Историческое развитие европейской мысли

I

Лет за восемьсот до Рождества Христова полудикий греческий народ с напряженным вниманием и с ребяческою доверчивостью слушал песни странствующих певцов о подвигах Геркулеса и Тезея, о путешествии аргонавтов в Колхиду за золотым руном, о быстроногом Ахиллесе, о хитроумном Одиссее, о падении Илиона, о несчастиях и преступлениях Атридов и потомков Кадма. В этих песнях заключалась вся мудрость тогдашнего грека. Тут была и религиозная догматика, и нравственная философия, и история, и физика, и астрономия: все это было смешано в одну пеструю кучу и все вместе считалось святою и неприкосновенною истиною. Много было чудес в том мире, который представлялся греческому воображению, но мир этот был узок и беден, и чудеса в нем были маленькие и игрушечные. В центре всего мироздания лежит земля, плоская, как блин, и опоясанная кругом водами океана; над землею раскинут в виде балдахина хрустальный свод голубого неба; по этому своду ходит солнце, луна и звезды; пониже этих ходячих лампадок носятся тучи, постоянно изменяя форму и цвет. На лицевой стороне земли живут растения, животные и люди, а под землею или, может быть, на ее изнанке находится царство Плутона, или область ночи и смерти. Туда отправляются души умерших; там их судят; злых сажают в Тартар на вечное мучение, добрых пускают в Елисейские поля для приятных прогулок и удовольствий. На земле вместе с простыми людьми живут разные чудовища, великаны и совсем особые люди, не похожие на обыкновенных. На севере — счастливые гипербореи; на юге — безгрешные эфиопы; на берегах Италии — сирены, завлекающие путешественников песнями; рядом с ними, в Мессинском проливе — чудовища Сцилла и Харибда, поглощающие корабли; в Сицилии — одноглазые циклопы и кровожадные людоеды лестригоны. Выше хрустального небесного свода находится Олимп, жилище бессмертных богов. Боги эти едят и пьют, спят и любезничают, женятся и плодятся, ругаются и дерутся, но, несмотря на всю эту разнообразную деятельность, они, по-видимому, скучают и для развлечения вмешиваются ежеминутно в дела людей, требуют от них жертвоприношений, посылают им сновидения и болезни, соблазняют их жен и дочерей, участвуют в человеческих войнах и вообще, по мере сил и капризов своих, производят всякую путаницу в мире стихий и в душе человека. Прислушиваясь к пению своих певцов, полудикий грек не делал ни малейшего различия между существенным и несущественным, между идеею и формою, между основным догматом и случайным украшением. Если бы вы ему сказали, что в Сицилии нет одноглазых циклопов, то он за такое безбожие окрысился бы на вас так же сильно, как если бы вы стали отвергать сплошь все подземное царство Плутона. Сила всего мифологического здания заключалась именно в том, что критика совсем не допускалась; ничего не трогай: ни основных начал, ни подробностей; но эта сила могла продолжаться только до поры до времени; грекам стоило только покороче познакомиться с Сицилиею, чтобы немедленно уничтожить циклопов; а стоило только один раз уличить мифологию в очевидной лжи для того, чтобы критика тотчас начала свою работу; если нет на свете циклопов, то, может быть, нет и безгрешных эфиопов; вопросы пойдут за вопросами, и вековая привычка принимать все мифологическое здание за одно неразрывное целое приведет за собою тот результат, что все здание развалится, когда некоторые подробности окажутся ложными.

В 670 году до Х. Р. Египет в первый раз открыл свои гавани для иностранцев; полудикие, но даровитые и восприимчивые греки увидели себя лицом к лицу с одною из самых древних цивилизаций земного шара. Все, что они видели в Египте, возбуждало в них изумление и шевелило их мысль. Периодические разлития Нила, сложная система каналов для орошения полей, астрономические наблюдения жрецов, их геометрические познания, необходимые для размежевания полей после наводнения, их таинственные символы и гиероглифы, колоссальные произведения египетской архитектуры, пирамиды, лабиринт, сфинксы, обелиски — все это вместе было гораздо более поразительно, чем самые затейливые сказки греческой мифологии. Греки узнали, что у египтян есть свои собственные боги, не имеющие ничего общего с греческими богами; а в могуществе этих богов греки не могли сомневаться, потому что видели собственными глазами древность, силу и процветание того государства, которое находилось под покровительством этих верховных существ. Греческий Олимп получил, таким образом, первый удар, от которого он уже никогда не мог оправиться.

