Из писем

Front matter

Тургенев Александр Иванович

Из писем

Тургенев А. И. Политическая проза

1

27 апреля/9 мая 1803. Геттинген

Я уже предпочел давно Шлецера Блуменбаху и взял две лекции у первого, который потому-то и достоин всего возможного уважения, что он показывает вещи так, как они есть, а не наизворот (позвольте мне, батюшка, в нем одном только с вами не согласиться; в других противоречить вам не смею). Я не иначе зову его, как другом правды и наставником человечества; потому что сорок лет уж, как, несмотря ни на что, учит он людей и школит немецких владетельных князей, — сих маленьких тиранов, которые в глазах моих тем самым презрительнее, что они не большие тираны, и которые во многом сходны с нашими озерскими дворянами. Школит, сказал я, потому что он в своем журнале, который в свое время гремел в Европе, говорил правду; принимал жалобы от угнетенных подданных какого-нибудь владетельного, печатал их; доходило даже до того, что многие князья жаловались на него королю; но кто уймет глас Истины? — и он после этого стал еще громче уличать их. Даже и во время революции проповедовал он публично с кафедры то, чего другие и на ухо друг другу говорить здесь не смели. Но, наконец, политика сильных взяла верх, и теперь он не может ничего печатать без дозволения цензуры. С каким приятным чувством слушал я у него первую его статистическую лекцию, в которой он экселирует. Сверх всего, и патриотизм мой заставляет меня почитать того, кто извлек из праха сперва нашу русскую правду а потом и нашего Нестора и первый дал справедливые о нем понятия ученому свету и показал ему преимущества русской истории в богатстве источников пред всеми другими европейскими историями1. <…>

2

25 мая/6 июня 1803. Геттинген

<…> Слезы, которые навернулись у меня, читая письмо ваше, рассеялись, когда я стал читать мнение почтеннейшего благодетеля Петра Володимировича [Лопухина] о русских и немцах. Мне так живо представилось положение, даже мина, с которою произносил он слова сии, что, если б я был живописец, я бы, верно, угадал написать его. Мне больно согласиться, чтобы голод и безрассудность были только причиною тех живых непритворных радостей мужиков наших при встрече Святой недели. Немцы по своему характеру флегматики, к чему много содействуют и обстоятельства; например, я сперва удивлялся их молчаливости и не находил этому причины; но обращаясь с ними часто, причина мне показалась ощутительною: они беспрестанно с трубкою в руках и, следовательно, натурально должны молчать или говорить из минуты в минуту; иначе погаснет их трубка. А сперва скромность их приписывал я их глубокомыслию. Если сравнить нашего русского мужика с здешним, то, мне кажется, можно будет сказать о них то же, что Карамзин сказал о греках и о новейших1. Немцы ученее нас; но мы умнее их; мы умеем радоваться и пользуемся сим драгоценным даром, когда только находим к тому хоть малейшую причину; но немец сперва подумает — и прозевает эти невозвратимые минуты радости, которыми бы он для истинной своей душевной и телесной пользы должен пользоваться. Подумав таким образом, задал я сам себе вопрос: ум ли это? И можно ли патриоту пожелать такого ума своим согражданам? — Еще другой вопрос: отчего Петр Володимирович, зная, по-видимому, с худой стороны русский характер более, нежели кто другой, любит сам русских, их обычаи и отечество, и более, нежели кто другой, достоин имени патриота, имени русского? — Далее: отчего Петр Володимирович при всем том, что он так тонко и глубоко знает человеческую натуру и причину действий человеческих, все еще благодетельствует людям, следовательно, любит их? Мы видим, что есть люди, которые любят других людей и благодетельствуют им или оттого, что не знают их, или оттого, что знают их с хорошей стороны. Но Петр Володимирович видит все их недостатки, слабости (которые часто бывают несноснее самых пороков) — и при всем том остается нежнейшим другом человечества! — На этот вопрос прочел бы он ответ в глазах моих в то время, когда я о нем думаю. <…>

