Многочисленность обитаемых миров (Фламмарион; Ольхин) — ДО

Введеніе.

Внимательно вглядываясь въ умственную жизнь настоящаго времени, легко замѣтить, что люди колеблются въ вѣрѣ, а съ тѣмъ вмѣстѣ лишились надежнаго спокойствія стараго времени; что мы находимся посреди борьбы несогласныхъ мнѣній, и что возмущенное человѣчество ищетъ философіи, которая, по своему религіозному характеру, представляла бы основу, для утвержденія нашихъ надеждъ. Была пора, когда стремленія мыслящаго человѣчества находили точку опоры и удовлетвореніе въ вѣрѣ. Эта пора миновала: жгучее дыханіе критики, которая вѣетъ въ наше время, изсушила живой источникъ вѣры, который доставлялъ новую силу и бодрость въ дни невзгодъ и испытаній. Человѣка постепенно лишали всего, что составляетъ его точку опоры, но что же ему дали за то? Ничего! Глаза его осматриваются въ непроницаемомъ пространствѣ, гдѣ въ туманѣ движутся неопредѣленныя чудовища, порожденныя сомнѣніемъ. Онъ глядитъ въ бездонную пустоту пропасти, гдѣ теряется даже его восхваленный разсудокъ, такъ что кружится голова, и онъ, изнеможенный, падаетъ въ объятія разрушительнаго скептицизма.

Дѣло разрушенія окончено! Прошло уже столѣтіе: что вы сдѣлали, философы новѣйшаго времени! Когда Руссо написалъ своего Эмиля, онъ услышалъ первые громовые удары грозящей революціи; Даламберъ вычеркнулъ изъ словаря слово вѣра; Дидеро осмѣивалъ своимъ Племянникомъ Рамо искусства и науки; кардиналы сплетали любовныя стихотворенія для своихъ милыхъ, а король вышивалъ ковры для спалень…

Все это дѣлали руководители человѣчества подъ девизомъ: «Пусть будетъ послѣ насъ всемірный потопъ.» Этотъ потопъ, дѣйствительно, явился: струи крови залили міръ нашихъ отцевъ. Но мы еще не видали на небѣ голубя съ зеленою вѣткою, признакомъ новаго мира.

Вѣра подавлена, а вожделѣнная философія еще не являлась. Человѣческій духъ не согласенъ съ самимъ собою. Естествознаніе — могучій властитель нашего времени, управляющій успѣхами, никогда не было менѣе философическимъ, какъ именно нынѣ. Корифеи естествознанія люди не вѣрующіе въ Бога, отрицающіе глубочайшую изъ всѣхъ основныхъ истинъ. Мы можемъ назвать людей, пользующихся большою славою, которые отрицаютъ личную жизнь души, и не хотятъ слушать ни о чемъ, кромѣ химическихъ соединеній. Тутъ поэтъ осмѣливается назвать прямо и открыто вопросъ о безсмертіи ребяческимъ, годнымъ только занять досужія головы, а тамъ изслѣдователь утверждаетъ, что во вселенной находятся только сила и вещество. Законы истины и добра для него не существуютъ. Тутъ стараются увѣрить насъ, что отдѣльные люди не болѣе, какъ нервныя частицы общей души человѣчества, а тамъ считаютъ безсмертіе возможностью продолженія существованія.

Чѣмъ должно кончиться такое возбужденіе, которое подрываетъ общественную жизнь по всѣмъ направленіямъ въ теченіе полувѣка и увлекаетъ съ собою, какъ разъяренныя волны? Мы уже видимъ этотъ конецъ: всякій пробирается въ своемъ челнокѣ по пѣнящимся волнамъ сомнѣнія, и пламенно желаетъ успокоенія моря; всякій ищетъ острова, куда можно было бы направить свое судно, чтобы спастись отъ бури и отдохнуть отъ утомительной борьбы.

Впрочемъ, уже нѣсколько лѣтъ замѣчаютъ болѣе глубокое философическое размышленіе, о сущности котораго никто не можетъ сомнѣваться. Нѣсколько замѣчательныхъ людей, уставъ отъ притязательности разрушительнаго софизма, опять подняли голову, и устремляются мыслями къ Богу, скрытому разрушившеюся вѣрою: идея опять имѣетъ новыхъ восторженныхъ почитателей. Политическія движенія, необузданная страсть къ спекуляціямъ и равнодушіе толпы къ предметамъ, находящимся внѣ предѣловъ матеріальной жизни, не могли ослабить духъ человѣчества до такой степени, чтобы онъ не сталъ спрашивать по временамъ о причинахъ своего существованія и цѣли своей жизни.

Люди весьма естественно стремятся къ успѣхамъ, и для нихъ противны неподвижность и отсталость. Цѣль, къ которой направляется такое внутреннее стремленіе, не заключается въ идеальности, теряющейся въ мечтательномъ мірѣ, совершенно недоступномъ для умственнаго взора, но состоитъ въ лучезарномъ свѣтилѣ, которое привлекаетъ къ себѣ мысли и чувства всѣхъ, возбужденныхъ наукою", и боящихся за истину.

Человѣчество еще не находится въ полномъ свѣтѣ, къ которому стремится. Вѣка проходятъ медленно и тяжелыми шагами, а истина познается послѣ тяжкаго труда. Но день не настаетъ безъ сумерекъ, и если наше время своими важными открытіями и могучими изобрѣтеніями нѣсколько освѣщаетъ ночь прошедшаго, мы должны считать это утреннею зарею, возвѣщающею ясный день.

