"Физиологические картины"

I

Знание природы дается людям с величайшим трудом; каждое открытие в области естественных наук делается путем сложных и хлопотливых наблюдений; когда открытие сделано, оно обыкновенно встречается всеобщим недоверием; чем важнее открытие, тем сильнее бывает возбужденное им недоверие; для большей ясности возьму самый простой пример: все мы в случае болезни обращаемся к доктору и, пока лежим в постели, довольно точно и добросовестно исполняем его предписания; но вот мы укрепились, ходим по комнате, через окно поглядываем на улицу, а между тем доктор продолжает угощать нас лекарственными снадобьями, запрещает есть то, что нам особенно нравится, и ни под каким видом не велит подходить к окну. Мы начинаем относиться скептически к советам доктора, мы с досадой смотрим на его предосторожности, мы втихомолку посмеиваемся над его предписаниями и наконец подчас нарушаем тот образ жизни, который, по мнению сведущего медика, необходим для нашего окончательного поправления. В этом случае мы часто поступаем таким образом не только по естественному нетерпению выздоравливающего человека; мы оправдываем свои неосторожные действия разными аргументами, которые, конечно, не выдерживают критики. Мы говорим: доктор А., конечно, хороший человек, но он странно смотрит на вещи. Ну может ли такая пустая вещь повредить моему здоровью; он, как специалист, пускает в ход микроскоп, когда надо смотреть на вещи простыми, человеческими глазами.

Тут, как вы видите, является систематическое недоверие к науке и к тому самому ее представителю, который за несколько дней перед тем оказал нам самую существенную услугу и этой услугой доказал нам состоятельность и практическую пригодность своих теоретических знаний. Недоверие это в одних людях бывает сильнее, в других слабее, в одних проявляется вспышками, в других преобладает постоянно. Есть доморощенные скептики, поставившие себе за правило считать всю медицину шарлатанством и пробавляться, в случае надобности, собственными соображениями и домашними средствами. Есть доморощенные физиологи, составляющие себе самые своеобразные понятия об устройстве собственного организма. Такого рода скептики и физиологи встречаются во всех слоях общества и почти на всех ступенях умственного развития: скептик-мужик нейдет в больницу и отлеживается на печи или, в случае тяжкой немочи, отпаивает себя разными травками; скептик-барин гордо отвергает помощь врача и, руководствуясь собственными соображениями, приставляет себя пиявки и горчичники, пускает кровь, принимает слабительные или глотает крупинки какого-нибудь гомеопатического лекарства. Собственные инстинкты, собственные смутные ощущения кажутся этим господам основательнее и важнее умозаключений медика, основанных на тщательном наблюдении и на предварительном изучении человеческого организма в здоровом и в больном состоянии. Этот самородный скептицизм, приводящий нередко к самым печальным результатам, находит себе пищу в недобросовестности и невежестве многих врачей и даже в несовершенстве самой медицины.

Иногда подобное недоверие оказывается справедливым, иногда медицине или медику приходится сознаться в своем бессилии, приходится сказать: мы знаем далеко не всё; но не всё и ничего — две вещи разные. Область медицинских сведений очень обширна, она расширяется с каждым годом, и с каждым годом увеличиваются и усиливаются те средства, при помощи которых исследователи вносят свет в темные углы своей обширной науки. Медицина, как известно, есть практическое приложение сведений, добытых в области различных естественных наук; физиология и анатомия, химия и ботаника, зоология и физика приносят ей свои результаты, и она пользуется ими для того, чтобы, изучив нормальный процесс различных отправлений человеческого организма, понять уклонения, происходящие иногда в этом процессе, угадать причины этих уклонений и наконец найти средства предотвращать эти уклонения или поправлять зло, когда оно уже сделано.