В 573 году до Х. Р. ассирийский царь Навуходоносор разрушил финикийский город Тир, державший в своих руках всю торговлю Средиземного моря. Малоазийские греки и жители Архипелага, пользуясь этим событием, быстро развернули свои морские силы и овладели теми торговыми путями и сношениями, которые составляли безраздельную собственность сильных и богатых тирийцев. Развитие греческой торговли повело за собою два ряда последствий. Во-первых, явилось накопление и неравномерное распределение богатства; а во-вторых, даже простые матросы, плававшие по Средиземному морю и посещавшие берега Сицилии, Италии, северной Африки, Испании и южной Франции, перестали верить в существование сирен, циклопов и многих других чудес гомеровской географии. Но матросу, как рабочему человеку, некогда было углубляться в критику и обобщать результаты своих вседневных опытов и наблюдений. Этою умственною работою начали заниматься люди тех достаточных классов, которые понемногу образовались вследствие торгового движения в приморских городах малоазийской и европейской Греции. Из этих достаточных классов стали выдвигаться вперед поэты, историки, философы. Как только индивидуальная мысль начала шевелиться, так она тотчас почувствовала, что ей тесно и душно в тех готовых рамках миросозерцания, которые были установлены народными преданиями для всех и навсегда. Поэты, по-видимому, меньше всех остальных умственных работников враждовали с мифологиею, но и поэтам невозможно было ужиться с нею в добром согласии. Они брали мифологические сюжеты для своих эпических и драматических произведений, но они переработывали эти сюжеты совершенно по-своему, и очень часто случалось, что сочувствие поэта ложилось совсем не на ту сторону, на которой ему следовало лежать по понятиям немыслящего большинства. Эсхил написал, например, трагедию «Скованный Прометей» и возвеличил в ней гениального титана, который, желая облагодетельствовать людей, навлек на себя жесткое мщение завистливого и несправедливого громовержца Зевеса. Разумеется, в такой трагедии Зевес, великий отец богов и людей, играл очень некрасивую роль; Прометей высказывал ему очень сильными словами очень горькие истины, а зрители понимали как нельзя лучше, что за фигурою Прометея скрывается сам Эсхил, подрывающий его дерзкими речами веру в величие, а пожалуй, даже и в существование бессмертных олимпийцев.

Историки старались рассказывать события так, чтобы видна была естественная связь между причинами и следствиями; люди боролись между собою, люди побеждали друг друга; их поступками управляли простые человеческие страсти; никакого вмешательства высших сил не замечалось, и писатель, а вслед за ним и его читатели приходили понемногу к тому размышлению, что, может быть, и всегда события слагались так же просто, что, может быть, и священная Троя была разрушена без малейшего содействия Паллады Афины и волоокой Геры. Еще необузданнее была дерзость философов. Эти с первого шага отодвинули прочь весь Олимп и на место живых и человекообразных богов поставили неодушевленные стихии и слепые силы природы. Одни из этих философов пришли путем своих размышлений к единобожию; другие — к пантеизму, то есть к тому выводу, что Бог и вселенная — одно и то же; третьи — к совершенному отрицанию божества. Все они наговорили и написали ужасно много чепухи по физике, по астрономии и по психологии; все они, за исключением Аристотеля, старались что-то отгадать, вместо того чтобы смотреть и изучать мир видимых явлений; но все они боролись против мифологии, все они, собирая вокруг себя школы усердных слушателей и поклонников, содействовали разрушению греческого многобожия, и эта отрицательная сторона их деятельности имеет важное и прочное историческое значение. Положительные же выводы всех этих мыслителей, начиная от Фалеса и кончая Платоном, до такой степени ничтожны и наивны, что на них не стоит останавливаться ни на одну минуту. Умнейшие из греческих философов сами понимали очень хорошо, что все их умозрения никуда не годятся. «Ничто не может быть познано, — говорит Анаксагор, — ничто не может быть изучено, ничто не может сделаться достоверным; чувства ограничены; ум слаб; жизнь коротка». На этой мысли скептики построили всю свою философию и пришли к отрицанию всего видимого мира и, наконец, к отрицанию самого отрицания. Софисты превратили философию в диалектическое орудие, которым можно было доказывать все, что угодно, в ту или в другую сторону. В конце концов греческая мысль, не поддержанная опытом и наблюдением, пришла таким образом к полному и очевидному банкротству.

