Князь Петр Андреевич Вяземский и его польские отношения и знакомства (Спасович) — ДО

I.

Лицо, которому посвящена настоящая статья, не принадлежало къ числу перворазрядныхъ и самыхъ крупныхъ дѣятелей своего времени, но оно всегда пользовалось большимъ почетомъ и имя его отмѣчено на самыхъ разнообразныхъ поприщахъ дѣятельности литературной и гражданской". Оно блистало не особенно ярко, но всегда замѣтно и въ отличнѣйшей компаніи, въ теченіе почти всей первой половины XIX вѣка, среди наиболѣе красивыхъ созвѣздій. Легкимъ успѣхамъ, на всѣхъ поприщахъ, князя Петра Андреевича Вяземскаго содѣйствовала, конечно, его счастливая родовая и общественная обстановка. Родился онъ, какъ говоритъ пословица, не красенъ, а счасенъ, путь его былъ съ малолѣтства ровенъ и усѣянъ цвѣтами. Аристократъ родомъ отъ Рюриковичей, сынъ нижегородскаго намѣстника екатерининскихъ временъ, потомъ московскаго сенатора, князь Вяземскій изъ чиновника могъ прямо пройти въ государственные люди, если же таковымъ не сдѣлался, хотя занималъ при Императорѣ Николаѣ довольно видныя мѣста (былъ вице-директоромъ департамента внѣшней торговли, потомъ директоромъ государственнаго заемнаго банка, наконецъ, товарищемъ министра народнаго просвѣщенія), то потому, что чувствовалъ къ государственной дѣятельности мало призванія и охоты. Подъ конецъ жизни, въ автобіографическомъ введеніи къ затѣянному друзьями изданію сочиненій, еще неполному, хотя насчитывающему (1878—1889) уже 11 увѣсистыхъ томовъ, Вяземскій такъ опредѣляетъ свою служебную дѣятельность: «пора спуститься съ временнаго подножья человѣка полуполитическаго, куда попалъ я, на смиренный участокъ, которымъ надѣленъ я въ области литературной» (I, XLI). В своемъ литературномъ талантѣ Вяземскій имѣлъ весьма высокое понятіе, которое росло съ годами, по мѣрѣ того, какъ онъ старился, терялъ сверстниковъ и, переживъ себя и свое время, становился одинокимъ среди совершенно чуждыхъ ему послѣдующихъ поколѣній. До послѣдней минуты своей 86-ти лѣтней жизни (родился 12 іюля 1792 г., умеръ въ Баденъ-Баденѣ 10 ноября 1878 г.), князь Вяземскій остался вѣренъ стихамъ, написаннымъ имъ въ 1854 г.:

«Изъ колыбели я ужь вышелъ риѳмоплетомъ.

(Сравн. у Вольтера: Au sortir du berèeau je bégayais des vers).

Безвыходно больной, въ безвыходномъ бреду,

Отъ риѳмы къ риѳмѣ я до старости бреду.

Признаки если не дарованія, то большой стихотворной сноровки видны даже въ послѣднихъ стихахъ, въ Моей легендѣ (1877 г.), въ которой отходящій князь, съ гейневскимъ почти юморомъ, передразниваетъ самого себя:

„Вы теперь — чѣмъ быть вамъ должно,

Старикомъ, какъ есть старикъ,

То-есть гадкій и подложный

Быта прежняго двойникъ.

Допотопный звѣрь, что молча

Въ храминѣ наукъ стоитъ,

На котораго за гривну

Въ балаганахъ чернь глядитъ.

Петра Перваго обноски,

Не полтавскіе-ль штаны?

Ихъ и васъ ужь моль изъѣла,

Васъ — останки старины!

Такъ прощайте-жь, Петръ Андреичъ,

Нашъ разрывъ необходимъ, /

Пѣшій коннымъ не товарищъ —

Мертвый не ходокъ къ живымъ“

(Русскій Архивъ 1879 г., т. I, стр. 134).