Если медицина, необходимая во вседневной жизни и составляющая только практическое приложение уже добытых истин, встречает себе в массах так много незаслуженного недоверия, то легко себе представить, с какими страшными трудностями приходится бороться тем теоретическим наукам, которые ложатся в основание врачебного искусства. Мне кажется, можно сказать безошибочно, что теоретические истины проникают в сознание общества гораздо медленнее, чем практические открытия и усовершенствования. Всякий русский человек, побывавший в Москве, знает о существовании железной дороги между Москвой и Петербургом; всякий мужик, грамотный или неграмотный, садится в вагон, когда ему является необходимость из одной столицы переехать в другую; тот же самый мужик, который таким образом обращает в свою пользу изобретение, сделанное в XIX веке, вполне уверен в том, что гром происходит от колесницы пророка Ильи, и что домовой, или, как он выражается, хозяин, путает по ночам гривы его лошадей. Такого рода суеверие не ограничивается неграмотным сословием деревенского и городского населения: та самая милая, образованная дама, которая с величайшим воодушевлением толкует о современной журналистике, поддерживая или опровергая идеи новейших эмансипаторов — бледнеет и чувствует себя расстроенной при виде трех зажженных свечей, поставленных на одном столе; тот самый дельный хозяин, который выписывает для своего сахарного завода машины из Бельгии или из Англии, способен встать из-за стола, если за этим столом сидит тринадцать человек гостей. Суеверие, живущее таким образом помимо успехов науки, покрывает сплошной корой общество и, в большей части случаев, отнимает у него возможность пользоваться результатами добросовестных исследований и располагать свою жизнь сообразно с теми истинами, которые передовые люди добывают дорогой ценой трудов и усилий.

Может быть, ни одна наука не встречала себе на пути своего развития столько препятствий, сколько встречала физиология. Мы готовы верить тому, что натуралист рассказывает нам о цветке, об улитке и о слоне; мы сами не давали себе труда вглядываться в эти предметы, мы видели их мельком, не составляли себе о них никакого округленного и законченного понятия и, следовательно, в запасе унаследованных и благоприобретенных воззрений не имеем ничего такого, что бы помешало нам согласиться с мнениями естествоиспытателя; но когда тот же естествоиспытатель, распространяя круг своих исследований, постепенно втягивает в этот круг организм человека, тогда мы начинаем прислушиваться внимательнее и вместе с тем начинаем чувствовать разлад между нашими понятиями и теми научными фактами, которые сообщаются нам с самою убедительною наглядностью. Почувствовав такой неизбежный разлад, слушатели или читатели ведут себя различно, смотря по темпераменту и по устройству своего мозга; одни зажимают себе уши или бросают с негодованием начатую книгу за то, что она не гладит по головке их закоренелые заблуждения; другие, напротив того, чувствуя в книге веяние свежего воздуха, с удвоенным вниманием погружаются в чтение. Кто из них поступает благоразумнее — это такой вопрос, которого решение надо предоставить на личное благоусмотрение каждого читателя. Я нахожу, впрочем, что уже давно пора выйти из области рассуждений и приступить к фактам, которые гораздо рельефнее могут представить высказанные мною идеи о развитии естественных наук и о их постоянной борьбе с невежеством масс, с суеверием сантиментальной публики и с недоброжелательством различных инквизиторов, менявших с веками свои костюмы, названия и приемы преследования.

II

Я намерен прежде всего поговорить о крови, о таком предмете, который всякому известен по наружному виду и который, между тем, не вполне известен самым новейшим исследователям по своим внутренним свойствам и по своему назначению в общей экономии органической жизни.

«Кровь, — говорит Мефистофель Фаусту, — есть сок совсем особенного рода», — и Фауст, повинуясь требованию своего руководителя, подписывает собственною кровью пагубный контракт, отдающий его душу в распоряжение мрачным силам ада; в средние века такого рода контракты, заключавшиеся довольно часто, если верить легендам, всегда подписывались кровью и вследствие этого получали свою таинственную силу; кровью подписывались священные клятвы; заключая между собою союз военного братства, два витязя обыкновенно смешивали несколько капель своей крови с тем вином, которое они выпивали в честь своего побратимства; кровь невинных мальчиков употреблялась колдунами для узнавания будущего и алхимиками для приготовления жизненного эликсира; победив своего врага, дикарь пил его горячую кровь, чтобы присвоить себе силу и мужество убитого воина; кровью жертвенного животного обливались с головы до ног римляне, желавшие очиститься от совершенного преступления; вампир, или упырь, выходящий из могилы, сосет кровь живых людей и вместе с кровью высасывает из них силу и жизнь. Мы до сих пор в нашем разговорном языке придаем крови чрезвычайно важное значение; о горячей молодецкой крови поют наши народные песни; в нем кипит молодая кровь, говорим мы, желая обозначить пылкий характер живого юноши.