Подчиняясь влиянию философии, истории и поэзии, видя вблизи и держа в собственных руках чисто человеческие пружины текущих политических событий, высшие классы греческого народа очень скоро совершенно отложились от национальной религии. Но масса продолжала, несмотря ни на что, держаться за своих ненаглядных олимпийцев с тем тупым и непостижимым упорством, которым отличаются вообще народные массы и которое побеждается не аргументами, а только медленным, неотразимым и нечувствительным действием всеразлагающего времени. Такие натянутые отношения между образованными людьми и массою продолжались без малого тысячу лет, то есть со времени открытия египетских гаваней вплоть до окончательной победы христианства над язычеством.

II

Жрецы пользовались очень бесцеремонно доверчивостью народа; однако, надо отдать справедливость и жрецам; их деятельность не осталась совершенно бесплодною: в храмах Эскулапа родилась современная медицина, которая до сих пор признает своим отцом великого и честного человека Гиппократа, жившего во время Пелопонесской войны. В то время каждая болезнь приписывалась обыкновенно гневу какого-нибудь оскорбленного божества; больных приносили в храм, преимущественно к Эскулапу, и жрецы лечили их там заклинаниями и, наконец, кое-какими лекарствами. Больных собиралось в этих храмах довольно много, и любознательный человек мог наблюдать признаки и постепенное развитие различных болезней. Выздоровевшие больные приносили Эскулапу разные пожертвования и, между прочим, оставляли в храме таблички, на которых был описан в общих чертах весь ход пережитой болезни. Эти таблички, хранившиеся в храме для прославления Эскулапа, могли под руками мыслящего человека превратиться в драгоценный материал для изучения болезней. Такой мыслящий человек нашелся в лице Гиппократа. Опираясь на свои собственные многолетние наблюдения и на критическое изучение эскулаповских табличек, Гиппократ в своих сочинениях высказал и последовательно выдержал до конца ту мысль, что каждая болезнь происходит от влияния чисто физических причин и излечивается чисто физическими средствами. Для основания разумной медицины эта простая мысль была безусловно необходима, но жрецов такая мысль поражала в самое чувствительное место. Чем больше народ будет доверяться искусству врача, тем меньше он будет обращать внимания на манипуляции и заклинания жреца. Больницы наполнятся, а храмы Эскулапа опустеют. Понятно, какую бурю негодования должен был поднять против себя трезвый мыслитель Гиппократ. Надо было обладать непоколебимым мужеством, чтобы пойти навстречу этой буре, и надо было принести народу очень много совершенно осязательной пользы, чтобы устоять против разыгравшихся страстей, то есть чтобы не погибнуть так, как погиб, например, Сократ. Гиппократ был гораздо опаснее Сократа для языческого благочиния. Сократ только говорил против предрассудков, и то робко и двусмысленно; а Гиппократ действовал, и притом самым разрушительным образом: исцеляя больных своим искусством, он доказывал им и всем их знакомым как нельзя нагляднее, что наука сильнее и полезнее заклинаний. Но Сократ погиб, потому что народ видел в нем только говоруна, а на Гиппократа не поднялась ни одна рука, потому что Гиппократ защищал свои научные положения не только дельными доказательствами, но еще и фактическими благодеяниями. О Гиппократе сохранился, между прочим, один анекдот, доказывающий нам, что этот великий человек никогда не льстил народным страстям и любил говорить своим неразвитым соотечественникам голую правду. Может быть, этот анекдот и вымышлен впоследствии, но во всяком случае, он показывает, каким образом греки понимали характер Гиппократа. В городе Абдере жил философ Демокрит, постоянно смеявшийся над различными глупостями всех людей вообще и своих сограждан в особенности; он не щадил своими насмешками ни жрецов, ни философов, ни даже самого себя; его неугомонный смех упрочил за ним прозвание смеющегося мудреца из Абдеры, а жителям этого города доставил на вечные времена репутацию непроходимой тупости. Наконец, почтенным абдеритам стало уже слишком тяжело от этого постоянного зубоскальства; они распустили слух, что их мудрец помешался, и пригласили знаменитого врача Гиппократа полечить рехнувшегося философа. Гиппократ приехал в Абдеру с искренним соболезнованием; оно и в самом деле жалко: во всем городе один умный человек был, да и тот с ума сошел. Гиппократ освидетельствовал заподозренного Демокрита самым добросовестным образом, поговорил с ним с глазу на глаз очень долго и вышел из его дома, проникнутый глубочайшим уважением к его великому и гибкому уму. «Сами вы, — сказал он, обращаясь к собравшимся абдеритам, — гораздо больше его нуждаетесь в медицинских пособиях!» — сказал и уехал. Из этого любопытного рассказа мы можем вывести то поучительное заключение, что комедия «Горе от ума» разыгрывалась в действительной жизни с лишком за две тысячи лет до рождения нашего Грибоедова.