Полное отчужденіе отъ міра сего и непониманіе новыхъ теченій общественной жизни начались въ князѣ Вяземскомъ со смертью Императора Николая, то-есть съ самаго начала либеральныхъ реформъ слѣдующаго царствованія. Самъ себя называя, конечно, иронически: „А я анахронизмъ, поросшій мхомъ и прахомъ“ (XI, 363), Вяземскій увѣрялъ, что противъ него устроенъ заговоръ молчанія, что его заживо похоронили, разжаловали, не потрудились даже выставить надгробную надпись (I,XLV): „…Плаксинъ и Галаховъ, Браковщики живыхъ и судьи славныхъ праховъ, Съ оглядкою меня выводятъ на показъ, Не расточая мнѣ своихъ хвалебныхъ фразъ“ (XI, 166). Порою Вяземскій становился открыто ретроградомъ (XI, 345, 1860 г.): „Не вижу разницы большой Между холопствомъ либеральнымъ И всякой барщиной другой“ и въ своемъ качествѣ литератора преслѣдуетъ, гдѣ можетъ и какъ можетъ, съ удивительнымъ остервенѣніемъ Бѣлинскаго его послѣдователей-критиковъ, уже значительно опережаемыхъ новѣйшей формаціи писателями антиэстетиками и утилитаріанцами: „приверженецъ и поклонникъ Бѣлинскаго, въ моихъ глазахъ, человѣкъ отпѣтый и, просто сказать, пѣтый дуракъ“. (Письмо къ Погодину, 1869 г., х, 266):

„Вольно-жь вамъ рекрутамъ его подъ ладъ воинскій,

При имени его на вытяжкѣ стаять…

Вы мыслятъ и писать затѣяли впервые

Съ Бѣлинскимъ, до него жъ вамъ былъ дремучій мракъ.

Прекрасно! у меня-жь учителя другіе,

И до него я мыслилъ кое-какъ.

Вотъ тутъ и весь вопросъ, со справкой и посылкой.

Пожалуй, скажете, что я искусствамъ врагъ,

Когда не дорожу малярною мазилкой

И уличнымъ смычкомъ скрипичныхъ побродягъ“.

Хотя въ своей Литературной исповѣди 1854 г. (XI, 169) Вяземскій не назвалъ Бѣлинскаго, но, очевидно, онъ его подразумѣваетъ, когда говорить о „геніѣ съ бѣльмомъ“, о „родоначальникѣ литературной черни“, то-есть тѣхъ критиковъ — пророковъ и жрецовъ „Какихъ-то не въ домекъ сороковыхъ годовъ“, или, иначе, тѣхъ лягушекъ, которыя „всплывая въ часъ вечерній, себя даютъ намъ знать изъ плѣсени болотъ“. Конечно, Вяземскому, привыкшему къ щеголеватости и къ изысканной утонченности пріемовъ, весьма была противна, не очень опрятная обличительная литература шестидесятыхъ годовъ.

„А намъ далось жизнь разобрать до нитки

И добрались до будочниковъ мы…

Мы, Тациты управы благочинія,

И въ мелочахъ мы ищемъ глубины.

Съ Невы по Днѣпръ, за Дономъ, за Курмышемъ

Съ полиціей взялись мы счеты свесть,

Мы на нее и ей доносы пишемъ,

А разбирай, кому охота есть“ (XI, 428, 1862 г.).