Нет в тебе творящего искусства,

Но кипит в тебе живая кровь…

говорит Некрасов о своем «тяжелом, неуклюжем стихе», и мы вполне понимаем это образное выражение, несмотря на его очевидную неточность. «В его жилах текла благородная кровь великих предков», — говорит какой-нибудь велеречивый панегирист, и мы, к сожалению, понимаем это выражение, несмотря на всю его нескладную напыщенность. Кровь играет, таким образом, очень видную роль в поверьях и сказках, в поэзии и в риторике — словом, в разнородных созданиях человеческой фантазии. Это обстоятельство доказывает нам, что люди инстинктивно сознавали важное значение крови для различных отправлений органической жизни; это инстинктивное сознание выражалось и до сих пор выражается в тех медицинских понятиях, которые находятся во вседневном обращении; один пациент жалуется доктору на полнокровие, другой на малокровие; один находит, что у него кровь слишком густа, другой убежден в том, что она чересчур жидка, третий остротою крови объясняет происхождение разных накожных сыпей или нарывов.

Новейшая рациональная физиология соглашается в некоторых случаях с преданиями и народными верованиями, с поэтами, говорящими о крови, и с пациентами, жалующимися на различные свойства своей крови; она соглашается с этими господами в том отношении, что признает несомненную важность крови для существования и для развития всякого организма. Затем она желает счастливого пути всем фантазерам, приписывающим крови какие бы то ни было таинственные свойства, поворачивается спиною к панегиристам, прославляющим благородную кровь чьих бы то ни было предков, и, вооружившись сильно увеличивающим микроскопом, кладет под его предметное стекло каплю красной жидкости, обращающейся в наших венах и артериях. В этой капле, положенной под микроскоп, исследователь может видеть миллионы крошечных шариков, насыпанных кучками друг на друга и плавающих в бесцветной жидкости. Если взять каплю неразбавленной крови, то при самом сильном увеличении микроскопа будет совершенно невозможно разглядеть устройство отдельных шариков; поэтому для наблюдения над микроскопическим составом крови лучше всего развести взятую каплю в такой жидкости, которая бы не разлагала кровяных шариков. Капля этой рассиропленной жидкости, положенная под микроскоп, покажет, пожалуй, несколько тысяч плавающих шариков; но так как число их все-таки на том же пространстве окажется значительно меньше, чем оно было в цельной крови, то наблюдателю будет гораздо легче рассмотреть их устройство. Каждый шарик величиной своей равняется одной трехсотой части линии, т. е. надо положить рядом 5000 таких шариков, чтобы составить длину вершка; каждый из них состоит из чрезвычайно тонкого эластического пузырька, наполненного жидкостью; и пузырек, и жидкость отдельного шарика под микроскопом оказываются бесцветными.

Я предчувствую, что здесь проявится в читателе самородный скептицизм. — Как же это так? спросит он с улыбкою: бесцветные шарики плавают в бесцветной жидкости, а кровь, составленная из шариков и жидкости, отличается темно-красным цветом. Это я знаю лучше всякого физиолога.

— Совершенно справедливо, г. читатель, — отвечу я. — Потрудитесь только произвести следующий несложный опыт. Положите друг на друга листов 20 самого лучшего стекла и посмотрите тогда, покажется ли вам эта стеклянная гора прозрачной и бесцветной. Можете повторить тот же опыт над рекою: вы знаете, конечно, что Нева в самую тихую погоду не покажется вам массою прозрачной жидкости; зачерпните стакан воды из этой синеватой реки, и вы увидите, что эту воду можно будет назвать вполне бесцветной.

Смотря на каплю крови, вы должны помнить, что в ней лежат друг на друге тысячи бесцветных шариков или пузырьков, заключающих в себе невообразимо маленькую капельку жидкости, окрашенной совершенно незаметным оттенком красного цвета. Чем больше шариков навалено друг на друга, тем определеннее и темнее становится красный цвет. Простая капля крови кажется нам светло-красною, а ведро крови покажется почти черным.

Форма этих пузырьков не вполне шарообразна, так что название кровяных шариков можно допустить с грехом пополам; они скорее похожи на чечевичные зерна; у человека и у большей части млекопитающих эти чечевицеобразные пузырьки отличаются круглой формой; у птиц, рыб и амфибий, кроме того, у верблюда-дромадера и ламы кровяные пузырьки имеют продолговатую форму. Величина этих пузырьков у различных животных бывает различная, но величина их никак не зависит от величины самого животного. Крошечная мышь в этом отношении стоит на одних правах с благородною лошадью. Слон оказывается, однако, вполне последовательным, и размеры его кровяных шариков сообразуются с размерами его колоссального тела; по крайней мере, ни у кого из млекопитающих нет таких больших кровяных пузырьков, как у слона.