III

Завоевания Александра Македонского составляют решительный поворотный пункт в истории греческого ума и всего греческого народа. Вследствие этих завоеваний греческая национальность разлилась по Египту и по всей Азии. Когда Александр основал свою огромную империю на развалинах персидской монархии, тогда потянулось на восток из европейской Греции все, что было молодо, сильно и предприимчиво. Та же самая история продолжалась при ближайших преемниках Александра. Полководцы македонского завоевателя во время своих продолжительных междоусобий постоянно тянули к себе из Греции молодых, сильных и храбрых солдат; таким образом, цвет греческого населения погиб в бесплодных сражениях, а кто уцелел, тот пристроился в Азии или в Египте, обзавелся там женою и хозяйством и смешал таким образом кровь эллинов с кровью персов, сириян или египтян. Европейская Греция опустела и ослабела с того времени. Греческая национальность потонула в других национальностях, как тонет стакан вина в бочке воды. Греческие мысли и греческий язык были привиты к умственным способностям азиатов и африканцев, но чистая греческая раса, эллинская кровь, утратилась навсегда, породивши из себя множество разнообразных помесей.

В Нижнем Египте, на берегу Средиземного моря, Александр основал город Александрию. Место было выбрано так умно и так удачно, что новый город разросся с невероятною быстротою и совершенно убил в самое короткое время умственное значение Афин. В Александрию потянулись со всех сторон предприимчивые капиталисты, даровитые художники и глубокие мыслители. Политика Птоломеев, ближайших преемников Александра, довела александрийскую торговлю и александрийскую науку до высочайшей степени процветания. Здесь, в Александрии, развернулись все силы греческого ума. Александр основал тот город, в котором греческая мысль совершила свои величайшие подвиги, а учитель Александра, Аристотель, один из гениальнейших людей древнего мира, основал тот метод, по которому развилась александрийская наука и по которому всегда будут развиваться все отрасли положительного, не мечтательного и не умозрительного знания. В этом отношении Аристотель составляет совершенную противоположность со всеми своими предшественниками и в особенности с своим учителем, Платоном. Платон признает действительное существование каких-то общих идей; по его мнению, философ должен углубиться в самого себя, погрузиться в созерцание общих идей и потом уже из этих идей вывести частности и подробности видимых явлений. Аристотель, напротив того, говорит, что общие идеи составляются только посредством отвлечения общих признаков от частных явлений и что, стало быть, философ должен наблюдать и изучать живую действительность, чтобы потом, сравнивая между собою отдельные впечатления, возвышаться до понимания общих законов. Метод Аристотеля безукоризненно верен; но на практике Аристотель очень часто изменяет своему методу; в то время фактических знаний было собрано еще так мало, что не было ни малейшей возможности делать какие-нибудь основательные философские заключения о мироздании, о жизни, о человеческой душе и о разных других вопросах, над которыми любят задумываться мыслители. Чтобы оставаться совершенно последовательным, Аристотелю надо было совсем отказаться от философии и приняться за собирание фактических наблюдений. Но тогдашние люди, в том числе и сам Аристотель, думали, что каждому мыслящему человеку необходимо дать ответы на все вопросы, и если неоткуда взять дельных ответов, то надо непременно пуститься в догадки и в умозрения. Увлекаясь печальным пристрастием своего века к философствованиям, Аристотель уклоняется от того метода, который он признает истинным в теории, и пишет чрезвычайно много вздора о физике, о метафизике, о физиологии и о политике. Аристотель остается верен своему собственному методу только в своей «Естественной истории» и в своих сочинениях по сравнительной анатомии. Здесь он описывает то, что видел собственными глазами. Чтобы заниматься этими предметами, он имел более средств, чем кто-либо другой из его предшественников или современников; ученик его, Александр Македонский, был сам человеком очень любознательным; он с большим участием следил за работами Аристотеля и постоянно присылал ему из Азии целые коллекции животных и растений, неизвестных европейским грекам.