Князь Вяземскій просто на-просто не понималъ новѣйшихъ великихъ романистовъ, мастеровъ психологическаго анализа: „У Тургенева, у Толстаго (Война и миръ), — пишетъ онъ, — есть, безъ сомнѣнія, богатое дарованіе, но нѣтъ хозяина въ домѣ“ (X, 266). Такъ какъ князь Вяземскій самъ участвовалъ въ Бородинскомъ бою, причемъ подъ нимъ убиты двѣ лошади, — слѣдовательно, кое-что наблюдалъ въ войнѣ 1812 г. собственными физическими глазами, — то онъ считаетъ уже себя вправѣ судить, какъ клеветника и унижателя исторіи, того художника, который возсоздалъ великую войну только силою своего дивнаго воображенія и изобразилъ ее реальнѣе и гораздо правдивѣе, правдою поэтической, нежели ее намъ передаютъ въ совокупности взятые разсказы всѣхъ очевидцевъ, участвовавшихъ понемногу въ этихъ событіяхъ лично и непосредственно и описавшихъ съ точностью мертвыя подробности, составляющія внѣшность событій, но не духъ и не чувства всего пережитаго историческаго момента. У Льва Толстаго, поэта-мистика, настоящій герой — самъ народъ или, лучше сказать, чувства, двигавшія народныя массы и дѣйствовавшія почти стихійнымъ образомъ подъ кажущимся руководствомъ наименѣе ими, въ сущности, управлявшихъ вождей и начальниковъ. Толстаго можно упрекнуть только въ односторонности, но его произведеніе есть наибольшая идеализація самаго народа, его заслугъ, его одушевленія, причемъ сильно мельчаетъ роль его руководителей. Съ удивительною близорукостью и, можно сказать, съ ослѣпленіемъ князь Вяземскій усматриваетъ въ произведеніи Толстаго протестъ противъ 1812 г., уже не скептицизмъ, а матеріализмъ, родъ раскола толка нѣтовщины, заключающагося въ томъ, что сектанты отрубали послѣдовательно другъ у друга головы. Толстой и уличается въ такомъ усѣканіи головъ у командующихъ и генераловъ, а Вяземскій отстаиваетъ этихъ генераловъ, въ которыхъ усматриваетъ и славитъ настоящихъ виновниковъ побѣды надъ Наполеономъ и Западною Европой.

II.

Если бы мы захотѣли выдѣлить изъ весьма объемистаго собранія сочиненій князя Петра Андреевича только то, что представляетъ его въ наилучшемъ видѣ и въ наилучшую пору, когда онъ былъ въ самомъ цвѣту своего дарованія, то мы бы должны были опустить въ литературную Лету и его патріотическія воинственныя произведенія временъ крымской войны. Lettres d’un veteran russe de l’année 1812 t. sur la question d’Orient par P. d’Ostafievo (Lausanne, 1855 г.), и множество стиховъ либо въ возвышенномъ, либо въ простонародномъ, площадномъ стилѣ, коими онъ, вспоминая свою старину, напутствовалъ русскихъ солдатъ на бой съ иноземцами. Онъ хлопоталъ о помѣщеніи этихъ стиховъ въ Русскомъ Инвалидѣ (X, 94, 102) и былъ вполнѣ увѣренъ, что, для блага Россіи, ихъ бы слѣдовало разсылать во всѣ армейскіе штабы и всѣмъ губернскимъ предводителямъ и уѣзднымъ исправникамъ.