3

8/20 июня 1804. Вена1

<…> Мне очень приятно, что вам понравились мои примечания2; если они пахнут педантизмом и в них много латинизма, то это оттого, что мне более хотелось написать их в роде ученого трактата, так как немцы пишут свои gelehrte Abhandlungen. Если цензура не захочет пропустить место о крещении Владимировом3, то тем хуже для истории, которая должна быть основана на одной только истине, а не на предрассудках. Что древние славяне, которые в правах своих и обычаях мало между собой различествовали, не запирали богов своих в храмы — и точно для того, что не хотели вмещать невместимого, — об этом говорят многие славянские летописцы. Прекрасное сие мнение о богах своих имели они вместе с древними германцами. Я бы привел в доказательство место из Тацита, но боюсь показаться еще более педантом. Больно будет русскому, если уже и Платон его4 будет думать, что древние греки были умнее древних русских. Они были просвещеннее и ученее нас; но это еще не есть тот здравый смысл, который более или менее имеет всякий народ; и вряд ли еще древние славяне не перещеголяют в этом греков — именно по тому одному уже, что они менее раздробляли божество свое, не хотели ограничить того, коему престол небо и подножие земля, и, будучи еще идолопоклонниками, имели некоторое, хотя темное понятие о Едином. Если история их интереснее нашей, то это оттого, что они имели славных историков; но, право, в истории человечества, где происшествия берутся в целом, славянский народ, коего племена покрыли Азию и Европу, гораздо важнее греков, коих владения составляли уголок не более нынешней Португалии. Оттого же, что мы не имели еще историков, а только одних хроникописцев и должны историю свою читать в Татищевых, Елагиных и Леклерках, она нам и кажется одною только цепию злодейств и междоусобий. Но бросим покрывало на братоубийцев и, проходя историю нашего отечества, будем стараться решить великий вопрос: как в течение тысячелетия, несмотря на все внешние и внутренние потрясения, несмотря на множество завистливых и сильных соседей, которые предчувствовали, может быть, беду свою, — Россия из неприметного уголка земли там, на берегу шумного Волхова, соделалась Россиею? Тогда получит для нас наша история совсем другой интерес; тогда найдем мы чем пленяться в ней. И еще больше, когда мы начнем с того времени, когда еще русские были славянами, если мы новгородских славян будем искать на берегах Адриатического моря, а историю их почерпать и из греков и римлян и находить с помощию языка и этимологии славянские имена, исковерканные греками, которые, гордясь своим невежеством, называли всех варварами, для того чтоб не иметь нужды учиться языку их. Тогда и Платон должен будет принять одно только мнение справедливым. А что нам до новгородских архиереев, которым хочется иметь рай по соседству5, вероятно, для того, чтоб не делать дальнего путешествия? Ведь они — труждающиеся, да и обременены. Может быть, ему и из другой причины хочется перенести рай из Азии в Новгородскую провинцию: для того чтоб иметь его в своей епархии; а в тот-то, видно, он боится, что не попадет. Если принимать в историю все их бредни, то, конечно, она покажется либо проповедью такого новгородского архиерея, либо повестью о Бове Королевиче. <…>

4

10/22 августа 1804. Офен [Будапешт]

<…> Я всегда старался искать практической пользы в моем путешествии и поверять собственными опытами мнения, сказанные о чем-нибудь другими. Что касается до протестантов и католиков, то мудрено ли, что первые умнее и трудолюбивее последних. Их свободный образ мыслей, очищенный от предрассудков, сблизил протестантов более с просвещением, и они смеют пользоваться открытиями других, между тем как католиков с намерением держат в их прежнем невежестве, и успехи всеобщего образования у них гораздо медленнее. Католикам даже нет столько времени быть трудолюбивыми, как протестантам; у них множество праздников, и, вместо того чтобы идти на поле работать, они идут в церковь, так что уверяют, что стоит только взглянуть на землю, обработанную протестантом и католиком, чтобы почувствовать различие. Но католики сидят у Бога за пазушкой; в Германии все южные стороны обитаемы католиками, а северные по большей части — протестантами; натуральное плодородие земли облегчает первым их работу. Везде им достались прекрасные земли: Италия, Франция, Гишпания, или, лучше сказать, во всех сих жарких странах, где ум ленивее и не так поворотлив, удержался католицизм, и северная, а не южная Германия произвела Лютера. Там, а не здесь имело более успеха его учение.