Мы радостно встрѣчаемъ пробужденіе духа, посвятимъ ему всю нашу силу и всѣ наши старанія и стремленія. Пусть это пробужденіе не заставитъ потеряться въ однихъ колебаніяхъ необходимаго умственнаго движенія, но наведетъ человѣка на вѣрный путь истиннаго умственнаго успѣха! Пусть философія не будетъ стѣснена въ ограниченномъ кругѣ уединенныхъ сектъ и искусственныхъ системъ; пусть все сроднится и соединится всеобъемлющимъ естествознаніемъ, и пусть человѣчество пріобрѣтаетъ отъ такого плодотворнаго вліянія новую, твердую основу вѣры.

Можетъ быть, при чтеніи этихъ строкъ спросятъ: какую связь религіозная философія имѣетъ съ обитаемостью міровъ? можетъ быть, станутъ удивляться, что мы такъ серіозно приступаемъ къ рѣшенію нашей задачи, при которой мы могли бы всего болѣе удовлетворить любопытство романтическими описаніями самыхъ причудливыхъ вещей.

Дѣйствительно кажется, что для философіи не можетъ быть большой пользы, если мы узнаемъ, что на Юпитерѣ, посреди роскошной растительности и между множествомъ живыхъ тварей, находятся также существа разумныя, и что всѣ звѣзды, свѣтящія надъ нами въ темную ночь, не болѣе, какъ солнца, окруженныя планетами.

Кто не оцѣниваетъ результата астрономическихъ изслѣдованій, — и мы убѣждены, что не многіе наши читатели постигаютъ высокое значеніе этихъ изслѣдованій, — тотъ долженъ будетъ признать возвышающее ихъ дѣйствіе: ученіе о населеніи всего міра включаетъ науку, философію и религію, и составляетъ весьма важное ученіе.

Эту истину мы докажемъ въ предлежащемъ сочиненіи и, по возможности, постараемся сдѣлать ее полезною для жизни.

Чтобы вѣрно судить о предметѣ, надобно разсматривать его въ цѣлости, а не ограничиваться разборомъ отдѣльной его части. Уже замѣчено, что наши мнѣнія о жизни и назначеніи человѣка носятъ на себѣ отпечатокъ слишкомъ тѣснаго и исключительнаго воззрѣнія на одинъ земной нашъ шаръ. Уже возникли превосходныя мысли подъ вліяніемъ предположенія всемірности человѣчества, о которой мы не можемъ дать себѣ достаточнаго отчета, но которая внушается намъ со всѣхъ сторонъ неизмѣримою вселенною. Психологи спрашивали себя: не можетъ ли наша душа переходить въ другіе міры, и нельзя ли сдѣлать предметомъ изслѣдованія вѣчную жизнь безъ ужасающей формы, которую ей придавали донынѣ? Естествоиспытатели старались рѣшить загадку созданія и тайну построенія міра, обращая взоры къ отдаленнымъ небеснымъ тѣламъ, которыя, подобно нашей землѣ, составляютъ достояніе человѣчества. Любознательные — и кто не относится къ нимъ? — обращались вопросительно къ звѣздамъ, чтобы узнать, какія существа населяютъ ихъ? Но никто не рѣшался допустить на этихъ міровыхъ тѣлахъ дѣйствительную жизнь, и вскорѣ погружался въ мрачную пропасть предположеній.

Научнаго убѣжденія объ обитаемости всего міра еще не пріобрѣли, потому что этой мысли не подвергнули астрономическому изысканію, которое одно можетъ повести къ истинѣ. Еще въ новѣйшее время случалось, что ученые сострадательно пожимали плечами, когда упоминали о сходствѣ небесныхъ тѣлъ съ землею, хотя и не могли опровергнуть безсмысленныхъ выдумокъ фактами.

Многимъ вопросъ объ обитаемости небесныхъ тѣлъ, можетъ быть, кажется очень важнымъ въ философскомъ отношеніи, по скрытымъ въ непроницаемомъ мракѣ; другіе же, можетъ быть, по чтутъ ихъ фантастическими картинами возбужденнаго любопытства, и отнесутъ къ области безуспѣшныхъ изслѣдованій великаго, но неизвѣстнаго.: Во всякомъ случаѣ, мы считали этотъ вопросъ главнымъ во всей философіи, и съ того времени, какъ мы, подъ вліяніемъ научнаго стремленія и твердаго убѣжденія, рѣшились вникнуть въ него и изложить результаты нашихъ изысканій, мы познали, что истина не скрыта отъ человѣческаго ума, а представляется совершенно ясною. У насъ возникла мысль, что это ученіе составляетъ высшую задачу астрономіи, включаетъ философію вселенной, отражаетъ жизнь и истину, и проявляетъ величіе созданія и Создателя въ самомъ чистомъ свѣтѣ. Такимъ образомъ въ этой мысли мы познали истинный успѣхъ человѣческаго ума, обратили на него все наше вниманіе и стремились положить ученію твердое основаніе, которое не можетъ поколебаться ни недовѣрчивою мнительностью, ни несговорчивымъ упорствомъ отрицанія.

Мы полагали, что при объективномъ изслѣдованіи должно идти путемъ опыта, и приступили къ дѣлу, опираясь на результаты наблюденій. Великое зданіе знанія возводится усиліями множества прилежныхъ тружениковъ. Потому и мы, неизвѣстные въ мірѣ философіи, осмѣлились скромно поднести камень, найденный нами на пути жизни, къ возводимому зданію. Мы не полагаемъ, что именно наша дѣятельность при этомъ сооруженіи необходима На пути нашей жизни мы попали въ обсерваторію и на поприще практической астрономіи, что дало намъ возможность доставить твердое основаніе ученію объ обитаемости всей вселенной, послѣ того, какъ это ученіе долго считалось непроницаемымъ и неопредѣлимымъ.