Вполнѣ вѣря искренности патріотизма князя Вяземскаго, мы отрицаемъ въ этихъ виршахъ всякое искусство, всякую поэзію. Въ нихъ, прежде всего, нѣтъ правды. Вяземскій является продолжателемъ оффиціальнаго пѣснопѣвца россійскихъ побѣдъ — Державина, онъ служитъ службу и государственную, и народную, онъ сочиняетъ стихи по условному, почти казенному шаблону, судитъ прямолинейно съ удивительнымъ и неоправдываемымъ событіями самохвальствомъ. Любопытно было бы сопоставить эти грубый издѣлія, сработанныя не перомъ, а мазилкою ad usum populi съ другимъ произведеніемъ молодаго поэта, остроумнѣйшимъ и популярнѣйшимъ, вылившимся, вѣроятно, экспромтомъ въ счастливую минуту въ 1827 году, подъ заглавіемъ Русскій Богъ: „Богъ ухабовъ, Богъ мятелей, Богъ проселочныхъ дорогъ, Богъ ночлеговъ безъ постелей, Вотъ онъ, вотъ онъ Русскій Богъ!… Богъ холодныхъ, Богъ голодныхъ — Нищихъ вдоль и поперекъ, Богъ имѣній бездоходныхъ… Богъ всѣхъ съ Анною на шеѣ, Богъ лакеевъ безъ сапогъ… Богъ пришельцевъ иноземцевъ, Богъ въ особенности нѣмцевъ, Вотъ онъ, вотъ онъ Русскій Богъ“ (III, 452). Одно изъ этихъ двухъ изображеній настоящее, а другое очевидно, что маска. Снимите позднѣйшее полуоффиціальное, тогда за нимъ покажется настоящее лицо остряка XVIII в., насмѣшника и вольтеріанца, который писалъ о себѣ: „мой умъ былъ воспитанъ и образованъ во французской школѣ“ (I, XVIII) и который унаслѣдовалъ этотъ складъ ума отъ отца: „Отецъ мой свѣтлый умъ Вольтеровской эпохи Ее полагалъ, что всѣ поэты — скоморохи“. Съ раннихъ лѣтъ этотъ человѣкъ имѣлъ страсть къ писанію, писалъ только легкія вещи, но писалъ много и скоро. „Жизнь ноя сама по себѣ, — писалъ онъ, — выходила скоропечатными листами, я себя расточалъ, оглядываться и собираться не думалъ, собственно я никогда не писалъ для публики; когда я съ перомъ въ рукѣ, она мнѣ и въ голову не приходила“ (I, XLIII). Никогда не былъ онъ доволенъ своими произведеніями: „Въ моей судьбѣ ничего полнаго не совершается, все недоноски, недодѣлки. Ни въ чемъ я себя вполнѣ не выразилъ, никакой цѣли не достигъ, вертѣлся около многаго, а ничего обѣими руками не схватилъ, начиная отъ литературной моей дѣятельности до служебной и до страннической“ (IX, 281). Въ періодъ наибольшихъ успѣховъ князя Вяземскаго, въ самыхъ похвалахъ ему людей, которыхъ мнѣнія о себѣ онъ тщательно записывалъ, заключается, если ихъ брать сит grano salis, отрицаніе поэтическаго таланта и признаніе только полемическихъ способностей. „Mary Beck disait, пишетъ онъ, qu’elle me trouvait trop profond et qu’elle préferait Joukoffsky. Покорнѣйше благодарю, вы въ стихахъ любите что въ нихъ надобно любить: звуки, краски, простоту. Этого у меня мало, а у Жуковскаго много. Только въ моихъ стихахъ не тотъ порокъ, который изволите имъ приписывать. Я часто въ стихахъ умничаю и вслѣдствіе того сбиваюсь съ прямаго поэтическаго пути, что и принимаютъ за глубокомысленность“ (X, 43). Вотъ слова Гоголя: „У князя Вяземскаго бездна мыслей. Стихъ употребленъ какъ первое попавшееся орудіе, никакой наружной отдѣлки нѣтъ, никакого также сосредоточенія и округленія мысли. Онъ не художникъ и не заботится объ этомъ. Его стихотворенія — импровизаціи, хотя для такихъ импровизацій нужно имѣть слишкомъ много всякихъ даровъ и, главное, приготовленную голову. Онъ не поэтъ по образованію. Судьба надѣлила его всѣми дарами, дала ему какъ бы въ придачу талантъ поэта, затѣмъ, чтобы составить изъ него что-то полное“ (I, LXII). Самъ о себѣ Вяземскій пишетъ: „Пушкинъ и Мицкевичъ увѣряли, что я рожденъ памфлетеромъ, открылось бы только поприще… Когда я молодъ былъ — и кровь кипѣла въ жилахъ. Я этотъ кипятокъ любилъ черпать въ чернилахъ. Журнальныхъ схватокъ пылъ, тревогъ журнальныхъ шумъ, Какъ хмѣлемъ подстрекали заносчивый мой умъ. Въ журнальный циркъ не разъ задорный литераторъ На драку выходилъ, какъ уличный гладіаторъ. Бояринъ богатырь, оставивъ блескъ двора, Кидался сгоряча, почуявъ запахъ крови, Въ народную толпу, чтобъ испытать въ бою Свой жилистый кулакъ и мощь и прыть свою… Ни былъ, сознаюсь, бойцомъ кулачнымъ, Но, журналовъ перешедъ волнуемое поле, Сталъ менѣе прытокъ и жалостливъ сталъ болѣ“ (1851 г. XI, 167. Литер. исповѣдь). Это сравненіе себя съ гладіаторомъ не совсѣмъ вѣрно. Для возбужденія гладіатора необходимъ гулъ публики, занимающей ступени цирка вокругъ сцены, между тѣмъ какъ Вяземскій къ этому-то Гулу не былъ особенно чутокъ, но, обрѣтаясь въ блистательной компаніи, на самой вершинѣ россійскаго Парнасса, писалъ только для этихъ полубоговъ и дорожилъ только ихъ мнѣніями; когда же эти свѣтила одно за другимъ закатились, то Вяземскій и очутился точно въ пустомъ пространствѣ. „Не могу бѣжать къ Батюшкову, Чуковскому, Пушкину, чтобы подѣлиться съ ними свѣжимъ, только что созрѣвшимъ, только что сорваннымъ съ вѣтки плодомъ моей мысли. Оцѣнка ихъ была бы моею окончательною оцѣнкой“ (I, XLVII).