Что касается до будущего моего определения, я всегда надеялся, что служба не совсем лишит меня времени заниматься и что знание наших законов поможет мне и в самой истории. И Montesquieu сказал: il faut éclairer l’histoire par les loix et les loix par l’histoire1. A если хочешь приносить истинную пользу, то, конечно, без знания законов не обойдешься; а я всего желаю быть готовым предпочитать полезное приятному; только хотелось бы и соединить то и другое. <…>

5

15/27 ноября 1804. Петраварадин

<…> Путешествие наше по святым местам1 принесло нам и ту пользу, что мы нашли в монастырских библиотеках много древних славянских рукописей и грамот, жалованных им русскими царями и императорами, с коих мы, сколько можно было, взяли копии. Мы были и в Землине, город, стоящий на турецкой границе; а оттуда могли видеть Белград с его мечетями, где теперь царствует такой беспорядок, какой только в Турции быть может. Вы, я думаю, уже из газет знаете о возмущении угнетенных сербов, находящихся под турецким игом. Лагерь их и вся небольшая армия, предводительствуемая их старшинами, все лето стояла под Белградом и держала его в осаде; теперь отступила она на зимние квартиры, и для того не могли мы видеть сих славяно-спартанцев, которые, к стыду христианских государств, уже целые четыре столетия мучимы турками. Русскому, которого и порода и религия с ними соединяют, нельзя видеть их состояния без внутреннего негодования. Теперь они, чая Бога, спасающего их, от севера еще кое-как держатся; но если помедлят подать им руку помощи, то скоро и следов сербских в Турции не останется; ибо турки, подстрекаемые, может быть, к тому же и греками, не один уже раз покушались перебить всех сербов мужского пола и имеющих десятилетний возраст. Может быть, турки и не так злы были бы на сербов, если б им неизвестно было, что сербы приносили важные услуги христианским державам во время их войны с Портою. И после всего этого за сербов никто не вступится! Да султан и сам не знает, что делать с бунтующими своими пашами; он бы и рад сербам помочь, да своих же турков боится. Ах! Жаль, что нет на них ни [Н. В.] Репнина, ни [Я. И.] Булгакова! Унялись бы и нехотя, если б первый двинулся на них с армиею, а второй с пером бы сидел в Царьграде! <…>

Ан. И. ТУРГЕНЕВУ

6

1/12 июня 1803. Геттинген

<…> A propos: я получил от Шлецера «Вестника Европы» первые 6 частей 803 года и читаю их с большим удовольствием; твою любовь к отечеству в стихах твоих также видел1 и, право, хвастался тобою перед здешними русскими. Да и вообще, пиесы интереснее прежних; слог у Карамзина и в переводах гораздо стал чище, и Измайлова «Молодой философ» мне очень понравился2; право, мало, очень мало немецких журналов, которые бы могли с «Вестником» сравниться. <…> «Марфа Посадница», по любви моей к русской истории, мне очень понравилась3 и предполагает большие сведения в истории тогдашнего времени; слог соответствует материи; только мне кажется, что Марфа Посадница слишком учена для своего полу и для своего времени; можно было заставить ее риторствовать, очаровывать сердца сограждан, не заставляя ее быть таким ученым историком. Когда она говорит о падении Рима, кажется, что будто она от доски до доски прочла Гиббонову историю. Это невероятно и потому, что немцы не упустили бы тогда такой искусной дамы и взяли бы в Виртемберг в профессоры истории. Но шутки на сторону; нам нельзя быть неблагодарну к Карамзину за его труды; я, право, еще более стал уважать его, когда увидел чистоту русского слога, следствие его деятельности. Шлецер хочет рецензировать в здешних gelehrten Anzeigen «Вестника Европы» и, верно, с большою похвалою; дожидается только получить полный год. Мы с ним часто разговариваем с энтузиазмом о русских и о нашей теперешней свободе мыслить и писать4. Как он полезен для человечества, а еще больше для Германии своею статистикою и политикою. Я теперь собираю его журнал, который он больше, нежели чем другим, стал известен Европе и неприятен немецким владетельным5. <…>

7

9/20 июня 1803. Геттинген

<…> Но при всем том интереснее иногда читать незнакомого автора; отдаленность и неизвестность придают какую-то важность книге, особливо в хорошем, любимом авторе. Зато, я думаю, нам приятно будет после, живучи в отечестве, далеко от знакомого автора, читать его творения — тогда, кажется, будут они нам еще интереснее. Когда-то придет это время, когда спокойно посвятить себя можно будет одной части, одним авторам; но мне кажется, что я к тому неспособен и что мне век определено летать с цветка на цветок и совсем разной породы. И по сию пору еще не пропала у меня любовь к натуральным наукам, и, когда попадется подобная книга, писанная с философским духом и хорошим слогом, я готов проглотить ее и между тем отвлекаюсь от своего предмета, которого бы мне на это время оставлять не должно было. Но и в этом есть свое доброе; я узнаю, что многие науки имеют свою приятную, занимательную сторону, и, если б паче чаяния случится мне быть в таком месте, где бы я мог иметь книги одного только фаху, я бы прилепился к ним и сделал бы успех поневоле — особенно в натуральной истории, имея перед собою всегда и отверстую Книгу Натуры — и соединяя теорию с практикой вместе, находя Природу в авторе и Природой повторяя автора.