При крайней незначительности своего объема, при гладкости и эластичности своей кожи, кровяные пузырьки свободно скользят вдоль стенок кровеносных сосудов, проходят в самые тонкие волосные сосудцы и таким образом в короткое время пробегают чрез все запутанные разветвления наших артерий и вен. Подвижность этих шариков или пузырьков подавала повод к самым странным гипотезам, которые, несмотря на свою очевидную нелепость, находили себе горячих защитников. Некоторые исследователи приняли эти пузырьки за микроскопических животных, принадлежащих к классу инфузорий, одаренных самостоятельною способностью движения и заведывающих отправлениями нашей крови по собственному, свободному влечению. Эти воображаемые животные получили название первобытных животных (Urthiere), и исследователи, подарившие таким образом нашей планете неисчислимое количество животных существ, выразили то мнение, что из этих существ, как из первой основы всякого органического бытия, образуются все ткани и отдельные части нашего тела. Овладев этою своеобразною идеею, философия природы, по свойственному ей стремлению искать конечных выводов и делать общие заключения, настроила множество самих удивительных систем, которые, как карточные домики, валятся от малейшего прикосновения непосредственного, непредубежденного наблюдения. Очень недавно один англичанин, Тодд, написал целую книгу о кровяных животных, которые называются у него bloodliving animais или более ученым термином — haematozoa. Он приписывает им разные электрические и химические свойства; он даже думает, что электрические силы, заключающиеся в этих животных, могут объяснить собою то половое влечение, по которому мужчина и женщина стремятся сблизиться между собою.

Новейшая физиология доказала самым наглядным образом, что все эти попытки населить кровь легионами живых существ относятся к области чистой фантазии. Кровь движется в артериях и в венах точно так же, как могла бы двигаться в них какая-нибудь другая жидкость, повинующаяся давлению насоса. Что же касается до кровяных шариков, то они не затрудняют ее движения, потому что они, как я уже заметил, очень малы по объему, очень гладки и эластичны. Назначение кровяных шариков состоит, по мнению Бюхнера, в том, чтобы, проходя чрез легкие, насыщаться кислородом и проносить этот кислород, необходимый для поддержания органической жизни, в различные части и оконечности тела. Сами кровяные пузырьки, как и все составные части организма, разрушаются и выделяются из живого тела, заменяясь новыми пузырьками, образующимися из принимаемой пищи.

Каким образом, где и при каких обстоятельствах они разрушаются — до сих пор решительно неизвестно.

Кровь, выпущенная из живого тела, свертывается или запекается, т. е. разлагается на светлую, желтоватую жидкость и на более твердую студенистую, темно-красную массу, состоящую из кровяных шариков и из волокнины, отделившейся от той бесцветной жидкости, в которой плавали пузырьки. Эта волокнина состоит из соединения кислорода, водорода, углерода и азота и отличается своей способностью свертываться тотчас после выхода крови из кровеносных сосудов.

Разложение крови, вышедшей из живого тела, давно уже обращало на себя внимание медиков и исследователей. Сам отец медицины Гиппократ занимался этим вопросом, но не умел разрешить его. Дело обыкновенно кончалось тем, что исследователи говорили: кровь умирает, т. е. живая жидкость, сохраняющая свои свойства благодаря силам живого организма, теряет свои отличительные качества, покидая то тело, которому она принадлежала. Объясняя таким образом разложение крови, исследователи не замечали того, что они только другими словами называли не понятый ими факт. У них спрашивали: отчего свертывается кровь? А они на это отвечали: кровь умирает. Дело, очевидно, не подвигалось вперед; мало того, предполагая какую-то таинственную, необъяснимую связь между кровью и тем организмом, в котором она содержится, исследователи ввели в область своей науки несчастное понятие жизненной силы, которое долгое время отводило глаза наблюдателям. То, что не могло быть объяснено физическими и химическими законами, сваливалось на жизненную силу и причислялось таким образом к области необъяснимого. Сердце билось вследствие жизненной силы, кровь обращалась вследствие жизненной силы, кровь свертывалась потому, что ее покидала жизненная сила. Таким образом, все физиологические вопросы решались легко и свободно, но так как жизненная сила оставалась понятием совершенно неопределенным и расплывающимся в пространстве, то такая метода решения раскидывала непроницаемое покрывало на все отправления, совершающиеся внутри организма. Теперешние физиологи действуют гораздо проще; они подробно описывают то, что они видели, и прямо говорят, что того или другого им пока еще не удавалось исследовать. Нерешенного много, но зато нет полурешений, нет шарлатанства в терминах и объяснениях.

