ во слѣдъ идутъ. («Онѣгинъ») Пушкинъ.

I.

26-го мая будущаго 1899 года, послѣдняго въ этомъ столѣтіи, исполнится ровно сто лѣтъ съ того дня, когда, въ послѣднемъ же году прошлаго вѣка, родился Пушкинъ. Уже стали появляться въ газетахъ кое-гдѣ напоминанія о предстоящемъ юбилеѣ, можно сказать, не только Пушкина, но и всей русской литературы. Академія наукъ, какъ слышно, готовить къ этому дню какое-то особое изданіе, а Псковское земство даже собирается пріобрѣсти въ собственность отъ сына поэта знаменитое село Михайловское, чтобы устроить тамъ въ память Пушкина какое нибудь народное просвѣтительное учрежденіе, въ видѣ школы и т. п.

А пока «уголокъ земли» собирается отпраздновать достойно великій предстоящій праздникъ, захотѣлось мнѣ въ это лѣто съѣздить въ тѣ мѣста, гдѣ покоится прахъ поэта; гдѣ онъ такъ много пережилъ и перечувствовалъ, и гдѣ такъ ярко и пышно разцвѣлъ его геній. Я не буду описывать эти мѣста, — они уже описаны, — ни открывать о Пушкинѣ что-либо новое: — всѣ близкіе къ нему, здѣшніе, люди давно покоятся въ могилахъ, и только одна почтенная дама, младшая дочь П. А. Осиповой, Екатерина Ивановна Фокъ, помѣщица села Батова, напротивъ Тригорскаго, еще помнитъ Пушкина въ послѣдніе годы его жизни, когда сама была еще дѣвочкой. Мнѣ просто хотѣлось узнать на мѣстѣ, сохраняется ли здѣсь память о поэтѣ; знаетъ ли его грамотный народъ; какъ содержится его могила, наконецъ" вообще, что это за край, который собирается чествовать своего поэта, — словомъ, хотѣлось посмотрѣть, каковъ-то этотъ «уголокъ земли» въ настоящее время, наканунѣ пушкинскаго столѣтія.

«Уголокъ» — это не только село Михайловское, это небольшая часть Опочецкаго уѣзда Псковской губерніи, гдѣ, на незначительныхъ разстояніяхъ другъ отъ друга, въ гористой, чудной, мѣстности, омываемой живописными рѣками Великой и Соротью и многими озерами, сгруппировалось нѣсколько селеній, тѣсно связанныхъ съ именемъ Пушкина: Святогорскій монастырь въ 55 верстахъ отъ города Острова, съ селомъ Михайловскимъ или Зуевымъ, отстоящимъ отъ него версты на четыре, красивѣйшее мѣстечко Тригорское и рядомъ съ нимъ, на Лысой горѣ, имѣнье Батово, всего въ трехъ верстахъ отъ Михайловскаго — вотъ, такъ сказать, собственно пушкинскій центръ, уголокъ, связанный съ именемъ поэта наиболѣе. Но къ «уголку» причислили бы мы еще и село Голубово, о которомъ рѣчь впереди. Вотъ и весь уголокъ, если не считать городовъ: Опочки, Острова, наконецъ, Пскова, гдѣ Пушкинъ бывалъ по дѣламъ.

Утромъ 6 іюля нынѣшняго года выѣхалъ я изъ Валдая, по новой желѣзной Рыбинско-Бологовско-Псковской дорогѣ, на Псковъ.

Въ вагонѣ, противъ меня, помѣстился пресимпатичнѣйшій гимназистикъ одной изъ петербургскихъ гимназій, лѣтъ четырнадцати, какъ я узналъ отъ него, перешедшій однимъ изъ первыхъ изъ третьяго класса въ четвертый. Спрашиваю: знаетъ ли онъ, что въ будущемъ году столѣтіе рожденія Пушкина, и что это такое, напр., за село Михайловское, или Святогорскій монастырь. Оказывается — не знаетъ. — «Неужели васъ такъ и не знакомилъ съ Пушкинымъ учитель?» — Ничего — отвѣчаетъ — не говорилъ: еще не дошли до Пушкина; это въ старшихъ классахъ будетъ. — «Да вы-то сами читали Пушкина?» — Некогда, уроковъ очень много. — «А разбиралъ когда-нибудь въ классѣ учитель стихи Пушкина?» — Нѣтъ. — «Что же онъ у васъ дѣлаетъ?» — Задаетъ уроки, спрашиваетъ, баллы ставитъ. — «Хорошій же, подумалъ я, у нихъ учитель, а еще, по словамъ гимназиста, молодой. Будемъ питать сладкую надежду, авось, хоть ради юбилея, гимназіи озаботятся ознакомить съ Пушкинымъ въ этомъ году своихъ питомцевъ не только одного старшаго возраста, но и младшихъ».