Намъ нынѣ трудно опредѣлить, чѣмъ восхищались Пушкинъ и Жуковскій въ стихотвореніяхъ Вяземскаго Первый снѣгъ „Древній дубъ, пугалище Дріадъ, пріютъ крикливыхъ врановъ“. 1817 г.) или Уныніе (1820 г. „Единый другъ обманутой души…“ О вольнодумной пьесѣ Сравненіе Петербурга съ Москвой» за которую чуть не поплатился авторъ въ концѣ царствованія Александра I, мы судить не можемъ, потому что одно только заглавіе ея помѣщено въ 3-мъ томѣ, стр. 289, полнаго собранія его сочиненій. Въ Негодованіи (1818 г., III, 164) князь Вяземскій не безъ натугъ взобрался на ходули классической сатиры и ораторствуетъ, заигрывая на струнахъ гражданскаго чувства:

«Ищу я искреннихъ жрецовъ

Свободы—славныхъ душъ кумира.

Обширная темница міра

«Являетъ мнѣ однихъ рабовъ…

Я зрѣлъ изгнанницей поруганную честь

Доступнымъ торжищемъ — святыню правосудья,

Служенье истинѣ — коварства торжествомъ,

Законы правоты — священныя орудья —

Щитомъ могучему и слабому ярмомъ.

Зрѣлъ промышляющихъ спасительнымъ глаголомъ,

Ханжей, торгующихъ ученіемъ святымъ

Въ забвеніи Бога, — душъ, однимъ земнымъ престоламъ

Кадящихъ трепетно, однимъ богамъ земнымъ…»

Конечно, не съ этимъ грузнымъ и неудобочитаемымъ нынѣ багажомъ можетъ перейти имя Вяземскаго въ исторію литературы. Уцѣлѣютъ немногія удачныя вещи въ болѣе легкомъ родѣ. Останутся памятными счастливые стихи:

«Дай Богъ поболѣе журналовъ,

Плодятъ читателей они…

Гдѣ грамота — тамъ просвѣщенье,

Гдѣ просвѣщенье — тамъ добро».

Уцѣлѣетъ отмѣченная Пушкинымъ характеристика современнаго ему человѣка въ посланіи Вяземскаго къ американцу Толстому (1818 г):

«Подъ бурей рока твердый камень,

Въ волненьяхъ страсти легкій листъ».