Когда междоусобные войны между полководцами Александра прекратились, когда Египет сделался неоспоримою собственностью династии Птоломеев, тогда Александрия сделалась центром греческой торговли и всей умственной жизни тогдашнего образованного мира. Первые Птоломеи были люди умные и просвещенные. Они приняли науку под свое покровительство и основали в Александрии музеум — такое учреждение, которое было в одно и то же время университетом и академиею и которое своими громадными размерами далеко превышало все подобные учреждения прежних и даже позднейших времен. Александрийский музеум сделался чем-то вроде ученого города; в нем бывало иногда до четырнадцати тысяч различных работников мысли. При музеуме находился роскошный ботанический сад для изучения растений, зверинец для зоологических наблюдений, астрономическая обсерватория со всеми известными в то время инструментами и пособиями, химическая лаборатория, в которой сам Птоломей Филадельф, одержимый на старости лет страхом смерти, отыскивал не совсем успешно жизненный элексир, анатомический театр, в котором ученые исследователи, несмотря на предрассудки египетского народа, смело резали под покровительством просвещенного правительства не только тела животных, но даже и человеческие трупы.

Богатство александрийских библиотек известно каждому школьнику. Птоломеи хотели собрать в музеум все книги, какие когда-либо были написаны людьми; этого им не удалось сделать, но до 700 000 томов они действительно приобрели; цифра эта чрезвычайно значительна и даже почти невероятна для того времени, когда книгопечатание еще не существовало и когда книга была роскошью, понятною и доступною только для очень богатых и просвещенных людей. Еще важнее всех этих превосходных учреждений была для процветания александрийской учености полная терпимость Птоломеев ко всем оттенкам философских и религиозных убеждений. В Александрию шли, как в совершенно безопасную пристань, без различия религии и национальности, все умные люди, преследуемые глупостью своих сограждан или современников. И Птоломеи пристраивали в своем музеуме всякого, кто, по их мнению, обнаруживал литературный талант или обладал научными познаниями. На развитие литературы, философии, истории и политических наук всякое покровительство действует, конечно, развращающим образом; все эти отрасли умственной деятельности тотчас проникаются духом лести и превращаются в приятное увеселение покровительствующих особ. Так случилось, разумеется, и в Александрии. Но, кроме этих развращающих проявлений человеческой мысли, есть еще строгие, точные науки, которые не гнутся ни вправо, ни влево и которые, вследствие этой естественной непоколебимости, могут, без всякого зазрения совести, принимать покровительство от кого угодно. Именно эти совершенно бесстрастные науки: геометрия, астрономия, механика, физика, анатомия — развились в александрийском музеуме. Многие открытия александрийских ученых по этим предметам составляют до сих пор и будут составлять навсегда драгоценную и необходимую часть в общей совокупности человеческих знаний. Геометрия Эвклида до сих пор преподается во всех европейских школах. Архимед, живший в Сиракузах, но учившийся в Александрии, сделал множество открытий в геометрии, основал гидростатику, изучил свойства рычага, изобрел тот винт, который до сих пор называется архимедовым, и, кроме того, придумал около сорока различных менее важных машин. Эратосфен, Гиппарх и Птоломей довели астрономию и математическую географию до той степени развития, на которой она находилась до времен Коперника, Кеплера, Галилея, Ньютона. Александрийские астрономы совершенно отбросили мысль о том, что земля — плоский кружок, опоясанный океаном; они убедились в том, что земля есть шарообразное тело; они объяснили себе настоящие причины солнечных и лунных затмений и нашли возможным вычислять и предсказывать их заранее; они пробовали строго научным путем определить величину земного шара и расстояние, отделяющее его от солнца и луны. Географические и астрономические сочинения Птоломея, переведенные сначала на арабский язык, а потом уже на латинский, в течение всех средних веков пользовались непоколебимым авторитетом у магометан и у христиан. Птоломей предполагает, что земля стоит неподвижно в пространстве и что солнце, луна и планеты обращаются вокруг нее. Эта теория прожила почти полторы тысячи лет, и первым последователям Коперника победа над укоренившимися идеями Птоломея досталась ценою тяжкой и опасной борьбы.

