Очерки из истории печати во Франции

I

При Наполеоне I

«Для управления необходимы сапоги и шпоры», — сказал генерал Бонапарте, принимая звание первого консула французской республики. Одним из первых распоряжений нового правительства было следующее циркулярное предписание:

«Консулы республики убедились в том, что часть журналов, печатающихся в департаменте Сены, составляют орудия врагов республики. Вследствие этого министерство полиции во все время войны будет запрещать печатание и рассылку всех журналов, кроме „Moniteur universel“. „Journal des Débats“, „Journal de Paris“, „Le Bien informé“, „Le Publiciste“, „L’Ami des Lois“, „La Clef des cabinets“, „Le Citoyen franèais“, „La Gazette de France“, „Le Journal des hommes libres“, „Le Journal du soir“, „Le Journal des Défenseurs de la Patrie“, „La Décade philosophique“ и тех журналов, которые занимаются исключительно науками, искусствами и литературою».

Издателям и редакторам велено было явиться в полицию, и там с них взяли письменное обязательство не писать и не печатать ничего против конституции. Им запретили точно так же перепечатывать из иностранных газет какие бы то ни было статьи, говорившие против верховного владычества французского народа, против славы французского оружия или против правительств и наций, находившихся в дружеских отношениях или в союзе с республикою. За нарушение этих правил журнал подвергался немедленному закрытию.

Когда первый консул Бонапарте превратился в императора Наполеона, тогда из семи сенаторов была образована особая комиссия, которой было поручено охранять свободу печати от стеснительных распоряжений администрации. Во все время царствования Наполеона эта комиссия оставалась в совершенном бездействии; сам Наполеон не жаловал литераторов вообще и журналистов в особенности, и комиссия никогда не решалась за них заступаться. «Я добился власти, — говорил сам император, — потому что умею ею распорядиться, я художник в деле управления… Чтобы управлять большим государством, надо завести много судей, много чиновников, много жандармов, много солдат… Сколько мне пришлось выслушать объяснений и возражений, когда я подчинил ведомству полиции ежедневные газеты! Чтобы убедить метафизиков, мне самому пришлось пускаться в метафизику; государственный человек должен говорить на всех языках и принимать на себя всевозможные роли. Поручая полиции наблюдать за печатью, я хочу рассеять опасные ассоциации и зажать рот беспокойным ораторам. Журналист ничего иное, как говорун, а его подписчики составляют вокруг него клуб. То, что он печатает, читается ими, а потом каждый из них составляет вокруг себя кружки и ораторствует в свою очередь».

При Наполеоне остались в живых только четыре политические газеты: «Moniteur», «Journal des Débats», «Gazette de France» и «Journal de Paris».

«Moniteur» был органом самого императора, который довольно часто помещал в нем свои собственные статьи.

«Journal des Débats», принадлежавший Бертену де Во, возбуждал недоверие правительства, несмотря на то что один из сотрудников этой газеты, Жоффруа, в своих фельетонах постоянно льстил особе императора и его распоряжениям. Наполеон подозревал издателя этой газеты в сношениях с Англиею и с эмигрантами; носились даже слухи, будто Бертен получает из Англии денежные субсидии; по настоянию министра полиции Фуше, к этому журналу приставили цензора, но выбор пал на одного из друзей редактора, Фиеве, который не удовлетворил требованиям полицейского начальства, несмотря на то что ему предписано было читать с особенным вниманием эту газету, пользовавшуюся значительным сочувствием публики и имевшую, по словам правительственной инструкции, в десять раз больше подписчиков, чем остальные периодические издания. Проходя через руки цензора, политическая часть журнала приняла такую официальную физиономию, которая опять-таки не понравилась императору; «болтовня журналов, — заметил он, — при многих неудобствах, имеет также свои хорошие стороны». Было решено отставить цензора, но вместе с тем сменить редактора, несмотря на то что журнал составлял его собственность. Журнал, отнятый у Бертена, был отдан тому самому Фиеве, который был цензором этого журнала; вместе с тем было изменено название журнала, связывавшееся с воспоминаниями о революции: «Journal des Débats» преобразился в «Journal de l’Empire». Но и Фиеве показался неудовлетворительным, и его сменил Этьен, человек, преданный интересам правительства, но, несмотря на то, не способный служить ему слепым орудием. Однажды Наполеон сгоряча написал против Австрии статью, наполненную ругательствами, и послал ее к Этьену для напечатания в следующем номере. Этьен пришел в недоумение, читая рукопись, и отправился попросить совета у герцога Бассано.