Переночевавъ въ Псковѣ, куда поѣздъ изъ Бологое приходитъ около 11 ч. вечера, въ 8½ часовъ утра отправился я по Варшавской желѣзной дорогѣ въ городъ Островъ, куда и прибылъ около 10 часовъ. Никого въ пушкинскихъ мѣстахъ я не зналъ, точно такъ же, какъ и мѣстности, и потому запасся рекомендательнымъ письмомъ предсѣдателя опочецкой земской управы, П. П. Болычева, къ одному изъ почтенныхъ мѣстныхъ дѣятелей, Павлу Ѳедоровичу Карпову, земскому начальнику, выбранному отъ псковскаго дворянства въ коммиссію по чествованію столѣтія Пушкина, проживающему въ 45 верстахъ отъ Острова, въ своемъ имѣніи Вѣче. Къ нему-то прямо и порѣшилъ я отправиться, нарочно, чтобъ ѣхать не торопясь, нанявъ лошадей обывательскихъ, и поѣхалъ въ городъ на постоялый дворъ на извозчикѣ. Вокзалъ отстоитъ отъ города на три версты, и дорога къ нему довольно-таки убійственная. Хозяинъ постоялаго двора оказался грамотнымъ и почитывающимъ книги и газеты. Онъ сообщилъ мнѣ, что лѣтомъ въ Михайловское и Святогорскій монастырь, на поклоненіе могилѣ Пушкина, ѣздятъ довольно часто; что Пушкина въ городѣ грамотные читаютъ, что у многихъ простыхъ людей есть даже и его сочиненія, и что будущимъ чествованіемъ столѣтія, затѣваемымъ губерніей, и особенно Опочецкимъ уѣздомъ, въ городѣ интересуются. Хозяинъ, кажется, правъ. Въ одной изъ большихъ лавокъ Острова меня прямо-таки спросили, не къ Пушкину ли ѣду, и, получивъ утвердительный отвѣтъ, разсказали, что въ городѣ Пушкина знаетъ молъ всякій грамотный, и что сочиненія его, по крайней мѣрѣ, между торговымъ людомъ, распространены, а одинъ изъ приказчиковъ, молодой человѣкъ, кончившій курсъ въ здѣшней городской школѣ, оказался даже горячимъ поклонникомъ поэта, знающимъ много его стиховъ наизусть.

Выѣхалъ я въ Вѣче изъ Острова на одной лошади, въ самодѣльной, очень удобной, линейкѣ, около часу дня. Дорога верстъ двадцать идетъ по прекрасному шоссе, отчасти по берегу порожистой рѣки Великой, но потомъ сворачиваетъ въ сторону по проселку, лѣсомъ и полями, засѣянными, большею частью, льномъ. Здѣсь Пушкина тоже знаютъ, — только не Александра Сергѣевича, а его сына, Григорія Александровича, помѣщика въ Михайловскомъ. «Строгій, говорятъ, баринъ». А на счетъ моей поѣздки удивляются: «зачѣмъ это на могилу къ сочинителю ѣду. И не вы, молъ, одинъ, а многіе себя утруждаютъ»…

По дорогѣ мнѣ попадалось много дѣтей. Съ нѣкоторыми я заговаривалъ, иного подсаживалъ къ себѣ на линейку и ѣхалъ по нѣскольку верстъ. Ребята славные, большинство ходитъ въ школу и грамотны; къ школѣ относятся съ любовью, хотя одинъ мальчикъ, учащійся у учительницы, на мой вопросъ, не дерется ли, пренаивно замѣтилъ: «а какъ же — попадаетъ, да не очень». О Пушкинѣ почти никто изъ дѣтей не слыхалъ; одинъ только мальчуганъ лѣтъ двѣнадцати прекрасно прочиталъ наизусть «Птичку», выученную въ школѣ по «Родному Слову», сказавъ, что написалъ стихи сочинитель Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ, который похороненъ въ Святыхъ Горахъ. Грамотныхъ и толковыхъ школьниковъ встрѣчалъ я здѣсь много и потомъ. Какъ я узналъ, въ Опочецкомъ уѣздѣ изъ общаго бюджета земства 126.831 р. на образованіе тратится 36.747 р. и на медицину 39.297 р. Всего населенія въ уѣздѣ 133.564 ч. обоего пола, изъ дѣтей школьнаго возраста (къ сожалѣнію, общей цифры узнать мнѣ не удалось) учится въ земскихъ школахъ мальчиковъ 1.727, дѣвочекъ только 289; всего же учатся на счетъ земства 2.016 ч. Въ уѣздѣ три министерскихъ двуклассныхъ школы: въ Святыхъ Горахъ на 250 челов., при трехъ учителяхъ и законоучителѣ; въ Пелянахъ и въ Вельѣ, при двухъ учителяхъ. Всѣ эти школы, какъ и другія, переполнены учащимися, и потребность въ грамотѣ величайшая. Кромѣ этихъ министерскихъ школъ, въ уѣздѣ есть еще 19 нормальныхъ школъ, содержимыхъ земствомъ же, съ трехгодичнымъ курсомъ, имѣющихъ особыя, довольно красивыя, помѣщенія, выстроенныя по одному образцу; есть 24 школы съ двухгодичнымъ курсомъ по 30 человѣкъ въ каждой, нанимающія частныя помѣщенія. Кстати сказать, лѣтъ двадцать назадъ, въ 1877 году, во всемъ уѣздѣ земскихъ школъ не было ни одной, и первая школа явилась только, благодаря бывшему попечителю учебнаго округа, князю Михаилу Сергѣевичу Волконскому, исхлопотавшему пособіе въ 5.000 р., на ея постройку. Насколько случалось мнѣ разспрашивать о школьномъ дѣлѣ въ уѣздѣ, всюду встрѣчалъ я полное сочувствіе народному образованію, къ которому помѣщики и земства относятся съ большимъ вниманіемъ, жалуясь только на крайне ограниченный бюджетъ, далеко не позволяющій удовлетворять все болѣе и болѣе возрастающей въ народѣ потребности учиться.

Около 7 часовъ вечера, 7-го іюля, прибылъ я въ Вѣче, гдѣ и былъ принятъ чрезвычайно радушно его владѣльцемъ, Павломъ Ѳедоровичемъ Карповымъ и его милой семьей. Желаніе мое посѣтить эти мѣста встрѣчено здѣсь какъ нельзя болѣе сочувственно, и Павелъ Ѳедоровичъ любезно предложилъ быть моимъ руководителемъ. «Здѣсь, изъ знавшихъ Пушкина, — сказалъ онъ мнѣ; — остается въ живыхъ только одна послѣдняя изъ обитательницъ Тригорскаго, младшая изъ дочерей Прасковьи Александровны Осиповой отъ второго брака, вдова-помѣщица Екатерина Ивановна Фокъ, живущая въ своемъ имѣніи Батовѣ,» на Лысой горѣ, рядомъ съ Тригорскимъ. Она знала" Пушкина еще дѣвочкой и любить его вспоминать. Больше о немъ могла бы вамъ разсказать старшая ея сестра, Марія Ивановна, но она недавно умерла. Къ Екатеринѣ Ивановнѣ и слѣдовало бы вамъ поѣхать прежде всего, но, къ сожалѣнію, она теперь въ Севастополѣ". Однако, какъ скажу далѣе, мнѣ все-таки удалось ее повидать, а пока пришлось, по совѣту моего любезнаго чичероне, начать знакомства съ «уюлкомъ» съ Голубово, куда мы и поѣхали на другой день вечеромъ.