Брат, если тебе будут случаться оказии доставать, хотя бы то было сопряжено и с небольшими издержками, книги, касающиеся до русской истории, вообще до России, то не пропускай случая; а я тебе здесь служить буду — скажи только, — и я верно все достану. <…>

Н. И. ТУРГЕНЕВУ

8

25 июня 1808. Петербург

<…> Ничего более не желаю, как чтоб белая книга, которую ты взял отсюда, была к приезду твоему в Геттинген вся исписана1, так чтобы с новым постоянным местом твоего пребывания тебе надобно было завестись и новою белою книгою. Все твои мысли, все чувствования и ощущения, которые ты будешь в продолжение твоего странствия вверять ей, будут для тебя неисчерпаемым источником приятнейших воспоминаний и, след[ственно], удовольствий, а для друзей и братьев твоих — чистым, нелицемерным зеркалом души твоей. Читая ее, они как будто бы снова сами с тобой будут путешествовать по тем же местам, которые ты проехал, и, если когда-нибудь случится и им быть там же, они им будут уже знакомы и сделаются для них гораздо интереснее. Когда судьба приведет мне опять пошататься по белу свету, я буду уже исправнее в записках своего журнала, и если со временем — post varios casus, per tot discrimina rerum — мы когда-нибудь, когда и Сережа2 уже отпутешествует, возвратимся восвояси и соберемся все в прародительское наше село Тургенево или в Москву — нашу родину, то какое наслаждение сравнится с тем, которое мы будем иметь при чтении наших записок и к которым присоединится и журнал брата, друга и благодетеля нашего Андрея!3 Он, верно, и там наслаждается нашею взаимною братскою любовию и доверенностию. <…>

9

23 июля 1808. Москва

Вот уже другая неделя, любезнейший друг и брат Николаша, как я в Москве, и сегодня в ночь мы отправляемся с Сережей через Ахматово дней на шесть в Симбирск и Тургенево. Я с нетерпением желаю видеть прародительское наше достояние и узнать обо всем на месте. Сегодня приехал оттуда Алип, и кажется, что он оставил все и всех в хорошем состоянии. Дай Бог, чтобы мы и никогда не были причиною несчастия тех, которые от нас зависят. Лучше самим терпеть недостаток и видеть в изобилии добрых и трудолюбивых крестьян своих, нежели себя в изобилии, а в недостатке других. Трудно описать, с каким ощущением всматривался я в Москву, в ее окрестности и в те места, которые были свидетелями юношеских моих горестей и радостей жизни. Многих не нашел. <…> Жуковский еще более мне полюбился, и я дружбу его почитаю лучшим даром Промысла. По талантам, по душе и по сердцу — редкий человек и меня любит столько же, сколько я его. Мерзлякова не видал: он в деревне. Вчера был у Карамзина в деревне: восхищался его образом жизни, его семейственным счастием, наконец — его Историей1. Я еще ни на русском, ни на других языках ничего подобного не читал тем отрывкам, которые он прочел мне из своей книги. Какая критика, какие исследования, какой исторический ум и какой простой, но сильный и часто красноречивый слог! Он превзошел себя. Скажи это Шлецеру2.

Открытия его в русской истории, собрание его редких и совсем неизвестных рукописей удивит его и покажет ему, что, кроме его, никто бы не мог написать такой полной истории, ибо никто этого не собрал. Какой порядок в расположении и как он умел воспользоваться летописями! В этом отношении его можно сравнить только с швейцаром Миллером, который часто занимается мелочами; но сии мелочи не важны — для иноземцев, но важны и дороги для швейцар. Оттого Карамзин не забывает ничего в примечаниях и помещает в них целые тирады и примечательные пиесы, которые без того могли бы потеряться для любителей истории. От сего самого течение в слоге и самое повествование нимало не терпят. О древних монетах русских и об определении истинной цены гривне, куне, мордкам и пр[очему] никто с такою верностию сказать не может, как он, потому что он отыскал рукопись, в которой означено, сколько в какое время гривна имела других монет русских в себе и т. д.3 <…>

10

3 октября 1808. Петербург

<…> Будет ли что-нибудь читать Шлецер? И у кого ты будешь слушать права: естественное и государственное? Это надобно, я думаю, в первые полгода. <…> На другие полгода тебе надобно будет слушать некоторые юридические лекции, напр[имер], энциклопедию права и римское право, — это тесно соединено и с историей. Законодательство римлян пережило их владычество, или, лучше сказать, законами своими управляют они и теперь большею частию Европы.