— Это воля императора, — отвечал ему герцог. Этьен отдал статью в типографию, но, читая корректуру, еще раз задумался над нею и наконец решился вовсе не печатать ее. На другой день император берет журнал, удивляется тому, что в нем нет его статьи, и распекает герцога Бассано, который в свою очередь делает строгий выговор Этьену и приказывает ему непременно поместить статью в завтрашнем номере газеты. Но Этьен выдержал характер и на этот раз даже не послал статью в типографию.

— Что же моя статья? — спрашивает Наполеон у герцога Бассано.

— Ваше величество, она не помещена.

— Да кто же осмеливается не исполнять моих приказаний?

— Этьен утверждает, что эта статья недостойна вас, и отказывается ее печатать.

— А! Он осмелился… впрочем, — прибавил Наполеон, вдруг успокоиваясь, — он прав.

Книги проходили через руки цензоров и, несмотря на то, часто конфисковывались после поступления в продажу. Г-жа Сталь принуждена была уехать из Франции за свою книгу о Германии. Издание книги было отобрано в полицию, и лавка издателя обыскана. В исторических сочинениях, описывавших далекое прошлое, администрация искала намеков и преследовала за них авторов и издателей. В одном из своих сочинений Шатобриан пишет: «Благоденствие Нерона непрочно, Тацит родился в его империи, вырос возле праха Германика, и правосудное Провидение вручило неизвестному юноше славу владыки мира». В другом месте, говоря об отношениях Сертория к правительству Суллы, он высказывает следующую мысль: «Без сомнения, во времена Сертория робкие души, принимавшие свою низость за благоразумие, находили безумным то, что простой гражданин решился вызвать на бой все могущество Суллы». Наполеон сам заметил эти два места и прогневался на автора. «Шатобриан, кажется, считает меня идиотом; он думает, я его не понимаю? Я велю его изрубить саблями на ступенях моего дворца».

До этого дело не дошло, но журнал «Mercure de France», купленный Шатобрианом у де Фонтана, был запрещен.

Один литератор, Мерсан, безо всякого особенного умысла напечатал сборник мыслей Бальзака, старинного писателя, жившего в XVII столетии. Чиновник, имевший специальную обязанность следить за некоторыми отраслями литературы и доносить об упущениях предварительной цензуры, довел до сведения императора, что некоторые фразы этого сборника направлены против его особы. Наполеон вспылил и тотчас же отдал приказание посадить де Мерсана в тюрьму. Приближенные государя задержали это приказание и умоляли разобрать дело как следует.

— Это очень ясно, — говорил разгневанный император, — меня называют бичом Бога, пагубным человеком. Полюбуйтесь этими дерзостями. Завтра мы поговорим об этом.

Издание де Мерсана сличили с книгами Бальзака, и оказалось, что фразы, взволновавшие Наполеона, были целиком направлены против кардинала Ришелье, который, однако, в свое время не принял их на свой счет.

Читая подлинный текст Бальзака, Наполеон убедился в своей ошибке и разорвал свой приказ.

— Что за идиоты, — говорил он, разбирая преступную фразу по частям. — Разве эти эпитеты — карлик, евнух — могут относиться ко мне? Эта официальная цензура решительно ни на что не годится!

По мере того как политические дела Наполеона запутывались, распоряжения его касательно печати становились строже. В 1810 году он учредил должность генерального директора книжной торговли и предоставил ему неограниченную власть над изданиями, т. е. право запрещать книгу раньше ее напечатания и отбирать ее у книгопродавцов. если она уже дозволена. В том же году он сделал распоряжение, чтобы в каждом департаменте (кроме Сены) издавался только один журнал, состоящий из казенных и частных объявлений и уведомлений, и чтобы министр внутренних дел определял формат этих изданий и цену за строчку объявлений. В том же году он обратил в казенную собственность два журнала: «Journal de l’Empire» и «Journal de Paris». Каждый из этих журналов он разделил на двадцать четыре пая; восемь паев были отданы в распоряжение полиции, которая из этих денег производила литераторам пенсии по благоусмотрению правительства; шестнадцать остальных паев император предполагал раздать в виде награды надежным людям, заявившим ему свою преданность.