Бюхнер прямо говорит, что причины разложения крови еще не найдены.

Действием атмосферного воздуха нельзя объяснить этого явления, потому что кровь может свертываться даже внутри живого организма, в тех кровеносных сосудах, в которых правильное обращение оказывается нарушенным. Отсутствием движения также не объясняется разложение крови, потому что выпущенная кровь разлагается и в том случае, если мы станем болтать ее в бутылке. При взбалтывании крови окажется только, что волокнина не успеет соединиться с кровяными шариками и осядет отдельными хлопьями. Если же мы будем постоянно размешивать свежую кровь или бить ее гибкою палкою, то оседающая волокнина, приставая к палке, будет выделяться из крови; таким образом можно будет выделить из крови всю волокнину, и тогда оставшаяся масса крови, состоящая из водянистой жидкости и кровяных шариков, вовсе не свернется; впрочем, состав ее будет, конечно, значительно изменен; взбивая кровь палкой, мы не препятствуем ее разложению, а только чисто механическим путем удаляем из нее волокнину; взбитая кровь будет существенно отличаться от той свежей крови, которую мы выпустили из жил животного; несмотря на то, эта взбитая кровь, остающаяся вследствие такой операции в жидком состоянии, оказывается пригодною для технического медицинского употребления: иногда, когда человек, потерявший значительное количество крови, подвергается опасности умереть, ему разрезывают жилу и в эту жилу впускают битую кровь; такого рода операция возможна на том основании, что организм пациента собственными силами дополнит потребное количество недостающей волокнины и таким образом обойдется с битою кровью так же удобно, как будто бы она была свежая.

Волокнина, выделенная из крови, твердеет в виде студенистой массы и принимает зеленовато-желтый цвет; иногда, свертываясь вместе с кровью, волокнина оседает сверх темно-красной массы и образует над нею желтоватую кору. Медики придумали для этой коры особое название — crusta inflammatoria (воспалительная кора) и даже дошли до того ошибочного убеждения, будто эта кора образуется над темно-красною массою крови только в том случае, если кровь выпущена из жил пациента, находящегося в воспаленном состоянии. Это ошибочное убеждение часто приводило к печальным практическим результатам. Убежденный в том, что его пациент страдает от воспаления, доктор продолжает кровопускания и таким образом постоянно отнимает у больного те силы, которые могут быть необходимы для его выздоровления. Судя по газетным известиям, мы можем заключить, что граф Кавур умер именно вследствие того, что лечившие его медики, держась ошибочного мнения о crusta inflammatoria, истощили его организм излишними и положительно вредными кровопусканиями.

Убеждение медиков насчет того, что кора из волокнины образуется над запекшеюся кровью только в случае воспаления пациента, опровергается тем обстоятельством, что подобная кора может образоваться даже в свернувшейся крови субъекта, подверженного бледной немочи (Bleichsucht). Бледная немочь состоит в том, что в общем составе крови убавляется количество кровяных пузырьков. Кровь становится, таким образом, водянистее и светлее по цвету. Пускать кровь больному, страдающему от бледной немочи, очень опасно, потому что он и без того слаб вследствие недостаточного количества кровяных пузырьков. Медик, который захотел бы лечить такого больного, осмысливая по-своему образование воспалительной коры, подвергается опасности зарезать пациента своим ланцетом.

Вообще доктор должен быть в высшей степени осторожен в распознавании болезненных симптомов. Чем обширнее становится научная область физиологии, тем сильнее суживается область общих симптомов. Каждый болезненный случай имеет свои причины, свою историю, свое развитие; каждое явление, совершающееся в человеческом организме, обусловливается множеством побочных обстоятельств, которые не могут быть рассказаны заранее; эти обстоятельства надо проследить и сообразить на месте; здесь не выручит общее правило; здесь необходимы навык, знание множества частных случаев и величайшая внимательность в рассмотрении данного казуса. Химический состав человеческой крови отличается значительной сложностью; в нашей крови есть поваренная соль, которая сообщает ей довольно заметный вкус, и железо, которое в соединении с кислородом является причиною красного цвета крови.