Чтобы, однако, еще болѣе оправдать наше предпріятіе въ глазахъ читателей, мы обращаемъ вниманіе на то, что эта часть натуральной философіи составляетъ, такъ сказать, новую часть астрономіи. Дѣйствительно, эта наука, при всѣхъ величественныхъ открытіяхъ, сдѣланныхъ въ ней, мало споспѣшествовала бы успѣхамъ ума человѣчества, если бы ея результаты не разсматривались въ свѣтѣ философіи, причемъ она, какъ и прочія отрасли знанія, поясняетъ собственную нашу сущность. Видимый внѣшній міръ дѣйствительно представляетъ огромное цѣлое, съ которымъ мы должны связать нашу жизнь, чтобы познать наше положеніе въ природѣ. Безъ введенія нашего существованія во всецѣлой вселенной, мы жили бы на поверхности неизвѣстнаго намъ міра, не зная, гдѣ и кто мы, и въ какомъ отношеніи находимся ко всему созданію. Астрономія должна быть компасомъ философіи, и служить ей путеводительною звѣздою, озаряющею всѣ ея пути. Человѣкъ долго жилъ на землѣ одиноко, не зная ни прошедшаго, ни будущаго, ни своего назначенія. Долго онъ бродилъ, предаваясь пустымъ мечтамъ объ истинномъ своемъ состояніи, и рисовалъ себѣ ошибочныя картины о неизмѣримомъ созданія. Пусть онъ пробудится отъ продолжительнаго сна, и ясными глазами осмотритъ божескія творенія, а въ нихъ — яркій блескъ божественнаго величія; пусть онъ постигнетъ природу, чтобы избавиться отъ искусственнаго своего уединенія, и увидитъ поколѣнія людей, которые безконечнымъ рядомъ присоединяются къ разумнымъ существамъ отдаленнѣйшихъ пространствъ вселенной.

Мы опираемся въ нашемъ ученіи на различныя основанія, почему и раздѣлили наше сочиненіе на нѣсколько главныхъ отдѣловъ. Мы начнемъ наше изслѣдованіе астрономическимъ обзоромъ нашего ученія, по которому видно, что замѣчательнѣйшіе люди всѣхъ временъ, странъ и исповѣданій были склонны предполагать оживленную вселенную. Мы надѣемся, что это во многихъ отношеніяхъ оправдаетъ наше ученіе. Затѣмъ въ астрономіи и философіи мы увидимъ доводы, убѣждающіе, что и прочія планеты могутъ быть обитаемы, и въ этомъ отношеніи наша земля не имѣетъ преимущества. Обозрѣніе всей вселенной убѣдитъ насъ, что земля въ безконечномъ пространствѣ не болѣе какъ атомъ, и мы постигнемъ (упоминая осязательный примѣръ), что муравей у насъ на полѣ гораздо болѣе въ правѣ считать свое гнездо единственнымъ обитаемымъ мѣстомъ на землѣ, нежели мы въ правѣ принимать безконечное міровое пространство пустынею, въ которой земля единственная оаза, а человѣкъ единственный его созерцатель. Въ заключеніе, нравственная философія оживитъ наши научныя изысканія, и укажетъ связь земнаго человѣка съ разумными существами вселенной. Она утвердитъ то, что мы осмѣливаемся называть религіею науки.

Вотъ, можетъ быть, слишкомъ большая программа, которая развилась передъ нами сама собою, когда мы вполнѣ предались изысканіямъ, любимымъ нами болѣе другихъ. Желаемъ, чтобы мы сумѣли достойнымъ образомъ выполнить такую великую и величественную задачу и доставить сколько-нибудь услугу тѣмъ, которые ищутъ въ изученіи природы познаванія истины.

ПЕРВЫЙ ОТДѢЛЪ. Историческій обзоръ.

I. Отъ древнѣйшихъ временъ до среднихъ вѣковъ.

«Весь видимый міръ», — сказалъ Лукрецій зі 2,000 лѣтъ, — «не единственный въ природѣ, и мы должны полагать, что существуютъ другія земли, другія твари и другіе люди въ другихъ мѣстностяхъ пространства.» Этими мѣткими словами поэтическаго натуральнаго философа древнѣйшихъ временъ начинаемъ наше сужденіе, которое должно основываться только на результатахъ изысканій естествознанія новѣйшаго времени, менѣе потому, что при утвержденіи нашего ученія мы намѣрены опираться на изреченія древности, но болѣе, чтобы однимъ предложеніемъ выразить согласіе большей части философовъ съ нашею мыслью. Мы считаемъ однако полезнымъ, до утвержденія обитаемости планетныхъ небесныхъ тѣлъ астрономическими изысканіями, разсмотрѣть предварительно исторію мысли объ обитаемости міровъ и указать, что герои науки и философіи съ восторгомъ стояли подъ знаменемъ, которое мы намѣрены защищать. Одинъ ученый писатель говоритъ именно въ отношеніи занимающаго насъ предмета, что теорія не рекомендуется древностью своего происхожденія, потому что такое преимущество могутъ имѣть совершенно противоположныя мнѣнія. Мы такого воззрѣнія не раздѣляемъ. Если почти всѣ значительные философы, какъ мы увидимъ далѣе, были приверженцы вашего ученія, то должно полагать, что философы знали, о чемъ они говорятъ, и что, до выраженія своей мысли, сохранившейся до нашихъ временъ, благодаря историкамъ, они зрѣло обдумали за и противъ. Упомянемъ, что это ученіе въ теченіе временъ имѣло многихъ защитниковъ, которые занимаютъ почетное мѣсто въ исторіи наукъ. Это должно убѣждать, что такое ученіе не есть произведеніе искусственной систематики, или мнѣніе временной секты или партіи, но что оно врожденно человѣческой душѣ, и обнаруживалось во всѣ времена и у всѣхъ народовъ при изученіи природы. Потому не должно опасаться, что мы безполезно потеряемъ время на занятіе, недостойное серіознаго "глубокаго размышленія, когда предадимся величественнымъ изысканіямъ, ведущимъ къ познанію отношенія человѣка ко всей природѣ и истиннаго его положенія въ порядкѣ созданій. Это составляетъ цѣль нашего разсужденія о живомъ мірѣ.