В минуты раздумья и откровенности Наполеон сам тяготился этим натянутым положением дел. «Пресса, — сказал он однажды в государственном совете, — пресса, которую величают свободною, находится в полнейшем рабстве. Полиция самовластно урезывает и запрещает книги и статьи; эти дела судит даже не сам министр, он принужден полагаться на мелких чиновников. Что за беспорядок, что за произвол!»

Падение Наполеона мгновенно отразилось в тоне периодической литературы. Газеты 30 марта 1814 года описывают современные события в духе империалистов и наполнены изъявлениями глубочайшей преданности к особе и правительству великого императора.

31 марта «Journal de l’Empire» не выходит в свет, а с первого апреля все периодические издания разражаются ругательствами и проклятиями против Наполеона, называют его тираном, узурпатором, Робеспьером на коне, призывают Бурбонов для спасения Франции и превозносят великодушие союзных государей. В мае того же года братья Бертены и Ру-Лабори овладевают изданием «Journal de l’Empire», оставленным рассеявшимися империалистами, и снова переименовывают его в «Journal des Débats».

Третьего апреля того же года сенат признает императора лишенным престола и, перечисляя в своей прокламации его противозаконные поступки, говорит между прочим, что «свобода печати, учрежденная и освященная как одно из прав французской нации, постоянно стеснялась самовластною цензурою полиции и что он (Наполеон) постоянно пользовался печатью, чтобы наполнять Европу и Францию искаженными известиями, превратными идеями, доктринами, благоприятствовавшими деспотизму, и ругательствами против иностранных правительств».

Это говорит на всю Европу тот самый сенат, который повергал к стопам императора последнего человека и последний экю французской нации. Это говорит тот самый сенат, которого комиссия, назначенная для охранения свободы печати, во все время царствования Наполеона ни разу не заявляла о своем существовании, ни разу не прерывала благоразумного молчания.

Подавая проект конституции, сенат говорит 23 статье, что «свобода печати будет полная, за исключением законного преследования тех преступлений, к которым может повести злоупотребление этой свободою. Сенатские комиссии, охраняющие свободу печати и личную свободу граждан, остаются в прежней силе».

В то же время были приведены во всеобщую известность следующие два постановления временно учрежденного правительства:

1) Запрещается выставлять на улицу афиши и плакарды без предварительного рассмотрения префекта полиции.

2) Запрещается продавать или раздавать на улице памфлеты или листки, не разрешенные предварительно полицейскою префектурою.

II

При Людовике XVIII

Хартия, на основании которой Людовик XVIII обещал управлять своим государством, говорит в 8-м пункте: «Французы имеют право обнародовать и печатать свои мнения, соображаясь с теми законами, которые должны подавлять (réprimer) злоупотребления этим правом». Министр внутренних дел, аббат Монтескье, в июле 1814 года представил проект закона об учреждении предварительной цензуры. Этот проект был составлен по идеям Гизо и Ройе-Коллара; слово «подавлять», употребленное в хартии, в этом проекте признавалось равносильным слову «предупреждать» (prévenir); палата депутатов рассмотрела предложение Монтескье; против него были произнесены горячие речи; две пятых собрания объявили себя против него; в палате пэров половина членов подали против него голоса, но, несмотря на все это, 21 октября 1814 года состоялся закон о печати, по которому все сочинения, заключавшие в себе менее двадцати печатных листов, должны были подчиняться предварительной цензуре; кроме того, журналы и другие периодические издания могут выходить в свет не иначе как по особому разрешению короля; типографщики и книгопродавцы должны брать от правительства разрешение и давать присягу, чтобы иметь право заниматься своею профессиею. Этот закон должен был иметь только временное значение, до конца заседаний 1816 года; после этого срока дело печати подлежало новому рассмотрению.

1 марта 1815 г. Наполеон высадился на французский берег; 20 марта он явился в Париж и 25 уничтожил цензуру вместе с дирекцией книгопечатания и книжной торговли; министр полиции Фуше пригласил к себе журналистов, просил их не возбуждать общественного мнения против правительства и от имени императора обещал, что новая империя не будет похожа на старую и что в ней будет место для свободы и для либеральных учреждений. Не все журналисты поверили этим уверениям; журнал «Censeur Européen» продолжал относиться скептически к действиям и к тенденциям императорского правительства; полиция попробовала остановить раздачу одной из книжек этого журнала, но публика так громко выразила свое негодование, что Фуше не решился вести дальше свои энергические меры.