Железо было открыто в крови французом Мери, и это любопытное открытие возбудило множество химерических идей и надежд. Нашлись люди, которые стали думать, что железо, заключающееся в крови, может иметь важное значение для промышленности, что из этого железа можно выковывать мечи, кочерги и тому подобные общеполезные инструменты. Другие господа посмотрели на дело с более сантиментальной точки зрения; послышалось желание, чтобы из крови великих людей выковывались после их смерти жетоны или медали. Все эти предположения оказались совершенно невыполнимыми.

Нашлось, что если выпустить всю кровь из целой сотни людей, то наберется около аптекарского фунта металлического железа. Железные рудники, открывшиеся таким образом в жилах людей и животных, оказались настолько скудными, что никто не взял на себя труда разработывать их и никто не выпросил себе привилегии на эту новую отрасль промышленности.

Узнав о том, что в крови человека заключается железо, один парижский студент медицины выдумал подарить своей любовнице железное кольцо, добытое из собственной крови. Предмету его любви было бы, вероятно, приятнее получить в подарок какую-нибудь золотую вещицу, а самому студенту было бы легче добыть деньги на покупку дорогой безделушки путем усиленного труда, вместо того чтобы постоянно ослаблять себя извлечением железа из собственного тела. Но он рассудил иначе: ему понравилась его странная идея, и он принялся безо всякой надобности пускать себе кровь через известные промежутки времени. Собирание железа шло очень медленно; нетерпение молодого мечтателя было слишком велико; он поторопился, выпустил за один раз слишком много крови и умер, не успевши привести в исполнение своего оригинального намерения. Если подобные нелепости предпринимались вследствие того обстоятельства, что в крови заключаются ничтожные частички самого дешевого металла, то можно себе представить, сколько преступлений совершалось бы в том случае, когда бы вместо железа в состав крови входило бы, например, золото. Убийства, вероятно, сделались бы весьма обыкновенными происшествиями; охотников пускать кровь себе и другим нашлось бы несметное количество; эпитет кровопийца, который придается теперь слишком жадным ростовщикам, принимался бы тогда в буквальном значении этого слова. Игроки могли бы ставить на карту часть своей крови точно так же, как теперь они ставят на карту необходимые деньги и вещи. Словом, число нелепостей и гадостей, совершающихся теперь, вероятно, увеличилось бы вдесятеро.

Взглянув на ту бездну несчастий, в которую погрузилось бы человечество, если бы в его жилах открылись золотые рудники, я поневоле становлюсь оптимистом и, обращаясь к нравственному чувству читателя, предлагаю ему торжественный вопрос: осмелится ли он после этого изъявить малейшее сомнение в благости Провидения?

Кроме твердых и жидких веществ, входящих в состав крови, надо упомянуть еще о веществах газообразных, образующих разные химические соединения с твердыми и жидкими составными частями крови. В крови нет газов, находящихся в свободном состоянии; если некоторое количество атмосферного воздуха попадает в кровеносный сосуд, то оно может нарушить весь порядок кровообращения и повести к мгновенной смерти рассматриваемого субъекта. Такого рода опыты производились над животными; им взбрызгивали воздух в открытые жилы посредством воздушного насоса, и они издыхали среди сильных конвульсий. Иногда случается, что воздух проникает в кровеносный сосуд пациента при больших хирургических операциях; тогда больной мгновенно умирает. Из этого следует заключение, что газы, находящиеся в крови, должны непременно образовать с твердыми и жидкими веществами химические соединения.

Кислород, воспринимаемый организмом при вдыхании атмосферного воздуха, соединяется с кровью, протекающею через легкие, и, окисляя железистое содержание кровяных шариков, придает всей крови ярко-красный цвет, которым она отличается при выходе своем из легких. Углекислота накопляется в крови во время ее прохождения через волосные сосуды, т. е. через тончайшие разветвления жил, находящихся возле поверхности тела; она образуется из соединения кислорода, заключающегося в крови, с углеродом тех органических тканей, через которые проходит кровь. Углекислота эта выделяется из легких при выдыхании; она придает крови темный цвет, и потому кровь, пройдя через легкие, получает более светлый и яркий цвет.

Азот, проходящий в кровь из пищи и из атмосферного воздуха, выделяется через почки, в форме мочи, в соединении с водою.