Чтобы открыть источникъ этого возвышеннаго ученія, чтобы узнать, какому смертному мы обязаны удивительнымъ зачаткомъ этой человѣческой мысли, намъ достаточно вникнуть въ священную тму, когда душа одна съ природою, подъ сводомъ безконечнаго звѣзднаго неба, вполнѣ предается безмолвному мышленію. Тысячи звѣздъ, разсѣянныхъ въ отдаленныхъ областяхъ міроваго пространства, разливаютъ тихій свѣтъ на землю, которую мы познаемъ истиннымъ мѣстомъ, занимаемымъ нами въ мірѣ. Здѣсь таинственная идея безконечности овладѣваетъ нами, отдѣляетъ отъ всѣхъ земныхъ дѣлъ, и переноситъ незамѣтно въ отдаленные міры, которые слабый человѣческій глазъ не въ состояніи замѣтить. Погрузившись въ смутныя мечты, мы созерцаемъ блестящія жемчужины, трепещущія на мрачно-синемъ небѣ, мы слѣдимъ за падающими звѣздами, разсѣкающими по временамъ эѳиръ, и на неизмѣримомъ пространствѣ проходимъ съ ними отъ одного міра къ другому въ глубину неба. Но восторгъ, который возбуждается въ насъ поразительнымъ зрѣческими изысканіями, разсмотрѣть предварительно исторію мысли объ обитаемости міровъ и указать, что герои науки и философіи съ восторгомъ стояли подъ знаменемъ, которое мы намѣрены защищать. Одинъ ученый писатель говоритъ именно въ отношеніи занимающаго насъ предмета, что теорія не рекомендуется древностью своего происхожденія, потому что такое преимущество могутъ имѣть совершенно противоположныя мнѣнія. Мы такого воззрѣнія не раздѣляемъ. Если почти всѣ значительные философы, какъ мы увидимъ далѣе, были приверженцы нашего ученія, то должно полагать, что философы знали, о чемъ они говорятъ, и что, до выраженія своей мысли, сохранившейся до нашихъ временъ, благодаря историкамъ, они зрѣло обдумали за и противъ. Упомянемъ, что это ученіе въ теченіе временъ имѣло многихъ защитниковъ, которые занимаютъ почетное мѣсто въ исторіи наукъ. Это должно убѣждать, что такое ученіе не есть произведеніе искусственной систематики, или мнѣніе временной секты или партіи, но что оно врожденно человѣческой душѣ, и обнаруживалось во всѣ времена и у всѣхъ народовъ при изученіи природы. Потому не должно опасаться, что мы безполезно потеряемъ время на занятіе, недостойное серіознаго и глубокаго размышленія, когда предадимся величественнымъ изысканіямъ, ведущимъ къ познанію отношенія человѣка ко всей природѣ и истиннаго его положенія въ порядкѣ созданій. Это составляетъ цѣль нашего разсужденія о живомъ мірѣ.

Чтобы открыть источникъ этого возвышеннаго ученія, чтобы узнать, какому смертному мы обязаны удивительнымъ зачаткомъ этой человѣческой мысли, намъ достаточно вникнуть въ священную тму, когда душа одна съ природою, подъ сводомъ безконечнаго звѣзднаго неба, вполнѣ предается безмолвному мышленію. Тысячи звѣздъ, разсѣянныхъ въ отдаленныхъ областяхъ міроваго пространства, разливаютъ тихій свѣтъ на землю, которую мы познаемъ истиннымъ мѣстомъ, занимаемымъ нами въ мірѣ. Здѣсь таинственная идея безконечности овладѣваетъ нами, отдѣляетъ отъ всѣхъ земныхъ дѣлъ, и переноситъ незамѣтно въ отдаленные міры, которые слабый человѣческій глазъ не въ состояніи замѣтить. Погрузившись въ смутныя мечты, мы созерцаемъ блестящія жемчужины, трепещущія на мрачно-синемъ небѣ, мы слѣдимъ за падающими звѣздами, разсѣкающими по временамъ эѳиръ, и на неизмѣримомъ пространствѣ проходимъ съ ними отъ одного міра къ другому въ глубину неба. Но восторгъ, который возбуждается въ насъ поразительнымъ зрѣлищемъ природы, вскорѣ превращается въ невыразимое чувство грусти, потому что мы считаемъ себя чуждыми тѣмъ мірамъ, которые, повидимому, находятся во власти спокойствія уединенія, и не могутъ возбудить расположеніе духа, привязывающаго насъ къ землѣ. Они возбуждаютъ чаяніе безконечности, порождающее мрачныя мысли, но съ тѣмъ вмѣстѣ и чистое наслажденіе; эти міры носятся надъ нами, какъ жилища безмолвныя, и проходятъ пути своей непознанной жизни вдали отъ насъ; они влекутъ къ себѣ наши мысли, какъ въ пропасть, но не открываютъ намъ смысла неразрѣшимой своей загадки. Изъ нашего мрака мы смотримъ на возвышенные таинственные міры, и намъ хотѣлось бы населить эти міры, повидимому, забытыя жизнью; намъ хотѣлось бы въ этихъ вѣчно пустынныхъ и безмолвныхъ пространствахъ встрѣтить нашими вопрошающими взорами другіе взоры, которые дали бы намъ отвѣтъ. Такимъ образомъ отважный мореплаватель долго плаваетъ но дремлющему океану, и ищетъ страны, которая носится передъ его духомъ. Глазами орла онъ проникаетъ неизмѣримыя пространства, и отважно переходитъ предѣлы извѣстнаго ему міра, чтобы наконецъ достигнуть чаемой земли, гдѣ онъ вступитъ въ новый міръ, созданный за много вѣковыхъ періодовъ. Его мечта осуществилась. Пусть же и наша мечта освободится отъ окружающей ее таинственности. На челнокѣ мысли поднимемся къ небу, чтобы отыскивать въ эѳирномъ морѣ новыя земли.