Медицина развилась в александрийском музеуме самым рациональным образом, опираясь на анатомические исследования. Основатель музеума, Птоломей Филадельф, зашел так далеко в своем усердии к развитию науки, что позволил медикам, приставленным к музеуму, производить физиологические опыты над живыми преступниками, осужденными на смерть. Из александрийских медиков замечательны Герофил и Эразистрат. Каждый из этих двух ученых основал свою отдельную школу, и медики в течение нескольких столетий разделялись на эразистратистов и герофилистов. Однако позволение резать живых преступников не пошло впрок александрийской медицине; несмотря на это позволение, Герофил и Эразистрат утверждают единогласно, что в артериях заключается не кровь, а воздух; о кровообращении они оба не имели ни малейшего понятия. Если принять в расчет, что эти люди располагали совершенно исключительными пособиями, то надо сознаться, что наблюдательность их была не особенно велика.

IV

Когда Египет был обращен в римскую провинцию, александрийская наука медленно начала клониться к упадку. Музеум существовал по-прежнему; по-прежнему в нем жили и трудились ученые; но не было в их трудах той свежей и сильной оригинальности мысли, которою отличаются умственные подвиги Эвклида, Архимеда, Эратосфена и Гиппарха. Началось компилирование и комментирование старых авторитетов. Самостоятельные исследования прекратились. Причину этого упадка мысли можно приписать отчасти подавляющему влиянию римского господства. В такое время мыслящему человеку совершенно надоедает жизнь; а когда не хочется жить, тогда незачем и трудиться над разрешениями мудреных научных вопросов. Но если бы даже Египет оставался по-прежнему под господством умных и просвещенных Птоломеев, то и в таком случае александрийская наука непременно должна была измельчать и одряхлеть. У нее не было будущего. Представляя собою самое блестящее проявление классической цивилизации, она вполне разделяла с этою цивилизациею ее радикальную и роковую недолговечность.

Дрепер в своей «Истории умственного развития в Европе» («History of the intellectual development of Europe») объясняет упадок александрийской науки тем обстоятельством, что в это время греческий ум, переживший уже фазы детства, отрочества, юности и мужества, вступил в печальный, но неизбежный период старческой дряхлости. Дрепер думает, что историческая жизнь народов совершается по тем же законам, по которым располагается жизнь каждого отдельного человека. Я считаю книгу Дрепера очень замечательною книгою; я даже положил ее в основание моей теперешней статьи, но я должен оговориться, что мысли Дрепера о различных неизбежных фазах в исторической жизни народов решительно не выдерживают серьезной критики. Мы действительно знаем из истории, что некоторые народности вымерли, некоторые цивилизации одряхлели, уничтожились. Но число этих известных нам примеров до сих пор еще совсем не так значительно, чтобы мы только по одному числу случаев могли составить себе то убеждение, что существует в природе общий закон, на основании которого каждая народность и каждая цивилизация непременно должна рано или поздно одряхлеть и умереть. Если же мы обратим внимание не на гуртовую цифру известных нам исторических примеров, а на внутренний смысл каждого отдельного случая, то мы придем совсем не к тому результату, к которому приходит Дрепер. Внимательное изучение покажет нам, что каждая умершая национальность или цивилизация умерла от какого-нибудь неизлечимого органического порока, таившегося в ней с самого начала ее существования, или же, что она убита внешним насилием, которого она не могла и не умела отразить. То, что Дрепер принимает за неизбежную старость, оказывается болезненным расстройством. Поэтому, если двадцать цивилизаций умерли от различных болезней, то из этого никак нельзя выводить заключения, что двадцать первая цивилизация также непременно умрет от какой-нибудь болезни. Может быть, умрет, а может быть, и не умрет. Болезнь совсем не то, что старческая дряхлость. От болезни можно и уберечься, и вылечиться. Мне кажется, что классическая цивилизация умерла не от старости, или, вернее, она одряхлела не потому, что таков закон природы, а потому, что она заключала в себе неизлечимый органический порок, от которого совершенно свободна новейшая европейская цивилизация. Основание классической цивилизации было очень узко и очень мелко, то есть эта цивилизация не могла распространяться ни в ширину, ни в глубину. Распространению ее в ширину, то есть от одного народа к другому, мешала национальная вражда. Грек считал и называл варваром всякого не грека. Распространению ее в глубину, то есть от высших классов общества к низшим, мешало рабство. Общество, построенное на рабстве, всегда будет смотреть на науку как на аристократическую забаву, недоступную и даже вредную для трудящегося большинства. В таком обществе на всякую умственную деятельность смотрят не как на средство осмыслить и усовершенствовать жизнь, а как на средство забыть дрязги и пошлости. В таком обществе люди очень любят умозрительную философию, на том основании, что