Переводи, милый, больше на русский, чтобы образовать слог свой, и читай для образца переводы Карамзина в «Вестнике». Там научишься прекрасным оборотам и выражениям таких понятий, которые, казалось, невозможно было выразить на русском. <…>

11

Ноябрь 1808. Петербург

<…> Я был в больших хлопотах по случаю возвращения М[ихаила] М[ихайловича] Сперанского, который, как уверяют, хочет делать большие перемены в Комиссии1. Я не знал, на ком все это обрушится, и ожидал и для себя неприятного. Однако ж, кажется, я твердо на своем месте; два раза был у Спер[анского] по должности; получил от него поручение, и, кажется, он хорошего обо мне мнения, и я ничего не проиграю с ним. Но за других отвечать нельзя. Только теперь я с утра до вечера занят комисскими работами и чувствую всю тягость быть законодателем! Дай Бог, чтобы хоть одну часть обработать получше, чтобы не стыдно было перед франц[узами] и пруссаками. <…>

12

4 августа 1809. Петербург

<…> Конечно, тебе теперь нельзя много терять времени на переводы; но не худо бы хоть в неделю страниц пять или шесть перевести и выправить и для этого выбрать какую-нибудь маленькую историческую книжку или отрывок, хоть на английском. Ты представить себе не можешь, как узнаешь язык и как вникаешь в смысл автора при переводе; а без русского языка и не приобретя легкости в выражении своих мыслей нельзя пользоваться познаниями столько, сколько бы можно было. <…> Чем долее ты пробудешь в Геттингене и чем более будешь заниматься и узнавать другие языки, тем более русский забывать будешь, потому что читать нечего; в библиотеке, кажется, хорошего немного; и для того надобно переводить, читать «Вестник Европы», если он еще есть у вас; делать выписки на русском, что сперва очень трудно покажется, а после легко пойдет. <…>

13

29 августа 1809. Петербург

Я бы желал, чтобы Сережа поучился еще некоторое время в университете1 и занялся русским языком, т. е. переводами, а потом и его можно к тебе отправить. Как ему оставаться одному в Москве? Хотя я не приметил в нем никакой худой склонности, но, несмотря на то, я боюсь худых навыков; он все один, не видит почти никого; это самое и досады домашние, которые все теперь он один переносить должен, могут иметь худое действие на его душу. Ему и заниматься спокойно нельзя. Я расставался с ним с горестию, и одна только надежда утешала меня, что я скоро с ним вместе жить буду. Но и это нехорошо. Здесь, в Петербурге, нельзя заниматься науками так удобно, как в Москве: здесь тьма развлечений и нет Университета2, нет литературных обществ, которые делают много добра в отношении к русскому языку и принуждают упражняться в чем-нибудь. Я бы желал, чтобы Сережа пожил и поучился в Москве еще с год, а там отправился бы к тебе и застал бы тебя еще в Геттингене3, так чтобы первые полгода и более он мог с тобою вместе и под твоим руководством начать там учиться. <…>

Скажи ему [Шлецеру], что я читал Историю Карамзина и восхищался ею; радовался, что наконец русские имеют или, по крайней мере, скоро будут иметь Историю, достойную русского народа, такую, какую желал Шлецер Александру I. <…> Такую историю, какую написал Карамзин, — он довел уже ее до И[вана] В[асильевича] Вел[иного] князя4, — можно было написать только при материалах и при источниках, которые он собрал. Но к чести его еще сказать должно, что некоторые материалы, которыми он пользовался, имели и другие, напр[имер] г. [А. И. Мусин-]Пушкин, но не умели ими воспользоваться и не нашли в них того, что он нашел. Какая полная русская правда! Первый издатель ее (Шлецер)5 порадовался бы, увидя самый древний и полный, может быть, список правды. Какие списки Нестора и какие акты исторические, доселе нам неизвестные! Какие известия о древних русских монетах!6 Скажи Шлецеру, что все споры о древних наших монетах кончатся, когда он издаст свою Историю и откроет источник, из которого он почерпнул свои сведения. Я совсем не был пристрастен к Карамзину; это и ты и Шлецер знаете; но должно принести жертву истине: Карамзин один из лучших историков этого столетия, считая в этом столетии и прошедшее, которое прославили Шлецеры, Миллеры, Робертсоны и Гиббоны. Он смело может быть наряду с ними, и от того, кто знает, какие трудности должен он был преодолеть в 1-м и 3-м периодах и в обработывании Истории на русском языке, имея Татищева и Елагина своими предшественниками, он, может быть, получил бы еще пальму пред самым Робертсоном, хотя ни с кем лучше его сравнить нельзя, с тою только разницею, что Робертсон писал о средних столетиях, и о Карле Великом, и об Америке, где все материалы были налицо, — Карамзин же, напротив, должен был собрать, исследовать и оценить (würdigen) и потом сам же и воспользоваться сими материалами. <…>