Эта глубокая, внутренняя вѣра, заставляющая насъ считать міръ неизмѣримымъ царствомъ, гдѣ жизнь развивается въ различнѣйшихъ формахъ, гдѣ тысячи народовъ въ одно время обитаютъ въ пространствахъ, эта вѣра конечно возникла на землѣ вмѣстѣ съ появленіемъ человѣческаго сознанія. Первый мыслящій, человѣкъ, который со смиренною вѣрою невинной души углубился набожно въ созерцаніе неба, заслуживалъ пониманія небеснаго языка. Всѣ народы, и между ними именно индійцы, китайцы и арабы, понынѣ сохранили сказанія о богахъ, и разсказываютъ въ нихъ, что въ звѣздномъ мірѣ также находятся человѣческія жилища. Взглянувъ на первыя страницы исторіи человѣческаго рода, мы находимъ ту же мысль, какъ въ указаніяхъ на переселеніе душъ, и на состояніе жизни послѣ смерти, такъ и въ простомъ астрономическомъ изложеніи обитаемости звѣздъ. Кельты восхваляли въ молитвахъ друидовъ и въ пѣсняхъ бардовъ безконечность пространства, вѣчность временъ, жизнь на лунѣ и въ неизвѣстныхъ областяхъ міра, странствованіе душъ на солнце и небесныя жилища. Но у кельтовъ, какъ и у всѣхъ народовъ, у которыхъ исторія измѣнилась въ теченіе времени отъ устнаго преданія, религіозныя мысли, кажется, слились съ астрономическими, и мы находимъ такое изложеніе исторіи особенно у кельтовъ, у которыхъ было запрещено записывать предпріятія, событія или религіозныя правила.

Чтобы перейти на классическую почву исторіи, обращаемся сперва къ Египту, который можно назвать колыбелью азіятской философіи, и замѣтимъ, что въ этой странѣ ученіе объ обитаемости звѣздъ было достояніемъ мудрецовъ. Хотя египтяне населяли только луну и планеты, они все-таки вѣрили въ обитаемость другихъ міровъ.

Большая часть греческихъ философскихъ школъ учили отчасти открыто и для всѣхъ своихъ приверженцевъ безъ различія, а отчасти втайнѣ однихъ посвященныхъ, что звѣзды обитаемы. Если поэтическія произведенія, приписываемыя Орфею, дѣйствительно его творенія, то онъ можетъ считаться первымъ, кто указалъ на обитаемость всего міра. Мы находимъ указанія этой вѣры въ пѣсняхъ Орфея, гдѣ возвѣщается, что звѣзда есть міръ. Эта мысль ясно выражена словами, сохраненными Ирокломъ: "Богъ создалъ неизмѣримую землю, которую безсмертные назвали Селеною, а люди Луною: на этой землѣ является множество обитаемыхъ мѣстъ, горъ и городовъ.

Философы древнѣйшей греческой, іонической школы, которой основатель, Ѳалесъ, полагалъ, что звѣзды состоятъ изъ того же вещества, какъ Земля, питали въ своей средѣ воззрѣнія, перенесенныя въ Грецію съ египетскими преданіями. Анаксимандръ и Анаксименъ, непосредственные послѣдователи основателя этой школы, учили объ обитаемости небесныхъ тѣлъ, и это ученіе позже распространяли Эмпедоклъ, Аристархъ, Левкидъ и другіе. Анаксимандръ утверждалъ, что по временамъ небесныя тѣла разрушаются и образуются вновь отъ слаганія элементовъ. Эпикуръ, Оригенъ и Декартъ, позднѣйшіе философы, соглашались съ нимъ въ этомъ отношеніи. Ферикидъ. Сиросскій, Діогенъ Аполлонійскій и Архелай Милетскій были приверженцами нашего ученія. Сверхъ того, они полагали, что невещественная умственная сила управляетъ образованіемъ и порядкомъ небесныхъ тѣлъ. Историкъ Бальи говоритъ: «Ученіе объ обитаемости всего міра уже съ древнѣйшихъ временъ приняли всѣ философы, которые были достаточно умны, чтобы постигать, какъ оно возвышенно и достойно создателя міровъ.» Анаксагоръ считаетъ мысль объ обитаемости луны философическимъ правиломъ вѣры, утверждая притомъ, что спутникъ нашей земли имѣетъ воды, горы и долины. Прославившись ученіемъ о движеніи земли и о величинѣ солнца, онъ раздражилъ изувѣрство, потерпѣлъ преслѣдованія и едва не былъ наказанъ смертью. Это было предвѣстіемъ осужденія Галилея. Казалось, что дѣйствительно истинѣ было назначено укрываться во всѣ времена отъ взоровъ земныхъ обитателей.