Голубово — имѣніе бывшаго туркестанскаго генералъ-губернатора, барона Александра Борисовича Вревскаго, въ 25 верстахъ отъ Святогорскаго монастыря, живописно расположенное на холмахъ вблизи погоста. Издавна принадлежало оно богатому, старинному роду бароновъ Вревскихъ. Въ двадцатыхъ годахъ нынѣшняго вѣка одинъ изъ нихъ, молодой и красивый гусарскій офицеръ, баронъ Борисъ Александровичъ, былъ знакомъ съ извѣстной тригорской помѣщицей Прасковьей Александровной Осиповой, ея сыномъ отъ перваго брака, Алексѣемъ Николаевичемъ Вульфомъ, ея старшими дочерьми, Анной и Еввраксіей Николаевной, а также и съ Пушкинымъ, проживавшимъ два года (1824—1826) въ Михайловскомъ и по временамъ туда наѣзжавшимъ. Въ одну-то изъ дочерей, извѣстную веселостью и живостью характера, симпатичную красавицу Тригорскаго, Евпраксію Николаевну, большую пріятельницу Пушкина, посвятившаго ей стихотвореніе Если жизнь тебя обманетъ, баронъ влюбился. 8-го іюля 1831 года состоялась ихъ свадьба, и молодые (баронъ вышелъ въ отставку) поселились въ Голубовѣ, въ единственномъ старомъ, небольшомъ домикѣ, сохранившемся и обитаемомъ и до сихъ поръ. Узнавъ о помолвкѣ, еще за недѣлю до свадьбы, 29 іюня 1831 года, Пушкинъ писалъ Прасковьѣ Александровнѣ: «Поздравляю васъ и желаю Евпраксіи Николаевнѣ всего того счастія, какое только намъ возможно на землѣ и котораго достойно существо столъ благородное и кроткое». (Соч. Пушкина, изд. Суворина, VIII, 253). Въ слѣдующемъ 1832 г., узнавъ о беременности баронессы первымъ ребенкомъ, онъ заботливо пишетъ: «Дай Богъ, чтобы все кончилось благополучно, и чтобы здоровье ея поправилось. Говорятъ, что отъ первыхъ родовъ молодая женщина хорошѣетъ, дай Богъ, чтобы они были также благопріятны и здоровы» (Ib., 256), а осенью того же 1832 г. онъ уже поздравляетъ Прасковью Александровну съ внукомъ: «дай Богъ здоровья ему и его матери» (Ib., 257). Желаніе Пушкина исполнилось: Евпраксія Николаевна, сохранившая, по разсказамъ лицъ ее знавшихъ, до глубокой старости, веселость нрава, привѣтливость и обаятельную симпатичность, при ясномъ умѣ и крѣпкой памяти, имѣла 13 человѣкъ дѣтей, доживъ до 1883 года.

Вотъ, въ эту-то послѣднюю въ пушкинскомъ уголкѣ старинную семью, свято хранящую память о поэтѣ, кромѣ одинокой Екатерины Ивановны Фокъ, сынъ которой только наѣзжаетъ къ ней по временамъ, и повезъ меня прежде всего мой руководитель. Перечислю сначала всѣхъ членовъ этой семьи, радушно меня встрѣтившей и любезно подѣлившейся со мной воспоминаніями. Прежде всего — глава семьи, почтенный, заслуженный генералъ, сынъ Евпраксіи Николаевны; затѣмъ его сынъ, отставной кавалергардъ Павелъ Александровичъ, съ женой Свѣтланой Николаевной; сестра генерала, Софья Борисовна Вревская, нынѣшняя владѣлица Тригорскаго, которое сдано ею въ аренду и гдѣ она сама не живетъ; еще двѣ сестры, Александра и Анна Борисовны и, наконецъ, внучка Евпраксіи Николаевны, дѣвица Наталья Михайловна Петропавловская. Кромѣ этихъ лицъ, по сосѣдству съ Голубовымъ, въ своемъ имѣніи Александровскомъ, въ бывшемъ дворцѣ князя Куракина, живетъ братъ Александра Борисовича, вдовецъ, мѣстный земскій начальникъ, баронъ Степанъ Борисовичъ Вревскій. Въ семьѣ же Александра Борисовича въ этотъ вечеръ 8-го іюля, случайно совпавшій съ памятнымъ днемъ свадьбы Евпраксіи Николаевны, о чемъ тутъ же и вспомнили, видѣлъ я еще и гостью, дочь двоюродной сестры Евпраксіи Николаевны, Анны Петровны Кернъ, за которой ухаживалъ Пушкинъ, старушку Екатерину Ермолаевну Шакальскую.

Подъѣзжая къ имѣнію, встрѣтили мы на дорогѣ молодого барона Павла Александровича съ его супругой, которымъ и представилъ меня мой спутникъ, отправившійся со Свѣтланой Николаевной смотрѣть что-то по хозяйству, а я остался съ барономъ, поведшимъ меня осматривать садъ и домъ и сообщившимъ мнѣ кое-что интересное изъ фамильныхъ преданій, подтвержденныхъ потомъ и остальными членами семьи, еще не вернувшимися съ прогулки.