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

«Низкие истины» действительной жизни так и остаются навсегда низкими в таком обществе, в котором мыслящие люди боятся к ним прикоснуться и предпочитают упиваться «возвышающими обманами». В таком обществе даже строго реальная наука скоро превращается в «возвышающий обман». Добытые истины не находят себе приложения; они остаются в библиотеках; они не входят ни в народное миросозерцание, ни в народный труд. Ученые чувствуют себя одинокими, ни с кем и ни с чем не связанными, никому и ни на что не нужными; они трудятся для собственного удовольствия и теряют таким образом всякое желание и всякую возможность отличать полезный труд от мартышкина труда. Всякий труд полезен, потому что он доставляет ученому удовольствие, и всякий труд есть мартышкин труд, потому что общество не получает от него ровно ничего. При таких условиях наука непременно должна измельчать и зачахнуть. Уже великий Архимед дает нам любопытный пример того, каким образом ученые, оторванные от жизни, тратят свои силы на детские забавы. В одном из своих сочинений он доказывает серьезно и пространно, что можно сосчитать не только все песчинки морских берегов, но даже все песчинки, которые можно было бы уместить между землею и неподвижными звездами. И действительно, он производит это вычисление. «Такая книга, — замечает Дрепер, — есть игра математического гиганта, беспечно забавляющегося своею собственною силою». Такая книга, прибавлю я от себя, указывает самым выразительным образом на печальное и почти безнадежное положение того общества, среди которого она возникла. Плохо, очень плохо идет жизнь того народа, в котором гиганты, подобные Архимеду, забавляются, вместо того чтобы работать.

Какой-то латинский писатель в каком-то сочинении употребил замечательное выражение «homo homini lupus» (человек человеку волк), то есть человек обращается с человеком, как волк или как с волком. Эти три слова «homo homini lupus» превосходно характеризуют ту болезнь, от которой погибла классическая цивилизация. Грек на варвара, аристократ на чернорабочего, богач на бедняка, свободный на раба, афинянин на спартанца, философ на неуча, мужчина на женщину, отец на сына — все народности, все классы общества, все люди, различные между собою по полу, по возрасту или по образованию, смотрели друг на друга с недоверием, с недоброжелательством, с пренебрежением и с худо скрытым намерением скрутить, оседлать, взять в ежовые рукавицы и обратить в вьючное животное. Как велись, например, тогдашние войны? — Александр Македонский, образованный человек, ученик Аристотеля, любитель философии и естествознания, в самое цветущее время эллинизма распял на крестах две тысячи тирийцев за то великое преступление, что они с большим мужеством и самоотвержением защищали против него свой родной город. Как смотрели друг на друга отдельные греческие города? — Афины так озлились за что-то на Мегару, что в мирное время установили закон, по которому каждый мегарянин, очутившийся в Афинах, немедленно должен подвергаться смертной казни. Как относились философы к народу? — Все они были убеждены, что народ никогда не может и не должен просвещаться; все они считали суеверие необходимым для масс, и многие из них имели по две доктрины; одну — эксотерическую — для всех желающих, другую — эзотерическую — для немногих посвященных. Когда философы пускались рассуждать о политике, то они всегда сочиняли такое общественное устройство, при котором все работают, а философы постоянно кушают и постоянно размышляют о суетности всего земного и тленного.