Пиѳагоръ, котораго перваго въ Греціи называли философомъ, училъ, что Земля неподвижна, а звѣзды движутся вокругъ нея, между тѣмъ какъ своимъ посвященнымъ ученикамъ онъ сообщилъ, что вѣритъ въ движеніе Земли, которая есть планета, а сверхъ того вѣровалъ въ многочисленность міровъ. Знаменитый изобрѣтатель небесной лиры указывалъ на то, что порядокъ вещей въ мірѣ подчиняется тѣмъ же законамъ, которые онъ открылъ въ музыкальныхъ звукахъ. Эта мысль была предвѣстникомъ Кеплеровой теоріи гармоніи міра. Хотя Пиѳагоръ не былъ въ состояніи доказать въ интервалахъ тоновъ подобіе разстояній небесныхъ тѣлъ, все-таки онъ уже опредѣлилъ время обращенія планетъ совершенно вѣрно, именно: Сатурна въ 30 земныхъ лѣтъ, а Марса въ 2 года. Біографы таинственнаго кротонскаго философа не сообщаютъ, развилось ли его ученіе о переселеніи душъ послѣ ихъ отдѣленія отъ земли и о ихъ странствованіи къ обитающимъ въ небесномъ пространствъ. Послѣ Пиѳагора это ученіе, провозгласили замѣчательнѣйшіе его ученики Демокритъ, Гераклитъ и Метродоръ Хіосскій, и оно было принято всѣми пиѳагорейцами и большею частью греческихъ философовъ. Оцелъ Луканскій, Тимей Локрійскій и Архитасъ Тарентскій придерживались той же вѣры. Филолай и Никетъ Сиракузскій предполагали и краснорѣчиво защищали такую же міровую систему, какую позже принялъ Коперникъ. Послѣдователь ихъ, Гераклитъ, развилъ это ученіе до такой степени, что принималъ каждую звѣзду за малый міръ, содержащій, подобно нашей землѣ, материкъ, окруженный атмосферою и безконечно расширеннымъ веществомъ.

Ксенофантъ, основатель школы эліатовъ, вообще держался ученія многочисленности міровъ и особенно обитаемости луны. Этотъ философъ былъ однимъ изъ просвѣщеннѣйшихъ людей своего вѣка, и заслуживаетъ большой похвалы, потому что боролся противъ униженія величественнаго божественнаго существа перенесеніемъ наружной человѣческой природы на божество. Это перенесеніе основывается на естественной склонности и, по словамъ Ксенофанта, быкъ, если бы онъ могъ представить себѣ божество, вообразилъ бы его себѣ въ видѣ быка, а левъ свое божество въ видѣ льва, точно такъ же, какъ эѳіопцы считаютъ свое божество чернымъ, а скиѳы — дикимъ и страшнымъ. Ксенофантъ презираетъ эти унизительныя картины, недостойныя высшаго существа. Парменидъ и Зенонъ Элисскій, послѣдовавшіе за Ксенофантомъ, признаютъ въ природѣ дѣйствіе совершеннаго духа и привержены вѣрѣ въ многочисленность міровъ.

Въ то время, когда на остаткахъ почти разрушившейся іонической основались школы италійская и элатическая, Петроній Гемерскіи на о. Сициліи написалъ книгу, въ которой утверждалъ, что существуютъ 183 обитаемыхъ міра. Если вѣрить Плутарху, это ученіе въ теченіе вѣковъ распространилось до береговъ Индійскаго Моря, гдѣ его преподавалъ одинъ удивительный человѣкъ. Это былъ почтенный старецъ, который всю жизнь свою посвятилъ созерцанію вселенной и размышленію о ней, и, по словамъ Плутарха, пробывъ между нимфами и геніями, ежегодно одинъ день оставался у береговъ Эритрейскаго Моря, куда собирались государи и царскіе совѣтники, чтобы слушать его и предлагать ему вопросы. Клеомбротъ разсказываетъ, что очень долго и съ большимъ стараніемъ трудились найти этого иноземнаго философа и что отъ него узнали о существованіи 183 міровъ. Такое число, съ перваго взгляда весьма странное, основывается на мнѣніи этого философа, что вселенная состоитъ изъ треугольника, на каждой сторонѣ котораго лежатъ по 60 міровъ, а въ углахъ по одному. На поверхности этого треугольника находится сила всѣхъ вещей и мѣстопребываніе истины.

Чтобы возвратиться къ исторической древности, ознакомимся съ вѣкомъ владычества школы Эпикура, упомянемъ предварительно о Селевкѣ, и прибавимъ, что тайное ученіе Платона предшествовало нашему. Вѣра этого знаменитаго ученика Сократова была впрочемъ нѣсколько отуманена, потому что свои небесныя земли онъ помѣщалъ за предѣлы видимаго міра. Онъ не опирался на истинной природѣ, и долженъ былъ употребить много времени, чтобы установить систему неподвижности Земли. Риччіоли сильно упрекаетъ его въ такой ошибкѣ, но не совсѣмъ справедливо, потому что такого мнѣнія держались въ ту пору вообще въ кругахъ философовъ. Къ сожалѣнію, изъ уваженія къ Платону, послѣдніе циренаики и элеаты, а также приверженцы академической и перипатетической школы опять приняли ложное пониманіе міра. Къ такимъ приверженцамъ относятся: Федонъ, Спевсипъ и Ксенократъ, далѣе Аристотель, Каллипъ и Аристоксенъ, и наконецъ Архимедъ, Гиппархъ, Витрувій, Плиній, Макробій и Птоломей, котораго имя сохранилось въ названіи самой системы. Если бы Аристотель позналъ истинную систему міра, онъ не былъ бы убѣжденъ въ неизмѣнности неба, которая, по собственнымъ его словамъ, одна мѣшала предполагать другія земли и другія небесныя тѣла. Не имѣя возможности предполагать населеніе звѣздъ, онъ обратилъ ихъ въ божества, потому что, подобно всѣмъ изслѣдователямъ природы, былъ проникнутъ мыслью, что Земля слишкомъ ничтожный атомъ въ мірозданіи, чтобы считаться единственнымъ произведеніемъ безконечной творческой силы.