Скорбные стихи на память убитому Пушкину свѣжи донынѣ, столь сильно они прочувствованы (IV, 257). Эти мелочи, Русскій Богъ, десятокъ эпиграммъ — вотъ и все, что, по нашему мнѣнію, спасетъ Вяземскаго отъ совершеннаго забвенія, въ которомъ онъ, повидимому, очутился уже въ срединѣ пятидесятыхъ годовъ. Тутъ не было никакого воображаемаго Вяземскимъ «заговора молчанія» со стороны молодаго поколѣнія. Причины полнаго отъ него отчужденія молодыхъ литераторовъ лежали глубже, чѣмъ ему самому казалось, и заключались въ томъ, что князь Вяземскій не былъ собственно сверстникъ ни Пушкину, ни его поэтической плеядѣ, что всю свою жизнь, вплоть до гробовой доски, былъ онъ полный классикъ стараго покроя, между тѣмъ какъ кругомъ его умственная атмосфера общества радикальнѣйшимъ образомъ измѣнилась вслѣдствіе новыхъ вѣяній, вслѣдствіе теченія, извѣстнаго подъ именемъ романтизма. Намъ придется остановиться на этой коренной чертѣ писательства кн. Вяземскаго.

III.

Хотя князь Вяземскій провозглашалъ себя романтикомъ (1822 г., I, 74) сообща съ лучшими поэтами своего времени, хотя онъ, вмѣстѣ съ «романтическою вольнице’й», поклонялся Байрону, имѣя, однако, не совсѣмъ ясное и довольно сбивчивое представленіе о содержаніи его поэзіи (1827 г., III, 426: «Гробъ сей — Иракловъ столбъ — одинъ былъ грань твоя, И жизнь твоя гласитъ, разбившись на могилѣ, Чѣмъ смертный можетъ быть и чѣмъ онъ быть не въ силѣ»), наконецъ, хотя Вяземскій перевелъ и посвятилъ Пушкину любимый обоими романъ Бэнжамена Констана Адольфъ, какъ прототипъ Чайльдъ Гарольда, какъ романъ вѣка сего, въ которомъ выразился недугъ сердца современнаго человѣка, его эгоистическій субъективизмъ, безмѣрно раздутый и составляющій самую суть романтизма, но собственно эти чувства были напускныя и это поклоненіе романтизму не болѣе, какъ налетъ, подъ этимъ же налетомъ лежала нетронутая и никогда не измѣнявшаяся подкладка: боготвореніе Карамзина, какъ первоучителя, какъ законодателя литературы въ Письмахъ русскаго путешественника и въ Исторіи. Не бѣда, что Карамзинъ заимствовалъ отъ Руссо и внесъ къ намъ сантиментализмъ или слезливость, Вяземскій полагаетъ, что и чувствительность не приторна, когда она не лжива (X, 177). Карамзинъ дорогъ Вяземскому потому, что, въ противность Шишкову и его старовѣрамъ, и мыслившимъ, и писавшимъ двуперстно, онъ былъ въ языкѣ новаторъ, а въ историческомъ и государственномъ отношеніи консерваторъ (X, 288, 1876 г.). Вся молодость князя (до 34 лѣтъ, т.-е. до смерти Карамзина) прошла подъ сильнымъ личнымъ, почти отеческимъ вліяніемъ противника идей Сперанскаго и польской конституціи, повѣствователя, сочинявшаго эпосъ московскаго самодержавія, шествующаго путемъ, указываемымъ ему Провидѣніемъ. Карамзина побаивался Вяземскій, будучи еще ребенкомъ, когда у отца засиживался далеко за полночь monsieur minuit et demi (I, XXXI). Нѣсколько томовъ Исторіи написаны Карамзинымъ у самого Петра