Когда женился покойный Борисъ Николаевичъ, въ 1831 г., имѣніе было заброшено и неустроено. Въ негустомъ, нерасчищенномъ, паркѣ стоялъ всего одинъ небольшой домикъ, куда и переѣхали молодые. Въ этотъ-то домикъ, гдѣ свято сохраняется до сихъ поръ вся старинная обстановка, мебель, портреты Вульфа, самой Евпраксіи Николаевны и др., жила она уже вдовой, и потомъ, почти до самой смерти, почти наканунѣ которой ее, уже умирающую, перенесли въ большой, новый домъ. Тотчасъ же по пріѣздѣ въ 1831 г. молодые стали строиться и культивировать паркъ, въ настоящемъ своемъ видѣ необыкновенно красивый, густой, съ чудесными аллеями большихъ деревьевъ, прудками, старинной бесѣдкой и множествомъ цвѣтовъ. Сюда-то, въ эту, тогда еще не культивированную, скромную, обитель влюбленной четы, жившей въ маленькомъ домикѣ, и наѣзжалъ нѣсколько разъ, по семейному преданію, Пушкинъ, какъ одинъ, такъ разъ и съ женой, почти во всякій свой пріѣздъ въ Михайловское, до самого послѣдняго пріѣзда въ 1835 г.. что и очень естественно по его особенно дружескимъ отношеніямъ къ Евпраксіи Николаевнѣ, Вульфу и ихъ роднымъ. Все здѣсь живетъ и дышитъ великимъ именемъ. Въ устройствѣ сада и постройкахъ принималъ Пушкинъ, по фамильному преданію, самое горячее участіе: самъ копалъ гряды, разсадилъ множество деревьевъ, что, какъ извѣстно, было его страстью, а на многіе, теперь уже почтенные великаны, и до сихъ поръ указываютъ какъ на посаженные именно имъ (въ большой густой аллеѣ); разсаживалъ онъ и цвѣты, и принималъ даже участіе въ рытьѣ пруда. Такой добровольный трудъ надъ гнѣздышкомъ близкихъ людей, повидимому, давалъ поэту среди любимой природы отрадный отдыхъ отъ треволненій и гнетущей тоски послѣднихъ лѣтъ жизни. И не удивительно: здѣсь, какъ и въ Тригорскомъ, его любили, принимали въ немъ сердечное участіе, а оно было ему такъ необходимо… Не даромъ рвался онъ изъ столичной сутолоки въ тишину сельскаго уединенія; не даромъ еще въ тридцатомъ году пишетъ матери Евпраксіи Николаевны: *Надо быть совершенно одинокимъ, какъ я, чтобы оцѣнить вполнѣ голосъ дружбы и нѣсколько строкъ, начертанныхъ кѣмъ-либо изъ тѣхъ, кого мы любимъ", а въ декабрѣ 1835 г. говоритъ прямо: «По правдѣ сказать, только дружбу мою къ вамъ и вашему семейству нахожу я въ душѣ моей все такою же, всегда полною и ненарушимою». (Соч. Пушкина, изд. Суворина, VIII, 262). А если это такъ, въ чемъ, зная всегдашнюю искренность поэта, нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія, то, насколько извѣстна намъ его біографія, послѣ самой хозяйки Тригорскаго, Прасковьи Александровны, Евпраксія Николаевна (Зизи) была едва ли не самая большая любимица Пушкина изъ всѣхъ обитательницъ Тригорскаго. Живая и веселая, подвижная и. остроумная, коноводъ всѣхъ игръ и затѣй, съ художественнымъ огонькомъ, она всегда умѣла развеселить, развлечь его и едва ли въ значительной степени не послужила своей личностью, какъ матеріаломъ, для созданія дѣвическихъ типовъ Евгенія Онѣгина. И хотя Пушкинъ и самъ говоритъ, что онъ зналъ ту —

Съ которой обрисованъ

Татьяны милой идеалъ, —

какую-то будто бы одесскую даму; но Анненковъ положительно утверждаетъ, что прототипами для Татьяны и Ольги послужили дочери Осиповой, Анна и Евпраксія, черты характера которыхъ, конечно, претворенныя художественнымъ творчествомъ, несомнѣнно, какъ намъ кажется, вошли въ типы онѣгинскихъ дѣвушекъ. Наконецъ, въ этотъ же вечеръ моего пребыванія въ Голубовѣ, дочь Евпраксіи Николаевны, Софья Борисовна Вревская, говорила мнѣ со словъ матери, что Пушкинъ особенно любилъ читать ей Онѣгина, котораго прочитывалъ по мѣрѣ написанія, и показала мнѣ экземпляръ Онѣгина, изданія 1826 г., съ собственноручнымъ посвященіемъ книги ей, Евпраксіи Николаевнѣ, я — что особенно важно — экземпляръ 1828 г., на обложкѣ котораго, поперекъ внутренней стороны, крупнымъ почеркомъ самимъ Пушкинымъ написано: Евпраксіи Николаевны Вульфъ

А. Пушкинъ.

Твоя отъ твоихъ.

22 Февраля

1828 г.

Изъ сада маленькаго домика повелъ меня молодой баронъ въ большой домъ, выходящій широкимъ балкономъ въ садъ, съ чудеснымъ видомъ на паркъ и теряющіяся въ огромномъ пространствѣ дали.