Статья 64-я дополнительного акта конституции империи говорит, что «каждый гражданин имеет право печатать и доводить до сведения публики свои мысли, подписывая под ними свое имя, не подвергаясь никакой предварительной цензуре и принимая на себя законную ответственность после напечатания перед судом присяжных даже в том случае, если проступок заслуживает по закону только исправительного наказания».

7 июня, в заседании государственного совета, сам император говорил об отношениях между литературою и правительством. «Свобода печати, — заметил он, — составляет необходимую часть теперешней конституции; ее нельзя стеснять, не искажая всей нашей политической системы; но нам необходимы карательные законы, особенно при теперешнем настроении нации; я предоставляю вам обдумать этот важный предмет».

22 июня император отказался от престола, и правительство Людовика XVIII принялось за прежнюю систему.

До 1819 года законодательство печати остается неопределенным и возбуждает самые горячие прения в обеих палатах; в процессах, возникавших вследствие литературных преступлений, судьи не имели прочных оснований, которыми они могли бы руководствоваться; их решения зависели от личных соображений и от настроения общественного мнения в данную минуту. Крайние роялисты, смотревшие с величайшим предубеждением на свободу печати как на несчастный остаток зловредной революции, не допускали в пользу обвиняемых никаких гарантий. Они говорили, что можно перетолковывать фразы писателя и осуждать его на основании этого толкования, хотя бы сам он протестовал против смысла, придаваемого его словам; порицать действия министров значило, по их мнению, оскорблять особу короля; против обвиняемого можно было, по их мнению, приводить в действие те законы, которые уже заменены новыми или отменены обычаем судебной практики; обвиненный, по их мнению, мог усилить свою вину или совершить новое преступление, если, защищаясь перед судом, он обнаруживал в своей защитительной речи либеральное направление идей; типографщик, исполнивший все законные формальности, мог, по их мнению, оказаться виновным, если напечатанное им сочинение вызывало преследования правительства.

В 1819 году цензура была уничтожена, и вмешательство общей полиции в литературные преступления устранено; положено, что наказания за литературные преступления приводятся в исполнение не иначе как по приговору суда присяжных. Денежные штрафы, тюремные заключения, запрещение журналов на время или навсегда становятся реже, потому что присяжные, как люди, не имеющие личного интереса в осуждении обвиняемых, рассматривают поручаемые им дела беспристрастнее коронных судей. Журналы становятся живее и дельнее; писатели начинают обсуживать серьезно и спокойно вопросы и недостатки, потребности и болезни современного общества; крайние роялисты, недовольные новыми законами и не имевшие возможности подавлять выражение ненавистных им идей, вступили в ожесточенную полемику с теми людьми, которых они подозревали в либерализме. Они осмеивали их, осыпали их ругательствами, обращали внимание правительства на опасное направление их литературных и политических мнений — словом, воевали против них всеми силами своего существа и пускали в ход самое разнообразное оружие.

Журнал «Drapeau Blanc» отличался особенным жаром и крайнею неутомимостью на поприще этой полемики. «Этот либерализм, — говорит он в одном из своих номеров, — составляет, как известно, религию людей, коротко знакомых с галерами. На днях мы слышали, что один из этих честных граждан, убежавших с каторги после ордонанса 5 сентября, запустил руку в карман своего соседа; когда у него спросили причину этой ошибки, он отвечал, что все носы равны и что, следовательно, все люди должны сморкаться в один платок». Остроумные нападения «Drapeau Blanc» на либералов во всяком случае казались им сноснее судебных преследований, тюремных заключений и конфискаций; поэтому они были довольны законами 1819 года и готовы были защищать их словесно и печатно, в палате депутатов и на столбцах периодических изданий. Но законы эти продержались недолго.

13 февраля 1820 года герцог Беррийский был зарезан при выходе из театра; крайние роялисты обвинили либеральную партию в этом преступлении, которое сейчас же возбудило сильную реакцию; враги свободной журналистики заговорили громче и настоятельнее прежнего потребовали, чтобы печать была подчинена значительным ограничениям; нашлись люди, которые пустили в ход выразительную фразу, что герцога Беррийского зарезала либеральная идея. Наконец, 31 марта 1820 года был издан новый закон следующего содержания: беспрепятственный выпуск периодических изданий на время останавливается; ни один журнал не может выходить без предварительного разрешения короля; до напечатания каждая рукопись должна быть рассмотрена и одобрена. Каждый лист или каждая статья, не показанные цензору до напечатания или напечатанные без его разрешения, подвергают виновников исправительному наказанию. В этом случае правительство предоставляет себе право останавливать выход журнала впредь до судебного решения. В случае осуждения обвиненных, задержание журнала может быть продолжено в течение шести месяцев; в случае повторения проступка правительство может запретить журнал.