14

2 ноября 1809. Петербург

<…> Когда мы, наконец, все соберемся под одну кровлю, наши книги составят прекрасную и редкую библиотеку. Моими книгами пользуется даже императрица [Елизавета Алексеевна]. На сих днях удалось мне доставить ей такую книгу, которой нигде нельзя найти было. Впрочем, это мое единственное утешение, и книги мои приносят мне даже пользу по службе. Я работаю по таким частям, для которых материалы только у меня есть. Карамзин пишет свою Историю1; я с ним часто переписываюсь, и связь наша утверждается более и более2. Здесь выходит много оригинальных трагедий и переводов; но, кроме Озерова, все дурны. Державин написал «Ирода и Мариамну», перевел с нем[ецкого] Расинову «Федру», все скверно, и пр. и пр. <…>

15

9 апреля 1826. Петербург

<…> Я нашел здесь Карамзина в опасной болезни, но которая может продлиться. Все семейство доказывает мне истинную дружбу; но, глядя на него, я часто и о своем горе забываю1. У него fièvre lente, и он кашляет, и материя идет из него. Ему присоветовали климат Флоренции, и государь показал себя в сем случае достойным Александра, который как друга любил его. Думают, что он даст ему средства жить в чужих краях — и корабль для путешествия2. Семейство не знает всей опасности; я ежедневно и весь день с ними. Он исчезает для здешнего мира; но еще думает кончить в чужих краях 12-й том. Здесь умер бы он скорее. Там жизнь его может продлиться. <…>

16

15/27 января 1827. Дрезден

<…> Описание твоей жизни еще более успокоило меня и особливо чтение поэтов, возвышающих, укрепляющих душу. Для тебя это не новое; но к поэзии жизни прибавится поэзия вымышленная. Жуковский уверен, что ты переносишь свое положение твердо и поэтически и участь свою почитаешь ниже души своей1. У кого была главная, сильная мысль, порожденная сердцем, т. е. любовию к человечеству, тот не может быть несчастлив и в неудаче; ибо сильная мысль, как сильная любовь, наполняет всего человека — и мы любим и неверную любовницу и в отсутствии, ибо твоя тебе верна. И по сию пору России одно нужно прежде всего: уничтожение рабства. После все прочие к сему приложатся. Теперь точно легче в России, где много благонамеренных людей, хотя ложных мнений о рабстве, невежества в сем отношении еще больше. Это мы видим и по здешним русским, как слугам, так и господам. Точно: ни снисходительным, ни строгим, словом справедливым, быть нельзя. Прежде бывшие отношения мешают всему, портят все, и нельзя ничего взыскать не только на настоящем, но и на бывшем рабе: он имеет на все готовое извинение в бывших противоестественных и противонравственных его отношениях, и если он сам и молчит, то не менее говорит помещичья совесть, у иных не дремлющая. Когда подумаю о той атмосфере, в которой мы теперь живем, и о той независимости духа, которая меня теперь наполняет, то радуюсь и еще более духом возвышаюсь. <…>

17

14/26 июня 1827. Париж

<…> У меня здесь твои «Мысли о рабстве», кажется, черновой проект1. Но теперь ты мог многое обдумать или придумать. На что нам лишать себя средств быть полезными, когда силы ума и души еще нас не оставили? Перенесись мысленно в 1850 год и далее. И что останется от нашего бедствия? Память добрых и беспристрастных и чистое почтение к твоей жизни, и к твоему бедствию, и к твоим правилам. Прибавь к этому еще деятельность для России, для главной мысли твоего сердца, для цели всей твоей жизни — деятельность вне России при беспрерывных ударах рока — и определи сам цену сей деятельности в сию эпоху твоей жизни и в виду неблагодарных, или невежд, или эгоистов всякого цвета и наименования. Если хочешь, то я пришлю тебе копию с твоей черновой записки, кажется, о крепостном состоянии в России. Право, положение твое прекрасно, высоко, но не выше души твоей. Подумай, как бы положить венец гражданский выше венца мученического, который думали положить на тебя. Оно и пригодиться может: если не теперь, то позднее. Nichts hoffen und doch wollen, das ist der Mann. Ты сам избрал этот девиз. Оправдывай его и теперь и до конца жизни. <…>