Въ школѣ эпикурейцевъ также преподавали ученіе о многочисленности міровъ, и большая часть ея приверженцевъ предполагали обитаемость не однѣхъ планетъ, но также и другихъ тѣлъ, разсѣянныхъ въ пространствѣ. Эпикуръ основывалъ такую вѣру на предположеніи, что причина существованія міра безконечна, а потому и дѣйствіе этой причины должно быть безконечнымъ. Это было всеобщее мнѣніе эпикурейцевъ. Метродоръ Ламисакскій, между прочимъ, находилъ столь же несообразнымъ предполагать одинъ міръ въ безконечномъ пространствѣ, какъ утверждать, что на обширномъ полѣ растетъ только одинъ колосъ. Подобное мнѣніе высказалъ Анаксархъ Александру Великому, выражая свое удивленіе, что, при существованіи многихъ міровъ, слава этого государя наполняетъ только одинъ изъ нихъ. Многіе писатели утверждали, что сатиры о честолюбіи молодаго македонскаго покорителя, написанныя Ювеналомъ четыреста лѣтъ позже, заключаютъ намеки на мысль Александра о многочисленности міровъ. Это однако не совсѣмъ вѣрно; Великій сатирикъ говоритъ только, что Александру мало мѣста въ тѣсныхъ границахъ міра, какъ сосланному на скалахъ Гіара или на маломъ островѣ Серифѣ.

Многіе приверженцы эпикурейской школы, изъ которыхъ мы упомянемъ объ одномъ Лукреціи, вѣрили не только въ многочисленность, но и въ безконечное множество міровъ. Это было, какъ мы уже видѣли, и мнѣніе основателя школы. Развившись на развалинахъ остроумной скептической школы Пиррона, ученики Эпикура пробудили новую жизнь въ области мыслей, но, не отказываясь отъ наукъ точныхъ, утверждали всеобщность и вѣчность природы. Эпикурейское ученіе, которому позже были привержены Цицеронъ, Горацій и Виргилій, полагало, что силы природы свойственны самому существу матеріи, и дѣйствуютъ и создаютъ повсюду, гдѣ встрѣчаются элементы. Такого же мнѣнія держался Зенонъ, циттійскій философъ, который первый утверждалъ, что въ умѣ нѣтъ ничего сверхъ сообщаемаго черезъ, наружныя чувства. Этотъ первый совершенный эмпирикъ признавалъ однако вліяніе высшаго духа въ господствѣ надъ природою; но его воззрѣніе не было тожественно съ воззрѣніемъ Спинозы на созидающую природу. Ревностнѣйшій приверженецъ Эпикура, Лукрецій, былъ однимъ изъ пламеннѣйшихъ почитателей мысли о многочисленности и безконечности міровъ, и должно упомянуть, что онъ, по своей системѣ, считалъ видимыя звѣзды истеченіями земнаго шара, и предполагалъ за видимымъ звѣзднымъ небомъ другую невидимую для насъ вселенную, гдѣ находятся другія земли и звѣзды. «Если волны творческаго вещества,, говоритъ Лукрецій, „катятся по безконечному океану пространства тысячами различныхъ формъ, неужели онѣ въ своей плодотворной борьбѣ произвели только Землю съ ея небеснымъ сводомъ? Можно ли вѣрить, что за предѣлами видимаго неба міровое вещество обрѣчено недѣятельному покою? Нѣтъ, если творческіе элементы произвели изъ себя массы, изъ которыхъ состоятъ небо, воды и земля съ ея обитателями, то тѣ же элементы вещества, безъ сомнѣнія, породили въ остальномъ пространствѣ безчисленное множество живыхъ существъ, морей, небесъ и земель, и разсѣяли въ безконечности міры, похожіе на тотъ, на которомъ мы носимся въ волнахъ эѳира. Повсюду, гдѣ безконечное вещество находитъ пространство для господства и безпрепятственнаго развитія силъ, изъ него возникаетъ разнообразная жизнь. Если количество элементарныхъ частицъ столь велико, что продолжительность жизни всѣхъ когда-либо возникшихъ существъ была бы слишкомъ коротка, чтобы сосчитать ихъ, и если творчество одарило эти элементы силами, какія свойственны первоначальному веществу нашей земли, то это творчество произвело существа людей и міры въ областяхъ пространства, скрытыхъ отъ нашихъ взоровъ.“

Кардиналъ Полиньякъ, противникъ матеріалистической поэзіи Лукреція, въ своемъ спиритуальномъ возраженіи, также приверженъ ученію объ оживленной вселенной, провозглашаетъ творческую силу вещества, и почитаетъ божественную волю, открывающуюся во всемъ. Оба одинаково предполагаютъ жизнь во вселенной, и оба становятся подъ знамя нашего ученія. „Всѣ звѣзды“, говоритъ Полиньякъ, „суть солнцы, окруженныя темными тѣлами, которыя получаютъ отъ нихъ свѣтъ и теплоту. Слабость нашего зрѣнія мѣшаетъ намъ видѣть эти планеты, и по отдаленности огромныя солнцы кажутся намъ только свѣтлыми точками. Если сообразить, что эти звѣзды обладаютъ силою солнечныхъ лучей, то можно ли предполагать, что безчисленныя, удивительныя небесныя свѣтила безъ всякой пользы расточаютъ въ пространствѣ свѣтъ и теплоту? Богъ нигдѣ не создаетъ одинакаго существа одного рода. Цѣлыя жатвы подобныхъ существъ разсѣваются изъ неизмѣримой житницы въ безконечность вселенной.“ Слова кардинала столь же ясны и опредѣленны, какъ мнѣніе, въ которомъ Лапласъ высказалъ свою склонность къ нашему ученію. Мы сообщимъ позже воззрѣніе этого знаменитаго астронома; теперь же намъ надобно упомянуть еще о другихъ дѣятеляхъ, прославленныхъ въ исторіи наукъ древнихъ временъ.