Приказ 1 апреля того же года дополняет эти узаконения:

«Журналы должны объявить, то они будут соображаться с новым законом.

При министерстве внутренних дел учреждается комиссия цензуры, состоящая из двенадцати членов. Каждая журнальная статья до напечатания должна быть подписана цензором. Чтобы решать спорное дело, должны быть налицо по крайней мере пять цензоров. Наблюдение за действиями цензуры поручается совету, состоящему из девяти чиновников. Этот совет определяет запрещение журнала на время или навсегда».

Было предположено сначала, чтобы совет, наблюдающий за действиями цензуры, был составлен из трех пэров, трех депутатов и трех коронных чиновников, но это предположение оказалось неосуществимым, потому что члены обеих палат решительно не согласились принять эту должность.

В обеих палатах послышались со всех сторон сильные, резкие и справедливые нападения против новых постановлений, против обязанности цензора и против личности тех людей, которые согласились принять эту должность.

Тогдашняя молодежь также заявила свое неудовольствие…

Роялисты, с своей стороны, защищали цензуру и ее распоряжения.

«Жалобы на цензуру несправедливы, — говорил государственный канцлер де Серр в палате пэров, — следуя своим инструкциям, она устраняет из журналов все то, что может нарушить общественное спокойствие. Выполнить такую задачу, не возбуждая неудовольствия в отдельных партиях или личностях, невозможно; цензуру могут обвинять, с одной стороны, за то, что она позволяет высказывать, а с другой — за то, что она запрещает говорить».

«Конечно, — прибавил, с своей стороны, министр Паские, — цензура будет пристрастна к монархическим доктринам».

В 1822 году в палате депутатов завязалась самая упорная борьба. Дело шло о законах печати. Приверженцы законов 1819 года изобразили положение дел в настоящем, объяснили его неудобства и потребовали многочисленных изменений.

Бенжамен Констан, ревностный защитник свободы печати, одиннадцать раз в одно заседание всходил на трибуну, опровергая возражения своих оппонентов и подробнее развивая свои идеи. Министерство, с своей стороны, также требовало изменений в существующем порядке вещей; оно хотело уничтожить суд присяжных в процессах по литературным преступлениям. «Законы 1819 года, — говорили защитники этого мнения, — предоставляют виновным непозволительную безнаказанность. Наказания за проступки журналов слишком недостаточны. Журналист, осужденный на тюремное заключение, сажает за себя в тюрьму подставное лицо точно так же, как бы он поставил за себя наемщика, чтобы не идти в армию. Осуждение журналиста увеличивает число подписчиков на журнал. Судья не должен поддаваться состраданию. Яд, послуживший злодею для совершения преступления, должен быть истреблен. Журнал — желтая лихорадка. Если запрещение журнала разоряет целые семейства, то в этом должно видеть законное наказание за то, что они употребили свои капиталы на дурное дело».

Все эти идеи с вариациями и распространениями составляли тему для министерских речей и вызывали более или менее энергические возражения. Однажды в палате депутатов серьезное и ожесточенное прение об этом важном предмете подало повод к невинной шутке. Министр финансов, Виллель, высказал свое мнение, клонившееся к стеснению печати; депутат Станислав Жирарден после него взошел на трибуну и, запинаясь и путаясь, прочел возражения против этого мнения; правая сторона собрания, т. е. министерская партия, постоянно прерывала его насмешливым ропотом; высказав свои замечания, он закончил свою речь следующими словами: «Осмеливаюсь думать, что доводы мои кажутся вам неопровержимыми (ропот на правой стороне усиливается), скажу даже, что я выражался красноречиво (ропот переходит в иронический смех); но справедливость требует, чтобы я воздал Кесарево Кесареви, и поэтому я объявляю, что если мои слова удостоивались вашего сочувствия, то вся честь принадлежит не мне, а г. Виллелю (взрыв хохота на лево; Виллель просит слова). Это мнение было целиком высказано г. Виллелем в 1817 году по поводу проекта, подобного тому, который теперь предложен на рассмотрение». (Хохот на левой стороне усиливается; правая сторона изумлена и молчит.) Виллель, бледный от гнева, бросается к трибуне и начинает свою речь словами: «Rira bien, qui rira le dernier»; но этот смелый приступ не вяжется с продолжением; он путается, возражает и оправдывается слабо и наконец возвращается на свое место, уличенный в безвыходном противоречии с самим собою.