На всей обстановкѣ дома (какъ я слышалъ, многое перевезено изъ Тригорскаго, вѣроятно, по смерти П. А. Осиповой въ 1859 г.) яркій отпечатокъ отжившей старины, свято сохраняющейся потомками пушкинскаго вѣка. Старинная, немудреная, мебель, на которой сиживалъ Пушкинъ и его близкіе люди изъ «уголковъ родной земли»; по угламъ, въ залѣ, бюсты Пушкина и Дельвига; надъ однимъ изъ дивановъ старинная, нѣкогда модная, гравюра вѣнскаго конгресса, Въ залѣ и другихъ комнатахъ много интересныхъ портретовъ: самой покойной хозяйки, ея мужа барона Бориса Александровича, А. Н. Вульфа — пріятеля Пушкина, отца Вульфа и друг. Въ кабинетѣ прекрасный бюстъ Императора Николая Павловича, еще молодого. Со многихъ портретовъ, и стараго, и новаго дома, барономъ Павломъ Александровичемъ Вревскимъ, хорошо рисующимъ, сняты копіи. Вообще, вся эта обстановка, показывающая уваженіе къ родной и исторической старинѣ, трогательное сердечное отношеніе всѣхъ членовъ семьи къ матери и бабушкѣ, къ Пушкину, заслуживаетъ особеннаго вниманія. Какъ пріятно поражаетъ въ домѣ отсутствіе всякой претензіи на роскошь, и слава Богу, что нѣтъ здѣсь, какъ во многихъ старинныхъ домахъ, никакихъ миѳологій въ видѣ статуй и картинъ, или раритетовъ въ видѣ бронзы рококо и т. под. Ничему этому здѣсь нѣтъ мѣста. Это не опытъ музея изящныхъ искусствъ, — здѣсь музей особаго рода, это, такъ сказать, маленькій музей пушкинской старины, если и не его личной, то близкихъ ему людей…

За ужиномъ, гдѣ собралась вся семья, меня угостили какой-то особой, спеціальной, только здѣсь приготовляемой, по рецепту Прасковьи Николаевцы, настойкой, которую, по преданію, пили Пушкинъ, Языковъ, Вульфъ и др. въ Тригорскомъ, а Софья Борисовна показала мнѣ серебряную старинную ложку Евпраксіи Николаевны, съ длинной ручкой, для разливанія жженки, до которой михайловская молодежь была большая охотница и которую мастерски умѣла приготовлять покойная хозяйка.

Но самое интересное, что я не только увидѣлъ въ этомъ гостепріимномъ домѣ, но даже и получилъ въ дорогую память посѣщенія его въ памятный день свадьбы покойной хозяйки, 8-го іюля, это — списанное для меня тутъ же, рукой внучки Евпраксіи Николаевны, Натальею Михайловною Петропавловскою, кажется, нигдѣ еще ненапечатанное и совершенно мнѣ неизвѣстное стихотвореніе Пушкина, найденное въ альбомѣ покойной Анны Николаевны Вульфъ, сплошь составленномъ изъ стихотвореній Пушкина, но уже напечатанныхъ. Въ этотъ-то альбомъ и былъ вложенъ листочекъ съ этимъ стихотвореніемъ, но безъ подписи Пушкина и безъ даты, когда оно написано. Листокъ этотъ недавно посланъ барономъ П. А. Вревскимъ въ академію наукъ, академику Дубровину. Съ согласія главы семьи барона Александра Борисовича позволяю себѣ подѣлиться съ читателями интересною новинкой:

Отче нашъ.

Я слышалъ — въ келіи простой

Старикъ молитвою чудесной

Молился такъ передо мной:

«Отецъ людей! Отецъ небесный!

«Да Имя Вѣчное Твое

«Святится нашими сердцами!

«Да придетъ царствіе Твое,

«Твоя да будетъ Воля съ нами,

«Какъ въ небесахъ, такъ на земли!

«Насущный хлѣбъ намъ ниспошли

«Твоею щедрою рукою; —

«И какъ прощаемъ мы людей,

«Такъ насъ, ничтожныхъ предъ Тобою,

«Прости, Отецъ, Твоихъ дѣтей!

«Не ввергни насъ во искушенье,

«И отъ лукаваго прельщенья

«Избави насъ!» — Передъ крестомъ

Такъ онъ молился. Свѣтъ лампады

Чуть чуть мерцалъ издалека;

А сердце чаяло отрады

Отъ той молитвы старика.

Утверждать, что это стихотвореніе принадлежитъ непремѣнно Пушкину, я, конечно, не могу; да не утверждаетъ этого и семья Вревскихъ, но читалъ я его Е. И. Фокъ, тоже его не знавшей, и многимъ другимъ, и всѣ говорятъ единогласно, что оно можетъ принадлежать только ему, какъ по поэтической образной силѣ, сжатости и стиху, такъ и по своему характеру, совсѣмъ пушкинскому; а что до сего времени оно извѣстно не было, только случайно найденное недавно, — въ этомъ ничего удивительнаго нѣтъ. Пушкинъ, какъ и Лермонтовъ, писалъ очень много и въ альбомахъ, и на клочкахъ бумаги, даря свои экспромты тому или другому изъ знакомыхъ или близкихъ, и часто забывалъ о написанномъ. Мы увѣрены, что такихъ сюрпризовъ отыщется еще не мало. Если же стихотвореніе принадлежитъ въ самомъ дѣлѣ Пушкину, то относится оно, по всей вѣроятности, приблизительно, къ послѣднему періоду его дѣятельности (1834—1836 гг.), когда, особенно съ 1834 г., начинаетъ проявляться въ поэтѣ, подъ вліяніемъ угнетающихъ обстоятельствъ жизни, и всякихъ предчувствій, раздумья надъ прожитой жизнью, настроеніе религіозное. Оно то и вызвало нѣсколько чудныхъ вещей въ этомъ родѣ; напр., Странникъ (1834 г.) и въ 1836 г. Подражаніе итальянскому (Какъ съ древа сорвался предатель ученикъ…) и особенно извѣстная Молитва — переложеніе молитвы Ефрема Сирина: Отцы пустынники и дѣвы непорочны, написанное на дачѣ на Каменномъ островѣ 22 іюня 1836 г. Это же настроеніе легко могло вызвать и Отче нашъ, составляющее какъ бы pendant къ предъидущему. Извѣстно также, что Пушкинъ въ послѣдніе годы жизни изучалъ Четьи-Минеи и Прологъ, переложивъ на простой языкъ Житіе игумена Саввы, и даже принималъ въ 1835 г. участіе въ составленіи Словаря о святыхъ Россійской церкви.