Что же, наконец, должно было выйти из этого «homo homini lupus»? — Различные национальности, не умеющие жить между собою в добром согласии и неспособные обогащать друг друга мирным и плодотворным обменом продуктов физического и умственного труда, должны были постоянно ссориться, драться, разорять и поглощать друг друга. Так это и было. Потом, когда все народности, облегающие бассейн Средиземного моря, оказались достаточно истрепанными, все они должны были попасть под господство какой-нибудь одной народности, разумеется, той, которая была затаскана менее всех остальных. Так оно и случилось. Рим положил насильственный конец всем международным дракам по берегам Средиземного моря. Общее порабощение привело за собою общее спокойствие. Религия, национальности поневоле перемешались. Шероховатости сгладились от ежедневных соприкосновений. Не находя себе удовлетворения и питания в войне, международные антипатии притупились и заглохли. Но в этом вынужденном спокойствии было мало отрадного. Это было спокойствие бессилия и обморока. Административные и финансовые распоряжения Рима поддерживали этот обморок самым тщательным образом. Римляне обращались с завоеванными землями так, как англичане обращаются с Ост-Индиею… Они тянули из провинций все, что можно было вытянуть. Покоренные населения были задавлены налогами и, кроме того, римские чиновники постоянно наживали себе на их счет громадные состояния. Римское правительство никогда не заботилось о народном благосостоянии; величайшие политики и администраторы Древнего Рима смотрели на народ только с стратегической, или с финансовой, или вообще с отвлеченной государственной точки зрения. Им надо было только, чтобы народ не бунтовал, чтоб он платил большие налоги и чтобы границы государства были защищены от вторжений варваров кордоном укрепленных лагерей и военных поселений. Римляне сооружали в провинциях превосходные военные дороги, водопроводы, мосты, общественные здания, театры, цирки; к обременительным налогам присоединялись, таким образом, еще натуральные повинности; люди и рабочий скот надрывались в бесплодных усилиях; крестьянские хозяйства разорялись; поля оставались необработанными; мелкие собственники за неплатеж податей продавались в рабство с женами и детьми; пахотные земли, сосредоточиваясь в руках капиталистов, превращались в пастбища. Живые источники свободного народного труда быстро иссякали; рабы работали дурно и небрежно; голод свирепствовал постоянно то в одном, то в другом конце обширного государства; за голодом шли повальные болезни; люди умирали тысячами, и земли, составлявшие древний исторический мир, понемногу превращались в пустыни, среди которых возвышались, в виде жестокой насмешки над политическою мудростью римлян, обширные и великолепные города, переполненные голодною чернью и одуревшими от разврата миллионерами.

При таких условиях существование цивилизации сделалось невозможным; не оставалось даже и последнего исхода: не могло быть такого переворота, который положил бы конец системе финансовой и административной эксплоатации; некому было сделать такой переворот; деревенское население было так задавлено, а городская чернь так развращена даровыми зрелищами и раздачами дарового хлеба, что неоткуда было ждать ни малейшего сознательного протеста. История Гракхов достаточно поучительна в этом отношении, а со времен Гракхов до основания империи и с основания империи до ее падения дела шли все хуже да хуже и каждое следующее поколение оказывалось постоянно глупее и подлее предыдущего. От людей, задавленных и развращенных до мозга костей римскою администрациею, от рабов и рабовладельцев, от патронов и клиентов, от гладиаторов и праздных любителей цирка — от всей этой сволочи, сытой до одурения или доведенной голодом до собачьей угодливости и до собачьего бесстыдства, от всего, что носило на себе клеймо римского влияния, ждать было решительно нечего.

Рим, основавший и поддерживавший свое господство силою оружия, довел себя, наконец, системою государственного хозяйства до такого полного расслабления, что оказался несостоятельным даже в своей нарочитой специальности. Железные легионы Рима стали терпеть позорнейшие поражения от презренных варваров; потом пришлось пополнять железные легионы презренными варварами и доверять наемникам защиту Римской империи; пришлось уступать варварам пограничные области и откупаться деньгами от их набегов. Римское государство умерло и сгнило, таким образом, задолго до того времени, когда Одоакр свергнул с престола последнего императора, Ромула Августула. Варвары, захватившие одну провинцию за другою, могли разорять в них различные великолепные строения, могли сжигать рукописи и картины, но задавить живое начало классической цивилизации они были не в состоянии, потому что это начало уже давно перестало быть живым. Кое-какие знания, выработанные греками, могли пригодиться людям во всякое время; но эти знания были уже для последних веков Римской империи обломками далекой и невозвратной старины, окаменелыми остатками такого умственного движения, которое уже давно прекратилось и потеряло всякую способность действовать живительным образом на настоящее. Варвары, быть может, круто оборвали такую агонию, которая без их вмешательства протянулась бы еще несколько столетий, как тянулось, например, жалкое прозябание Византийской империи; но во всяком случае варвары только ускорили, а не нарушили естественный и необходимый ход исторических событий. Надежды на выздоровление и обновление не оставалось; значит, надо было для пользы всего человечества поскорее убрать с дороги гнилое тело и начать с самого начала, свежими силами, работу новой цивилизации. Если Аттила действительно называл себя бичом божиим, то надо полагать, что этот дикарь был очень умным человеком и понимал чрезвычайно верно глубокое историческое значение своей разрушительной деятельности. Здание классической цивилизации, целиком построенное на рабстве, надо было срыть до основания, и кто ломал это здание, сознательно или бессознательно, тот оказывал человечеству существенную услугу. С этой точки зрения гунны и вандалы могут быть названы прогрессистами.