В крови совершается, таким образом, весь химический процесс превращения воздуха и пищи в органические ткани нашего тела. Образование крови происходит отчасти от принятия пищи, отчасти от вдыхания атмосферного воздуха. Люди, страдающие чахоткой, т. е. повреждением легких, худеют и сохнут, несмотря на предлагаемую им питательную пищу и несмотря на то, что они часто до последних месяцев своей жизни сохраняют полный аппетит. Недостаток воздуха, который ослабевшие легкие уже не могут принимать в необходимом количестве, отнимает у крови приток кислорода и, таким образом существенно изменяя ее состав, нарушает нормальный процесс питания и жизни.

Количество всей крови, находящейся в теле взрослого человека, заключает в себе по весу около 13 фунтов. По мнению одних исследователей, вся масса крови составляет одну восьмую часть веса всего человеческого тела; по мнению других — только одну тринадцатую.

Организм выдерживает значительные потери крови, если только эти потери совершаются не вдруг, а следуют друг за другом через известные промежутки времени. Опыты, произведенные над животными, показали, что можно, не убивая самого животного, в несколько приемов выпустить из его жил такое количество крови, которое превосходит вес его собственного тела. Но в один раз достаточно, чтобы убить животное или человека, выпустить из него количество крови, равняющееся одной двадцать пятой части его веса.

III

Обращение крови, необходимое для процесса жизни, совершается от сердца к оконечностям и к поверхности тела, и от поверхности обратно к сердцу. Механизм кровообращения объясняется очень просто следующим наглядным примером.

Представьте себе полый гуттаперчевый шар, в котором в двух местах прорезаны два круглые отверстия. К этим двумя отверстиям приделаны две длинные гибкие трубочки; отверстия шара закрываются клапанами, которые оба отворяются в одну сторону, положим, вправо.

Весь снаряд, т. е. шар и оба колена трубки наполнены водою; свободные концы трубочек, т. е. концы, не приделанные к шарику, спаяны между собою так плотно, что спайка не пропускает воздуха. Если вы рукою сожмете шар, то вода, заключающаяся в нем, будет выдавлена и через тот клапан, который отворяется наружу, потечет в трубочку; но трубочка и без того полна водой, и потому жидкость, уступая напору вновь притекшей воды, ударяет в другой клапан и входит в шар. Вы еще раз сжимаете его рукою, и опять повторяете то же самое явление, т. е. часть воды опять вытесняется из шарика и опять заменяется таким же количеством воды, прилившей с другого конца, вследствие того же самого давления. Если бы трубочки, по выходе своем из шара, разделились на два канала, потом на четыре, потом на восемь и т. д., если бы все эти разветвления были спаяны между собою и таким образом опять сходились бы в одну общую трубку, сообщающуюся с шаром, то от этого обстоятельства процесс обращения жидкости не изменился бы.

Роль гуттаперчевого шара играет в теле животных и человека сердце, которое, сжимаясь и расширяясь, попеременно выгоняет из себя кровь в артерии и принимает кровь, притекающую из вен. Система артерий и вен, раскинувших свои отроги и разветвления во все части тела, раздробившихся на бесчисленное множество микроскопически-тонких волосных сосудов и охвативших почти сплошною сетью тело животного под самою его кожею заменяет собою в организме те гибкие трубочки, о которых я говорил в моем примере. В артериях и в венах существует сложная система клапанов, отворяющихся только по одному направлению и потому не пускающих обратно в сердце ту часть крови, которая уже вышла из артерии вследствие его сжатия. Благодаря этому устройству клапанов, кровь принуждена при каждом сжатии сердца подвигаться вперед по артериям; подвигаясь таким образом дальше и дальше от сердца к поверхности тела, она, наконец, входит в волосные сосуды; дальше идти вперед некуда, а между тем новые волны крови, напирающие из сердца, теснят по-прежнему; волосные сосуды от поверхности тела поворачивают опять к центру, и кровь, конечно, течет туда, куда направлены эти каналы, потому что из них нет никакого выхода. С той минуты, как сосуды поворачивают назад к центру, они начинают называться венами; по мере приближения к сердцу тонкие вены соединяются между собой подобно тому, как ручьи слиянием своим образуют реки; наконец, венозная кровь, насытившаяся углекислотой во время своего путешествия по телу, через толстые вены вливается в сердце, а сердце опять сжимается, и кровь опять отправляется гулять по артериям.

В статье «Процесс жизни», написанной по поводу «Физиологических писем» Карла Фохта, я говорил довольно подробно о маршруте крови в теле человека. Теперь я поговорю о деятельности сердца и о различных особенностях этого важного и интересного органа.