Результат всех этих прений был в высшей степени невыгоден для свободы печати: суд присяжных был уничтожен в процессах о литературных преступлениях.

Кроме того, законы 1822 года создали новый род литературных преступлений; они постановили, что если статьи журнала, пропущенные поодиночке цензурою, в общей связи своей обнаруживают непозволительный образ мыслей, то суд в торжественном заседании определяет за первую вину закрытие журнала на один месяц, за вторую — на три месяца, за третью — окончательное запрещение.

Когда новые законы получили свою силу, то процессы и осуждения градом посыпались на те журналы, к которым не благоволило правительство. Перечислять отдельные случаи не стоит, они все похожи друг на друга, все начинаются или с придирки к отдельному выражению, или с обвинения в незаконном направлении; затем идет процесс, в котором судьи почти всегда сочувствуют обвинителю; потом произносится приговор, взыскивается определенный штраф или происходит арестование виновного и запрещение журнала на некоторое время или навсегда.

Впрочем, даже коронные судьи не всегда умели угодить требованиям правительства. Когда журнал «Courrier Franèais» был обвинен в зловредных тенденциях, проявляющихся в общем подборе и в группировке статей, тогда голоса судей разделились пополам, и, следовательно, дело осталось нерешенным, и журнал был избавлен от дальнейших преследований.

Министры увидели, что действия правительства возбуждают неудовольствие в обществе, что постоянные процессы только озлобляют литераторов и что борьба между администрациею и оппозиционною прессою продолжается под различными формами, с постоянно возрастающим ожесточением. Они попробовали пустить в ход новое средство — подкуп; им действительно удалось купить девять журналов и обратить их в панегиристов правительства. Из секретных фондов было истрачено на эту операцию до 2 000 000 франков.

Во время дебатов, клонившихся к решению вопросов о печати, цензура потеряла свое влияние, и действия ее были приостановлены впредь до исхода парламентских совещаний. 15 августа 1824 года цензуру восстановили в прежнем ее значении, и журналам было отдано приказание подчиниться новым правилам через 12 часов после напечатания их в «Монитере». Чиновники, назначенные в цензоры, пожелали, чтобы имена их оставались неизвестными публике. Раздражение публики против этих чиновников было очень сильно, и Бенжамен Констан говорит, что во Франции в то время не нашлось бы ни одного человека, который решился бы выйти на улицу, признав себя цензором.

III

При Карле X

Людовик XVIII умер 16 сентября 1824 года, а 29 сентября того же года преемник его, Карл X, отменил указ от 15 августа и таким образом уничтожил цензуру. При дворе усилилась партия пиетистов и иезуитов, пользовавшихся личным сочувствием короля; эта партия начала преследовать либеральную прессу, которая, с своей стороны, пошла войною против клерикалов.

В конце 1825 года «Constitutionnel» и «Courrier Franèais» были призваны к суду; в первом нашлось 34, во втором — 25 статей, клонившихся, по мнению генерального прокурора Беллара, к тому, чтобы уронить духовенство в глазах общества. Являясь обвинителем, генеральный прокурор потребовал, чтобы эти журналы были закрыты на несколько месяцев, но судьи оправдали подсудимых и ограничились тем, что посоветовали редакторам быть осторожнее на будущее время. Либеральные журналы с восторгом известили своих подписчиков о благополучном исходе этого процесса, но зато клерикальные журналы громко выразили свое неудовольствие.

В течение 1826 года число процессов по делам печати увеличилось; сорок три различные издания подверглись преследованию; возникло сто шестьдесят девять процессов; в них было замешано сто восемьдесят четыре человека; из них пятьдесят три человека заплатили штрафы, сорок шесть человек, кроме того, посажены в тюрьму и восемьдесят пять признаны невиновными.