Но прежде, чѣмъ разстанусь съ почтеннымъ семействомъ барона Александра Борисовича, которому, какъ и всѣмъ членамъ семьи, приношу мою глубочайшую признательность за пріемъ и сообщенныя мнѣ свѣдѣнія, не могу не упомянуть объ одной изъ послѣднихъ, остающихся въ живыхъ, современницъ Пушкина, встрѣченной въ томъ же домѣ. Это гостящая у Вревскихъ дочь покойной, нѣкогда красавицы, А. П. Кернъ, двоюродной сестры Евпраксіи Николавны Вревской, вдова Екатерина Ермолаевна Шакальская, обыкновенно живущая съ сынонъ въ Петербургѣ. Я увидѣлъ старушку одну въ залѣ, внимательно раскладывавшею гранпасьянъ. Небольшого роста, худая, сморщенная, довольно слабая на видъ (она и ушла скоро спать), очень симпатичная и легко оживляющаяся, веселая и разговорчивая, она, когда меня представилъ ей молодой баронъ, сказавшій, зачѣмъ я пріѣхалъ, встрѣтила меня чрезвычайно привѣтливо и сама заговорила о Пушкинѣ, вспоминать котораго ей видимо пріятно. Вся оживилась старушка и, говоря о немъ, все время улыбалась. «Маленькая, батюшка, тогда я была, какъ онъ еще жилъ, — разсказывала она, — очень маленькая, лѣтъ десять, въ тридцатыхъ годахъ было это, что ли? Смолянка я была, — очень это давно. Онъ добрый былъ, Александръ Сергѣевичъ: — въ институтъ ко мнѣ разъ пріѣхалъ. А то разъ и конфектъ прислалъ, два фунта, и съ запиской. До сихъ поръ помню: — „Посылаю, пишетъ, два фунта, потому что вы маленькая, а какъ выростете и сдѣлаетесь такая же хорошенькая, какъ ваша мама, пришлю и четыре“. Какъ извѣстно, Пушкинъ не забылъ А. П. Кернъ и послѣ женитьбы. Въ 1831 г., возвратясь въ Петербургъ, онъ разъискалъ ее, лишившуюся тогда матери и бывшую въ очень затруднительномъ положеніи; утѣшалъ ее и, естественно, принималъ участіе и въ дочери. А. П. Кернъ въ своихъ запискахъ восхищается имъ, „какъ геніемъ доброты“. Не мудрено, что и дочь сохранила о Пушкинѣ самыя теплыя воспоминанія. Было уже холодно, семья барона собиралась ужинать. Старушка устала и поднялась идти къ себѣ въ комнату. „Спасибо вамъ — сердечно сказала она, на прощанье подавъ мнѣ руку: — спасибо, что помните Пушкина. Мало его нынче помнятъ… Хорошій, очень хорошій человѣкъ!..“

II.

Въ разны годы

Подъ вашу сѣнь, Михайловскія рощи, Являлся я. Когда вы въ первый разъ Увидѣли меня, тогда я былъ Веселымъ юношей. Безпечно, жадно, Я приступилъ лишь только къ жизни; годы Промчалися — и вы во мнѣ пріяли Усталаго пришельца..... Пушкинъ.