18

4/16 августа 1827. Дрезден

<…> Я забыл сказать тебе, что вчера в первый раз после Петербурга прочел я статью твою «Нечто о крепостном состоянии в России»1 и нашел в ней столько примечательного, полезного по нашему делу, что намерен переписать здесь или в Лейпциге копию и дать Жук[овскому], означив год сочинения: [1]819, в дек[абре]. Вероятно, это та статья, кот[орую] ты представлял Гос[ударю] через гр[афа] Милорадовича. Некоторые места должны убедить других в чистоте твоих намерений и согласны с тем, что ты говоришь в своем оправдании. Досадно, что я прежде не вспомнил их; но время не пропало. Беспристрастным должна понравиться и твоя умеренность и твое суждение о помещиках и о причинах вреда для них рабства. Тут ясно виден и твой политический образ мыслей относительно России. А бумага писана в самый пыл твоего участия в тайн[ых] общ[ествах] — и этот пыл — холод. <…> Я еще с большим правом буду упрекать следственную комиссию, что не отобрала бумаг твоих, из коих бы увидела иные правила, иные убеждения, а не те, которые она тебе приписывает2. И самым ультра нашим не противно было бы твое «Нечто о крепостн[ом] сост[оянии] в Рос[сии]». Ты объясняешь, не осуждаешь. Предлагаешь улучшения, не ниспровержения. Для нас эта бумага сокровище; она может еще пойти в дело и для России. Милый брат, сохрани себя и жизнь свою. Она, право, не нам принадлежит. «До нас ли?» Вспомни эти милые слова милого С[ережи] в письме из Царьграда3 и береги себя, не для себя, даже и не для нас, даже и не для России, а для исполнения долга, для жизни, которая дана нам не для нас, не на минуту, а для других посредством нас и для вечности посредством временной жизни; ты поймешь меня. Храни себя, как бы, где бы и когда бы ни послужило бытие твое в пользу других, отдаленных или близких; нужды нет, что бытие твое не ознаменуется свидетельством истории или журнала; оно запишется в книгу животную, в книгу отчета за всех нас и не пропадет ни для тебя, ни для нас, ни для России, ни для людей, так как не пропадет ни голос соловья, ни вздох, ни грусть нашего сердца, ни влас главы нашей. «Все в жизни к великому средство», — сказал наш брат Жуковский4; и твое одиночество, и моя любовь к тебе, и память о С[ереже], и его могила5, и наша жизнь в виду этой могилы, — все не для этой минутной жизни, но для нас и для других посредством нас, и для вечности. <…>

19

26 августа/7 сентября 1827. Лейпциг

<…> Но вообще я не очень доволен ходом учености академической и просвещения в Германии. Вот à peu près, что я хочу сказать: я бы желал, чтобы и в университетах обращали более внимание на полезное, на существенное, необходимое и отбросили то, что отжило век свой. <…> Выбросив все бесполезное, более времени осталось бы для существенного, для чтения и исследования. Профессорам не хочется расстаться с тем, что они знают и приобретение чего им так дорого стоило. Нужен новый Бакон, реформатор, который бы разрушил шаткое здание факультетской учености, отбросил бесполезное и сохранил бы только существенное, указал путь далее. Die brodgelehrten профессоры, как некогда монахи, закряхтели бы от сей реформации; но истина, но просвещение, но движение умов вознаградили бы их светящиеся гнилушки. Запоздалых, как их называет Вяземский, стало бы меньше. Я бы этого не посмел сказать в России. Там, пожалуй, зажгут костры и истопники найдутся и не для одного бесплодного дерева; но здесь ist hohe Zeit, давно пора сделать учение более практическим, без вреда, однако же, умозрительной философии, которая свое возьмет всегда в Германии. <…>

20

27 августа/8 сентября 1827. Лейпциг

<…> Жуковский жалеет, что меня не было с ним у Гете. Он был необыкновенно любезен и как отец с ним1. Жуковскому хотелось, чтобы я разделил эти минуты с ним; ибо он говорит, что Гете и Шиллер образовали его, с ними вместе он рос, а мужался с нами, Тургеневыми, и душевное и умственное образование получал с нами, начиная с брата Андрея; что только в чужих краях укрепилась душа его, между прочим и твоими письмами, и что здесь началось европейское его образование, и я жалею, что не был с ним в Веймаре, хотя и многого бы лишился, что приобрел в Лейпциге; но Гете — незаменим. <…>