Мы не ищемъ приверженцевъ и почитателей нашего мнѣнія въ порѣ блеска римлянъ, когда возвышеніе души подавлялось чувственными наслажденіями, а также не стараемся найти ихъ въ вѣкахъ постепеннаго паденія великаго государства и всеобщаго переворота въ народахъ; но укажемъ на то, что въ первыя времена христіанства нѣкоторые люди съ яснымъ умомъ и безъ предразсудковъ открыто признавали обитаемость вселенной. Плутархъ написалъ сочиненіе о Лунѣ, и отважно защищалъ нашу философію, которой придерживались его предшественники, мудрецы древней Греціи. Въ сочиненіи о причинахъ всѣхъ вещей, Оригенъ говоритъ, что Богъ послѣдовательно создаетъ и уничтожаетъ безчисленные міры. Это было стоическое, а также халдейское ученіе о возрожденіи вещей и сожженіи міра въ огнѣ божества для новообразованія вселенной. Древнеиндѣйскіе народы также вѣровали въ періодическое возобновленіе творенія ихъ бога Брамы. Лактанцій, объясняющій сочиненія Ксенофонта, утверждаетъ, что Луна заселена и лунные жители обитаютъ въ глубокихъ и широкихъ долинахъ. Новѣйшія изслѣдованія указываютъ, что это мнѣніе, далеко опередившее свое время, не совсѣмъ безосновательно, потому что лунная атмосфера, если она вообще существуетъ, находится только въ глубокихъ долинахъ, гдѣ лишь возможна въ такомъ случаѣ жизнь по нашимъ понятіямъ. Ириней полагалъ, что христіанская секта валентинцевь, подъ тайнымъ именемъ Бито да и Эднера, преподаетъ систему Анаксимандра, заключавшую ученіе о безконечности міровъ. Къ ущербу успѣха наукъ вообще и нашего ученія въ особенности, ошибочное правило Аристотеля о неизмѣнности неба и ученіе о неподвижности Земли, невѣрно выведенное изъ Священнаго Писанія, покрыли завѣсою глаза людей, которые стремились къ познанію истины, и еще болѣе задержали безъ того уже медленный ходъ открытія дѣйствительности. Наука пошла назадъ. „Послѣ появленія Христа“, пишетъ Тертуліанъ, „намъ уже не нужно ни какой науки, и послѣ преподаванія Евангелія всѣ доказательства излишни; кто вѣруетъ, тотъ ни имѣетъ потребности ни въ чемъ другомъ; незнаніе вообще полезно тѣмъ, что не узнаешь неприличнаго.“ Эти слова Тертуліана стали девизомъ народной массы, многіе почитали ихъ священнымъ изреченіемъ и, къ сожалѣнію, слѣдовали ему въ теченіе вѣковъ. Полагали, что люди не могли постигнуть тайнъ, которыя Богъ предоставлялъ себѣ, и провозглашали, что грѣшно пытаться открывать такія тайны. Полагали, что человѣкъ довольно узналъ о мірѣ, и совѣтовали ему остаться на занятой имъ ступени. Наука очевидно шла назадъ. Отъ одной ошибки переходили къ другой, и наконецъ утверждали, что вѣрящій въ существованіе антиподовъ опровергаетъ слово Божіе, и долженъ считаться еретикомъ. Десять вѣковъ позже прокляли семидесятилѣтняго ученаго старца, котораго преступленіе состояло въ томъ, что онъ нашелъ доказательство вращенія Земли. Но умолчимъ обо всемъ этомъ, и вспомнимъ, что въ исторіи человѣчества есть періоды, которые носятъ на себѣ характеръ научнаго и нравственнаго извращенія, и указываютъ на паденіе царствъ и возникновеніе новыхъ судебъ человѣчества. Пора, о которой мы теперь говоримъ, относится къ такимъ періодамъ. Въ ней колоссъ римской имперіи распался какъ куча песку; это содѣйствовало полезному и благотворному распространенію истинныхъ и возвышенныхъ христіанскихъ мыслей и подготовляло время, въ которомъ мы живемъ теперь. Тогда была пора неподвижности, періодъ умственнаго изнеможенія, въ теченіе котораго человѣчество покоилось, чтобы съ обновленными силами устремиться къ усовершенствованію. Какое счастіе, что люди, которымъ судьба назначила быть образцами и руководителями просвѣщенія, въ эту пору покоя, не употребляли во зло своей власти, и не уничтожали совѣсти тою же рукою, которою имъ слѣдовало разлить небесный свѣтъ надъ всѣми народами на сѣверѣ и на югѣ, на западѣ ина востокѣ; науку позабыли, и научные элементы разсѣялись но всѣмъ направленіямъ. На Востокѣ, въ УЧІ вѣкѣ нашего лѣтосчисленія, сожгли самую богатую библіотеку въ мірѣ, въ которой хранились сокровища человѣческихъ знаній. Это былъ достойный плодъ губительнаго переворота въ Аравіи. На Западѣ могучее стремленіе мыслей въ теченіе слѣдующихъ вѣковъ оставалось безплоднымъ подъ желѣзнымъ шлемомъ. Дѣйствительно, въ ту пору было время застоя въ исторіи нашего ученія, какъ и въ исторіи философіи вообще. Оттого мы не станемъ стараться соединить разорванную цѣпь, но упомянемъ о тѣхъ знаменитыхъ людяхъ, которые провозгласили обитаемость вселенной по пробужденіи наукъ. і,