На другой день, 9-го іюля, часовъ въ 6 вечера, поѣхалъ я со всѣмъ семействомъ П. Ѳ. Карпова въ Михайловское. Благодаря больше всего неутомимому покойному біографу Пушкина Анненкову (Мат. для біографіи Пушкина. Спб. 1873 г., стр. 39—40; 109—164 и его же Пушкинъ въ Александровскую эпоху. Спб. 1874, стр. 265—293) и другимъ, довольно многочисленнымъ, мемуарамъ и статьямъ, читателямъ извѣстно, какую великую роль игралъ этотъ „уголокъ земли“ въ жизни Пушкина, и поэтому напомнимъ о значеніи Михайловскаго только въ самыхъ общихъ чертахъ. Сюда, въ это дѣдовское имѣніе, доставшееся матери поэта, уѣзжаетъ Пушкинъ тотчасъ же по выходѣ изъ лицея въ 1817 году и все лѣто проводитъ въ удовольствіяхъ деревенской жизни, на лонѣ любимой природы; сюда пріѣзжаетъ онъ почти каждое лѣто до ссылки на югъ; подъ живыми впечатлѣніями уединенія въ родномъ селѣ пишетъ онъ свое, едва ли не первое по времени, въ смыслѣ глубины и серьезности, стихотвореніе „Деревня“ (Привѣтствую тебя, пустынный уголокъ), съ знаменитымъ заключительнымъ воззваніемъ: Увижу ль я народъ освобожденный и рабство падшее по манію царя?», эти мѣста поэтически воспроизводитъ онъ въ стихотвореніи «Домовому» (1819 г.): «Помѣстья мирнаго незримый покровитель, тебя молю, мой добрый домовой, храни селенье, лѣсъ и дикій садикъ мой и скромную семьи моей обитель!» Здѣсь, въ этомъ, такъ сказать, центрѣ всего его творчества, въ періодъ ссылки 1824—1826 г., приводится въ исполненіе многое изъ задуманнаго еще на югѣ, какъ Цыгане и Онѣгинъ, особенно четвертая глава, такъ тѣсно связанная съ тогдашней жизнью Пушкина. Здѣсь же ставится на твердую ногу самообразованіе поэта и создаются, кромѣ множества лучшихъ лирическихъ шедевровъ, Борисъ Годуновъ и Графъ Нулинъ. Мало того, едва ли не все лучшее изъ созданнаго Пушкинымъ въ послѣдніе годы жизни, какъ, напримѣръ, Русалка, послѣднія главы Онѣгина, Египетскія ночи, получаетъ свое творческое начало именно здѣсь же, въ эти «два года, незамѣтныхъ» за творческимъ трудомъ, самообразованіемъ, напряженной работой мысли и мирными удовольствіями любимой сельской жизни. Сюда же пріѣзжаетъ онъ много разъ и потомъ, проживая здѣсь по мѣсяцамъ и въ 1827, и въ 1828 г.г., и въ 1885 г., когда создаетъ элегію «Опять на родинѣ», наконецъ, въ послѣдній разъ въ апрѣлѣ 1836 г., когда онъ пріѣхалъ хоронить мать. Словомъ, это Михайловское связано съ Пушкинымъ самымъ тѣснымъ образомъ. Сюда стремился онъ всю жизнь, уже на закатѣ своихъ дней, мечтая поселиться здѣсь, или вблизи села, купивъ какое-то сельцо Савкино, о чемъ онъ такъ настоятельно проситъ сосѣдку П. А. Осипову. Здѣсь же, наконецъ, въ Михайловскомъ же, мечталъ Пушкинъ построить и храмъ во имя Вознесенія Господня. Родившійся 26 мая, пришедшееся въ день Вознесенія, вѣнчавшійся въ февралѣ 1831 г. въ Москвѣ, тоже въ церкви Стараго Вознесенія, онъ, въ послѣдніе годы жизни особенно наклонный къ суевѣрію, незадолго до своей смерти задумчиво говорилъ одному изъ своихъ друзей о таинственной якобы связи этого праздника со всѣми важнѣйшими событіями его жизни. «Ты понимаешь, — говорилъ онъ, — что все это произошло не даромъ и не можетъ быть дѣломъ одною случая», и передалъ другу твердое свое намѣреніе выстроить современенъ церковь во имя Вознесенія Господня именно въ Михайловскомъ. Словомъ, — обратимся ли мы къ сочиненіямъ Пушкина, къ его біографіи, письмамъ — все это, такъ или иначе, прямо или косвенно, по большей части, съ этимъ мѣстечкомъ связывается и Михайловское, для васъ, русскихъ, едва ли имѣетъ еще не большее значеніе, чѣмъ для англичанъ Страдфортъ, или для нѣмцевъ Веймаръ, Франкфуртъ-на-Майнѣ, или Вюртенбергъ, по отношенію къ Гвте и Шиллеру.

Все это припомнилось мнѣ въ этотъ вечеръ 9-го іюля, когда ѣхалъ, я «по границѣ владѣній дѣдовскихъ, гдѣ въ гору поднимается дорога, изрытая дождями», и я напрасно искалъ глазами традиціонныхъ трехъ сосенъ, шорохъ вершинъ которыхъ привѣтствовалъ поэта знакомымъ шумомъ, когда онъ еще юношей проѣзжалъ мимо нихъ изъ Тригорскаго при свѣтѣ лунной ночи". Не сбылось пророчество Пушкина о томъ, что «разростутся онѣ нѣкогда въ рощу, которая заслонитъ старую главу ихъ отъ глазъ прохожаго». Еще въ 1873 году, пишетъ Анненковъ: «одна, изъ нихъ была срублена какимъ то старостою и очень просто пошла, на мельницу; да той же участи, вѣроятно, скоро подвергнутся и остальныя по приговору какого-нибудь другого старосты. И они правы. Что за надобность беречь имъ предметы, связанные съ литературными и семейными воспоминаніями, когда тѣми же предметами не очень то дорожатъ и люди, заинтересованные въ ихъ сохраненіи по родству и воспитанію» (Пушкинъ въ Александровскую эпоху, стр. 279). Анненковъ предсказалъ вѣрно. Еще въ 1883 г., по словамъ Л. Поливанова, «сохранилась одна сосна, но уже лишенная зелени. Огромнымъ темнымъ остовомъ, раскинувъ голые сучья, стоитъ она». А теперь, въ 1898 г., нѣтъ уже и ея. Вправо отъ дороги, поднимаясь въ сало отъ Тригорскаго, все пусто и голо, только кто-то посадилъ здѣсь двѣ новыя, молодыя, сосенки, обнесенныя жердями, но прививаются онѣ плохо. За то, по странной игрѣ природы, какъ разъ напротивъ, только съ лѣвой стороны, высоко разрослись тоже три новыхъ большихъ сосны, и тоже именно «одна поодаль, двѣ другія другъ къ дружкѣ близко», но стоять онѣ не въ разбросъ, а чинно, рядышкомъ, на самомъ краю дороги.