Прежде всего надо заметить, что сердце, подобно желудку и легким, относится к тем органам, от которых зависит исключительно растительная жизнь. Сердце своими движениями производит кровообращение, но оно не воспринимает никаких впечатлений и не сообщает нашим поступкам никакого импульса. Любовь, ненависть, желания, надежды, волнения, страх, горе, радость — не имеют ничего общего с деятельностью сердца и не могут доставить сердцу ни приятного, ни тяжелого ощущения. Малейшее нарушение в деятельности сердца ведет за собою болезненное расстройство, которое часто оканчивается смертью, но такого рода нарушения происходят не от горести, не от душевного страдания, а оттого, что расхлябался какой-нибудь клапан, распух тот полый мускул, который называется сердцем, или засорилось то или другое отверстие, ведущее к артерии. Болезни сердца имеют чисто физические причины, и сердце наше само по себе так же нечувствительно к нашим радостям и страданиям, как нечувствителен желудок, постоянно занимающийся своей скромной поварскою должностью.

Впрочем, нельзя отрицать тот факт, что душевные волнения могут нарушить до некоторой степени нормальную деятельность сердца. Воспринимая впечатления нервами, мы в этих самых нервах чувствуем ощущение радости, горя, страха и т. д. Напряженное или раздраженное состояние нервов отзывается во всех частях нашего тела, потому что нервы проходят в них своими разветвлениями и, переплетаясь тонкими ниточками с кровеносными сосудами, могут сжимать их независимо от нашей воли. Мы часто краснеем вовсе невпопад, тогда, когда не следовало бы и не хотелось бы краснеть; мы краснеем совершенно непроизвольно, и это делается единственно потому, что нервы, повинуясь внезапно воспринятому впечатлению, мгновенно нарушают нормальный ход кровообращения и дольше, чем следовало бы, задерживают в лице ту кровь, которая должна возвращаться к сердцу.

Если наши нервы поражены каким-нибудь сильным и прочным впечатлением, то они могут нарушить весь процесс кровообращения и вследствие этого изменить состояние сердца, которое, таким образом, совершенно непроизвольно, пассивно и бессознательно испытывает на себе реакцию наших психических ощущений. Точно так же может испытать эту реакцию и желудок; если вы огорчены, вы можете потерять аппетит не потому, что желудок сочувствует вашему горю, а потому, что напряжение вашей нервной системы отнимает у вас возможность внимать скромно заявляемым требованиям вашего пищеварительного органа.

Словом, все ощущения воспринимаются только нервами, а нервы, получивши известное сотрясение, могут нарушить или изменить деятельность таких органов, которым нет никакого дела до наших ощущений. Мы чувствуем боль только в нервах; ни мускулы, ни кровеносные сосуды, ни желудок, ни сердце не могут страдать; страдают только прилегающие к ним нервы. — Все это так, скажет читатель, но если сердце все оплетено нервами, то оно, конечно, способно страдать, потому что оплетающие его нервы составляют одну из его частей. — Конечно, отвечу я, это было бы совершенно справедливо, если бы сердце действительно было оплетено нервами; но этого на самом деле нет. Сердце совершенно лишено чувствительности как на поверхности своей, так и в своем центре. Нервы, находящиеся в сердце, относятся к тому разряду нервов, которые проводят движение, но не сообщают ощущение. Есть люди, у которых, вследствие недостаточного развития грудных костей, существует отверстие, позволяющее видеть и даже ощупывать рукою сердце. Это ощупывание не причиняет им не только ни малейшей боли, но даже ни малейшего ощущения. Рана, нанесенная человеку в сердце и ведущая за собою неизбежную смерть, заставит его страдать не потому, что она тронула сердце, а потому, что она по дороге изломала грудные кости и изорвала грудные ткани.

Болезни сердца, нарушающие весь процесс кровообращения, приводят все тело в состояние ненормальной раздражительности и вместе с тем могут оказать значительное влияние на душевное настроение пациента. Бывают, впрочем, и такие болезни сердца, которые, несмотря на всю свою важность, не причиняют ни малейшей боли, позволяют пациенту веселиться и наслаждаться жизнью и до последней роковой минуты укрываются даже от его собственного внимания. Итак, сердце — не что иное, как бессознательно действующий насос, необходимый для того, чтобы приводить в движение кровь животного, но совершенно нечувствительный к впечатлениям физического и духовного мира.