Андреевича въ гостяхъ, въ его подмосковномъ Остафьевѣ. Князь былъ постояннымъ посѣтителемъ Карамзина въ его крошечномъ царскосельскомъ домикѣ, гдѣ писалась Записка о Польшѣ, былъ почти свидѣтелемъ его прогулокъ съ Александромъ I, посвященныхъ интимнымъ бесѣдамъ о государственномъ строѣ въ «зеленомъ кабинетѣ», то-есть по тѣнистымъ аллеямъ царскосельскаго парка. Онъ присутствовалъ при отъѣздѣ Карамзина, по волѣ Александра I, съ Аракчеевымъ для посѣщенія военныхъ поселеній. Изъ этой поѣздки Карамзинъ вернулся если не обращеннымъ въ аракчеевскую вѣру, То, во всякомъ случаѣ, съ нѣкоторыми впечатлѣніями, выгодными для Аракчеева, для его государственнаго ума (VII, 455). Всякій классицизмъ, а въ томъ числѣ и тотъ, который былъ въ Россіи самымъ послѣднимъ и самымъ утонченнымъ, — классицизмъ Карамзинскій, былъ строгъ по отношенію къ формамъ, держался обѣими руками авторитета, вносилъ въ литературу дисциплину, начало государственности и нѣкоторыя, такъ сказать, полицейскія привычки, которыя непріятно поражаютъ насъ и въ самомъ князѣ Вяземскомъ. «Что ни говори, — писалъ юнъ въ 1847 году (II, 366), — а въ республикѣ письменъ нужна глава, нуженъ президентъ. Въ литературномъ мірѣ ниспроверженіе законовъ ума и вкуса, возмущеніе анархическаго своевольства противъ нравственныхъ и умственныхъ властей бываютъ также введеніемъ къ лжецарствію невѣжества» (II, 147). Нетерпимость свойственна была классикамъ вездѣ, не только въ Россіи, но и въ Западной Европѣ. О ней написано въ журналѣ Гонкуровъ (1861’г., I, 393): «En art et en littérature les opinions consacrées sont sacrées et peut être au XIX siècle est il moins dangereux de marcher sur un crucifix que sur les beautés de la tragédie». Эта нетерпимость сживалась въ Вяземскомъ самымъ страннымъ образомъ съ его либерализмомъ въ духѣ тридцатыхъ годовъ и съ его ненавистью къ цензурѣ, которая внушила ему въ его Исповѣди въ 1829 г. слѣдующія строки: «Ты не знаешь, до какой степени цензура наша давитъ все, что не словарь, а подобіе мысли. Дай намъ не полную, а умѣренную свободу печатанія — и въ годъ словесность наша преобразуется». Вяземскій былъ до жестокости строгъ ко всѣмъ писателямъ по исторіи, которые осмѣливались имѣть свои идеи, не совпадающія съ идеями Карамзина; онъ преслѣдовалъ Н. Полеваго, а въ письмѣ къ министру народнаго просвѣщенія Уварову 1836 г. (11, 211) написалъ нѣчто вродѣ доноса на вольнодумство Устрялова. Одно мѣсто въ этомъ письмѣ покоробило Пушкина: «14 декабря не было ли впослѣдствіи времени, такъ сказать, критика вооруженною рукой на мнѣніе, исповѣдуемое Исторіей Государства Россійскаго Карамзина?» Изъ того же источника истекало обвиненіе и Льва Толстаго въ нѣтовщинѣ, въ созданіи школы отрицанія и униженія исторіи подъ видомъ новой оцѣнки, разувѣренія въ народныхъ вѣрованіяхъ. Послѣднее обвиненіе уже по характеру времени, въ которомъ оно было сдѣлано (1868 г.), не было столь опасное, какъ первое.