В 1827 году, 24 июня, правительство восстановило предварительную цензуру и учредило комиссию наблюдения за цензурою под председательством известного пиетиста Бональда. Эта цензура довела строгость свою до последних пределов; так как цензура была обязательна только для периодических изданий, то люди, преданные интересам литературы, составили общество с целью печатать отдельными брошюрами статьи, запрещенные цензурою в журналах; в этих же брошюрах обнародовались цензурные распоряжения. Некоторые ежедневные газеты, ненавистные министерству Виллеля, часто по распоряжениям цензуры бывали поставлены в безвыходное положение; случалось так, что корректура целого номера, посланная утром в цензуру, возвращалась в одиннадцать часов вечера; главная статья оказывалась запрещенною; выпустить номер с пробелом не позволялось; тогда отправляли в цензуру другую статью, взамен запрещенной, но эту статью никто не прочитывал, потому что цензор уже спал. Что же оставалось делать редактору? Выпустить номер без главной статьи значило лишить его всякого интереса; оставить пробел — значило восстановить против себя всех цензоров до такой степени, что они могли отказаться читать и подписывать корректурные листы; напечатать статью, не просмотренную цензором, было невозможно, потому что это вело за собою запрещение журнала; дело часто кончалось тем, что номер газеты не мог выйти в срок; это раздражало подписчиков и вредило интересам редакции, потому что запоздалый номер не находил себе покупателей.

Чтобы сколько-нибудь помириться с общественным мнением, правительство опять уничтожило предварительную цензуру 5 ноября 1827 года; в то же время палата депутатов была распущена, и либеральная партия решительно восторжествовала на новых выборах; попытки министерства подчинить выборы своему влиянию решительно не удались и повели к серьезным схваткам между народом и жандармами; кое-где появились баррикады, и наконец, 4 января 1828 года министерство Виллеля пало. С ним вместе пала цензура, которую Виллель снова хотел утвердить над периодическими изданиями. Клерикалы и ультрароялисты составили оппозицию против нового министерства, во главе которого стоял Мартиньяк, опиравшийся на либеральную партию. Но Мартиньяк продержался всего полтора года; его сменил князь Полиньяк, и с августа 1829 года между либеральной журналистикой и министерством завязалась ожесточенная борьба.

Полиньяк истощил все возможные средства, чтобы заставить замолчать ненавистную журналистику; процессы и строгие наказания сыпались на писателей и редакторов за малейшую попытку отнестись критически к действиям министерства, за фразы, написанные без умысла и перетолкованные обвинителями. Наконец 26 июля 1830 г. приказ короля еще раз восстановил цензуру и вменил в обязанность журналистам, как редакторам, так и писателям, испрашивать через каждые три месяца разрешение у правительства для издания журнала и для писания статей. В случае неудовольствия со стороны правительства, журнал не получает разрешения, и писатели теряют право писать. Нарушители этого правила подвергаются наказаниям; журналы конфискуются, типографии запечатываются, станки и шрифт уносятся в полицию или ломаются и приводятся в негодность.

Содержатели типографий заперли свои мастерские, наборщики и печатники очутились на улице, без работы; коронные судьи объявили приказ 26 июля незаконным и противным конституции; президент Беллейм приказал продолжал печатание «Journal de Commerce» вопреки новым правилам; сорок пять известных писателей, сотрудники одиннадцати журналов, составили протест и за своими подписями напечатали его в «National» и в «Temps»; полиция ворвалась в типографии этих журналов, выломала двери, разбила станки, изорвала бумаги; работники пошли на драку; первая капля крови, пролитая полицейскими солдатами, привела в неистовство собравшуюся толпу; свалка перед дверьми типографии перешла в бунт; из бунта вышла революция, и через три дня после этого незначительного события старшая линия Бурбонов лишилась престола.

Из всего этого запутанного перечня сухих и однообразных фактов, которые я старался рассказать как можно короче, можно вывести очень простое заключение: правительство постоянно обращалось к предварительной цензуре как к средству, имеющему несомненное свойство сдерживать строптивую часть литературы. Общественное мнение постоянно к этому последнему средству относилось с неприязнью. Никакие судебные преследования, никакие процессы и наказания не вызывали такого негодования, какое обнаруживалось при введении цензуры и часто тяжелым бременем падало на личности самых цензоров. Правительство постоянно тянуло на сторону предварительной цензуры, толковало в таком смысле букву хартии и в течении шестнадцати лет (1814—1830) семь раз восстановляло и подновляло это учреждение. Общество постоянно предпочитало карательную систему и с возрастающим раздражением подчинялось попыткам правительства.

Разлад между правительством и обществом поддерживался тем, что общество не имело возможности откровенно заявить свои желания и обсудить свои потребности; разлад этот повел к печальному столкновению и наконец разрешился кровопролитным переворотом 1830 года.