Въ самомъ Михайловскомъ не видѣлъ я буквально ничего, сохраняющаго память о Пушкинѣ, кромѣ природы и общаго красиваго вида на озера съ террасы большого барскаго дома, гдѣ живетъ уже много лѣтъ и понынѣ сынъ поэта, отставной генералъ Григорій Александровичъ Пушкинъ. Все здѣсь перестроено еще въ шестидесятыхъ годахъ. Не сохранился даже и «опальный домикъ, гдѣ жилъ поэтъ со своей бѣдной няней». По телеграммѣ Григорія Александровича, присланной изъ Вильны 3-го іюля сего года въ Святыя Горы, на имя извѣстнаго нашего художника, академика Василія Максимовича Максимова, въ настоящее время рисующаго видъ «уголка» и спрашивавшаго у отсутствовавшаго владѣльца позволенія осмотрѣть домъ и проч., — телеграммѣ, приводимой мной буквально, значится слѣдующее: «единственная постройка, сохранившаяся со временъ отца въ Михайловскомъ, — флигель который предоставляю осмотрѣть; остальныя постройки возведены мною и лишены историческаго интереса. Пушкинъ». Этотъ флигель мы посѣтили; въ немъ, говорятъ, жила одно время няня; въ настоящее время перестраивается за чѣмъ-то и онъ. За отсутствіемъ владѣльца, не удалось осмотрѣть внутри и домъ, въ разсчетѣ найти, можетъ быть, хоть что-нибудь изъ вещей Пушкина; во позволенія на это мы не имѣли, а управляющій впустить кого бы то ни было безъ особаго разрѣшенія не уполномоченъ. Впрочемъ, кажется, потерялъ я немного, такъ какъ изъ вещей Пушкина и библіотеки не сохранилось, говорятъ, у сына ничего. По крайней мѣрѣ, въ извѣстной книгѣ К. Случевскаго По сѣверу Россіи. Путешествіе Великаго Князя Владиміра Александровича въ 1884—85 годахъ, изд. 1896 г. т. I на 120 стран. говорится, что единственныя, сохранившіяся отъ Пушкина вещи, видѣнныя Великимъ Княземъ, ночевавшимъ у Григорія Александровича: «кресло, ятаганъ, подаренный Пушкину гр. Паскевичемъ на Кавказѣ, и четыре билліардные шара». Ради этого добиваться осматривать домъ, конечно, не стоило. Въ заключеніе своей, признаться-таки, краткой и довольно печальной, лѣтописи моего посѣщенія Михайловскаго, позволю себѣ привести характерный отрывокъ изъ статьи подъ псевдонимомъ W. «Неопубликованные три документа, относящіеся къ перевозу тѣла А. С. Пушкина въ Святогорскій монастырь», помѣщенной въ газетѣ Псковскій городской листокъ (№ 72, воскресенье, 22 сентября 1896 г.). Авторъ сопутствовалъ одному высокопоставленному лицу, вознамѣрившемуся проѣздомъ поклониться могилѣ поэта и посѣтить Михайловское (какъ мнѣ говорили, это лицо — государственный контролеръ т. п. Филипповъ). «По прибытіи въ сельцо, домъ оказался запертымъ на замокъ, по случаю отсутствія владѣльца имѣнія, родного сына поэта, Григорія Александровича Пушкина, проживающаго въ городѣ Вильнѣ. Когда же былъ приглашенъ управляющій имѣніемъ, то, на просьбу показать внутренность дома, отвѣчалъ, что у него ключей отъ дома нѣтъ; что владѣлецъ весьма недоволенъ, когда домъ осматриваютъ въ его отсутствіе, почему ключи увозитъ съ собой». «Сначала — добавилъ управляющій — на время отъѣзда Григорій Александровича ключи оставались у меня, но когда онъ узналъ, что я позволялъ посѣтителямъ ходить по дому, то онъ высказалъ мнѣ особенное неудовольствіе, и съ того времени ключи отъ дома беретъ всегда съ собой на всякую свою отлучку изъ села. Высокій посѣтитель ограничился только тѣмъ, что сорвалъ нѣсколько цвѣтковъ, выросшихъ около дома. Нужны ли комментаріи къ этому?» — знаменательно заключаетъ авторъ статейки.

Этимъ отзывомъ другого посѣтителя священнаго для насъ, русскихъ, «уголка» и заключаю замѣтку о кратковременномъ моемъ посѣщеніи Михайловскаго, откуда уѣхалъ я съ самымъ тяжелымъ чувствомъ какой-то острой неловкости, полученнымъ отъ поразительнаго равнодушія къ дорогой памяти величайшаго русскаго поэта и собственнаго родного отца.

III.

Два чувства дивно близки къ намъ, Въ нихъ сердце обрѣтаетъ пищу: Любовь къ родному пепелищу, Любовь къ отеческимъ гробамъ. (Изъ набросковъ Пушкина).

Чудной лѣсной дорогой, въ видѣ длинной аллеи изъ высокихъ деревъ, засаженныхъ, какъ говорятъ, Пушкинымъ, поѣхали мы изъ Михайловскаго въ Святогорскій монастырь. Изъ лѣсу выѣхали мы скоро въ открытое поле и со всѣхъ сторонъ открылись передъ нами, въ мягкомъ, ласкающемъ глазъ, вечернемъ освѣщеніи, необъятныя, холмистыя, дали, на которыя, какъ на Днѣпръ Гоголя, глядишь, и не наглядишься, и не налюбуешься. Издали доносился изъ монастыря всенощный звонъ, но самого монастыря еще не видно: онъ пока еще прячется на горѣ за густой зеленью. Но, вотъ, наконецъ, показались изъ-за лѣсу скромная колокольня и голубой куполъ, и по довольно отлогой горѣ въѣхали мы черезъ ворота на четырехугольный небольшой монастырскій дворъ. У самыхъ воротъ — особый, довольно большой флигель, для церковно-приходской школы; далѣе кельи, службы и двухъэтажный флигель, гдѣ. Живетъ игуменъ, отецъ Іоаннъ, управляющій монастыремъ уже года четыре. Но его не оказалось дома, и мы, по оригинальной, очень старинной, идущей вверхъ извивами, лѣстницѣ, сложенной изъ крупныхъ, поросшихъ травой, камней, поднялись на довольно высокую гору, гдѣ и расположено небольшое кладбище и церковь. Тотчасъ же, вправо отъ лѣстницы, первая могила съ небольшимъ мраморнымъ памятникомъ, съ образомъ Воскресенія Христова и надписью: «Здѣсь покоится тѣла незабвенною строителя Святогорскаго монастыря архимандрита Геннадія»: ни года рожденія, ни смерти — нѣтъ. При этомъ настоятелѣ былъ обнесенъ монастырь крѣпкой оградой; славился архимандритъ святой жизнью и умеръ въ сороковыхъ годахъ болѣе чѣмъ столѣтнимъ старцемъ. Онъ-то и напутствовалъ въ могилу тѣло поэта въ утро его погребенія 6-го февраля 1837 года.