21

24 сентября/6 октября 1827. Лозанна

<…> Он [Лагарп] читал мне письмо Александра, которое еще при Павле писал он ему с Новосильцевым, коего он тогда отправил к Лагарпу.1 В этом письме Александр ясно и сильно и с чувством говорит Лагарпу о желании его сердца: дать конституционное устройство России; о том, как он страдает, видя правление Павла, военные игрушки, злоупотребления власти и кредита временщиков; о намерении его сделать, со временем, невозможным деспотизм в России; для чего дружбою и единством видов соединился он с кн[язем] Чарторижским, его другом, коего он хвалит очень, с Новосильцовым, гр[афом] Строгановым и гр[афом] Кочубеем. <…> Оно писано в 1797 г. из Гатчины на двух полулистах почтовых. Александр надеялся со временем, устроив судьбу России и дав ей конституцию, уклониться от правления и кончить жизнь частным человеком и не в России. Он с силою говорит о деспотизме, о переводе книг, ими избранных для распространения просвещения, о недостатке в людях и в средствах и посылал Новосильцова для совещания с Лагарпом. Я читал и другие письма, уже по восшествии на престол писанные, и все делают честь сердцу и правилам Александра. <…> Государь раза два в неделю хаживал к нему ввечеру2, заставал часто его в шлафроке и говорил иногда о трудностях правления и раз сказал: «Я бы желал броситься в Неву, так тяжело и грустно мне». — «Отчего же?» — спросил Лагарп. «Я узнал, — отвечал Александр, — что в Сибири умерло с голоду несколько тысяч, и не могу добиться ни от кого, несколько дней уже, объяснений по сему делу». Лагарп воспользовался сим случаем, чтобы представить ему снова о необходимости учредить министерство и ответственность министров. Он был главною сему причиною. Я это и прежде знал по его бумагам. Он хранит еще нераспечатанное письмо Александра к первому консулу Наполеону, которое вручил ему Александр — и вот по какому случаю: когда Лагарп отправлялся из Парижа в Петербург2, то Фуше призвал его и начал ему говорить о том, как бы он мог быть полезен для установления доброго согласия между Александром и Наполеоном. Лагарп отвечал, что он готов содействовать, если Франция будет умеренна в своих сношениях с Россиею. Фуше тотчас предложил ему ехать с ним в St. Cloud к первому консулу. Но Лагарп отвечал, что не поедет, разве по приказанию. «Почему?» — «Потому что когда я искал убежища от гонения швейцаров во Франции, то, хотя и нашел его, — но Наполеон осыпал меня упреками, и я после сего к нему добровольно идти не могу; но готов быть полезен двум державам, если они хотят действовать не только для своего блага, но и для блага человечества, — и отвечаю за чувства и характер Александра». Ему выдали паспорт. Он все пересказал Александру, и, отъезжая из Петербурга, Александр в его комнате написал письмо к Наполеону, прочел его Лагарпу и отдал. В сем письме Александр предлагает Наполеону идти к одной цели и доверяет, мимо министров, сноситься обо всем с Лагарпом. Но Лагарп сказал Александру, что отдаст письмо только в таком случае, если найдет, что Наполеон хочет добра; ибо тогда уже начинал он действовать деспотически: разогнал трибунат и пр., и, возвратившись в Париж3, хотя Наполеон и догадывался, что у Лагарпа были к нему поручения, не отдал письма и сохранил его до сего дня. Это не сделал бы честолюбец или эгоист. Это факты, а не слова. У меня часто навертывались слезы, говоря с Лагарпом, и у него также. А над письмом Александра, о благе для России, мы оба плакали, и я минуты две не мог продолжать чтения. <…> Забыл важное в биографии Лагарпа: он раза два долго говорил с Екатериной4, и раз — когда говорили о посылке ею войска против французов — случайно она спросила его о сем мнение: он сказал откровенно, что союзников разобьют, что ей довольно дела с турками и с поляками — и войска не посланы. Узнали о свидании дипломаты, догадались и гнали везде, даже и после в Париже, Лагарпа за совет; но нас он спас, по крайней мере, от убытка 50 тыс. корпуса, а может быть и от бесславия. <…>