IV

При Людовике-Филиппе

Июльская революция доставила престол герцогу Орлеанскому, который, превратившись в короля Людовика-Филиппа, в первые дни своего царствования был поставлен в необходимость сообразоваться до некоторой степени с желаниями своего народа. Надо было показать виновникам июльской революции, что удаление Бурбонов произвело существенные изменения в политике правительства и в духе административных распоряжений. Новая хартия предоставляет французам право обнародовать и печатать свои мысли, соображаясь с государственными законами; цензура уничтожается на вечные времена; преступления и проступки, совершенные путем печати, причисляются к политическим преступлениям и, подобно последним, судятся судом присяжных. Эти существенные черты законодательства не были изменены во все время царствования Людовика-Филиппа; цензура не восстановлялась, и суд присяжных по-прежнему решал процессы печати. Нарушить эти два условия, в которых французы видели драгоценные гарантии свободы мысли, казалось слишком опасным; пример Карла X был памятен Людовику-Филиппу, и он не решался идти по его следам; но, оставляя неприкосновенными внешние формы, новое правительство вовсе не хотело, чтобы французы с полною откровенностью сообщали друг другу свои мысли и желания в журнальных статьях и политических обозрениях. В этих мыслях и желаниях новое правительство постоянно встречало вещи, не лестные для его самолюбия и далеко не успокоительные. Оно видело, что приверженцы республики, Наполеона и Бурбонов по-прежнему держатся своего знамени и смотрят на орлеанскую династию как на политическую партию, овладевшую на короткое время делами правления. Оно видело, что приверженцы Бурбонов опираются на принцип законности и божественного права, на вековые предания королевской Франции, что бонапартисты прельщают нацию блеском военной славы и что республиканцы имеют за себя надежды и симпатии страждущих пролетариев и тех людей, которые заботятся об улучшении их участи. Оно видело вместе с тем, что не могло выдвинуть против своих врагов никакого принципа; у орлеанистов не было ни исторического знамени, ни политических убеждений; они не могли защищаться доводами, потому что самое сооружение престола Людовика-Филиппа, самое происхождение новой монархии из Июльской революции было громадною логическою ошибкою со стороны представителей французской нации и громадным проявлением двоедушия со стороны Людовика-Филиппа. Герцог Орлеанский жил в ладу с своими родственниками Бурбонами до той самой минуты, пока их не выгнали из Франции; в то же самое время он поддерживал сношения с умеренными предводителями оппозиции, с представителями богатой буржуазии, с людьми, подобными Казимиру Перрье и Жаку Лафиту; когда Карл X выехал из Парижа, тогда эти сношения сделались живее и официальнее; богатая буржуазия рада была низвержению Бурбонов, начавших стремиться к абсолютизму, но в то же время она боялась простого народа и потому поторопилась остановить движение, как только оно опрокинуло престол Карла X. Богатая буржуазия поспешила объявить народу, что цель достигнута и что желанное решение великой социальной задачи состоит именно в том, чтобы на место Карла поставить Людовика-Филиппа. Очутившись таким образом во главе взволнованного народа, родственник Бурбонов почувствовал свое двусмысленное положение и понял, что двусмысленность этого положения замечают и другие. Легитимисты считали его изменником и похитителем престола, а республиканцы смотрели на него как на бесполезное подставное лицо, которого содержание дорого стоило нации. Людовику-Филиппу приходилось балансировать между этими двумя враждебными лагерями, не имея возможности помириться ни с тем, ни с другим. Чтоб удовлетворить легитимистов, надо было воротить Бурбонов и присягнуть им в верности, а самому Людовику-Филиппу отправиться в ссылку по приговору королевского ассизного суда; чтобы удовлетворить республиканцев, надо было отказаться от liste civile, отдать корону со всеми бриллиантами в распоряжение нации и удовольствоваться скромною ролью французского гражданина. В том и в другом случае Людовику-Филиппу предстояло выехать из тюльерийского дворца, а этого ему вовсе не хотелось. Конечно, у него была возможность удержаться на престоле помимо всевозможных политических партий, потому что всякая партия, как бы ни была она многочисленна, все-таки составляет в общей массе народа очень незначительное меньшинство. Это меньшинство только тогда становится опасным, когда ему начинает сочувствовать равнодушная толпа, а эта равнодушная толпа только тогда выходит из своего равнодушия, когда она чувствует действительное страдание. Людовик-Филипп мог, не обращая внимания на ненависть партий, доставить своему народу материальное благосостояние, заслужить его признательность благоразумными распоряжениями и упрочить свое шаткое господство.