Въ аристократической республикѣ письменъ, вмѣщающей въ себѣ отборный кружокъ немногихъ отличныхъ людей, Вяземскій стоялъ всегда за сосредоточеніе власти въ одномъ лицѣ. «Нерѣдко намъ, — кто-жъ не слыхалъ (?), — пеняли, Что мы кружкомъ средь арзамаскихъ стѣнъ Олигархически себя держали, Какъ говорятъ, въ республикѣ письменъ» (XI, 393). Литературное первенство въ этой олигархіи обозначалось для Вяземскаго до самой смерти Карамзина (22 мая 1826 г.) въ лицѣ Карамзина: «Онъ былъ лучезарнымъ средоточіемъ круга нашего, всего очечества. Три смерти оставили послѣ себя такую бездну пустоты, которую и завалить не придется: Наполеона, Байрона и Карамзина. При каждой изъ нихъ у меня будто отпало отъ нравственнаго бытія моего» (IX, 90). Послѣ Карамзина литературное главенство олицетворялось для Вяземскаго не долгое время въ лицѣ Пушкина. Послѣ Пушкина верховное мѣсто осталось празднымъ (II, 357). Лермонтова Вяземскій не признавалъ, что можно заключить изъ слѣдующаго отрывка (II, 358): «Лермонтовъ не шелъ впередъ, лира его не звучала новыми струнами. Поэтическій горизонтъ его не расширялся. Онъ остался русскимъ и слабымъ осколкомъ Байрона. Бури Пушкина были бури внутреннія, бури Лермонтова болѣе внѣшнія (?), театральныя, заказныя, то-есть онъ ихъ заказывалъ самъ себѣ. Въ созданіяхъ Лермонтова красуется предъ вами міръ театральный со своими кулисами и суфлеромъ, который сидитъ въ будкѣ и подсказываетъ рѣчь, увлекательно повторяемую мастерскимъ художникомъ». Настоящее мало интересуетъ Вяземскаго; подъ старость онъ былъ въ немъ какъ не свой. Послѣдній человѣкъ, съ которымъ онъ могъ бесѣдовать о дѣлахъ минувшихъ дней, Плетневъ, умеръ въ 1866 г. (VII, 130). Одиночествуя и роясь въ воспоминаніяхъ давно минувшихъ лѣтъ, Вяземскій все чаще и чаще переносится мыслью, минуя Пушкина и Жуковскаго, къ Карамзину. Научившись отъ Пушкина писать картины русскаго сельскаго быта, русской природы, князь Вяземскій, при всей любви къ Карамзину, не чувствовалъ никогда никакого влеченія къ живописанію воскрешаемой Карамзинымъ, сказать мимоходомъ, немного прихорашиваемой имъ старины, къ архаизму, къ воспроизведенію прошлаго съ его типическими чертами и даже уродливостями. Онъ былъ слишкомъ европеецъ, слишкомъ классикъ, а потому, даже сознавая, что въ Россіи господствуетъ чужемысліе и чужеязычіе, что никто въ ней не старается дать поэзіи направленіе народное (мы бы сказали: народническое), онъ прямо заявляетъ, что онъ небольшой и небезусловный приверженецъ и поклонникъ литературной національности, потому что ни литературная, ни политическая національность, принятыя въ смыслѣ ограниченномъ, ни до чего хорошаго довести не могутъ (I, 183—185). Національности нѣтъ у Горація въ піитикѣ, она есть въ его твореніяхъ, не въ правилахъ, а въ чувствахъ (I, 169). Она чувство врожденное, захотѣть же вложить это чувство въ систему, въ законъ, это то же, что задушить его. Боже мой, до какихъ гнусностей можетъ довести патріотизмъ, то-есть патріотизмъ, который зарождается въ нѣкоторыхъ головахъ, совершенно особо устроенныхъ, которыя хотѣли бы, напримѣръ, чтобы каждая басня Крылова носила свое русское тавро, чтобы баснописецъ былъ именно русскій гуртовщикъ, русскій разнощикъ русскихъ пѣвчихъ птицъ, а отнюдь не канареекъ и иныхъ заморскихъ пернатыхъ (I, 184). Эти разсужденія прекрасны, они особенно пригодны для настоящаго времени, въ которомъ излишества національнаго направленія ведутъ нерѣдко къ одичанію и къ явному регрессу. Но чрезвычайно любопытенъ примѣръ у Вяземскаго, показывающій, какъ мало было чутья у людей тридцатыхъ годовъ, у Вяземскаго и у самого Крылова, для эстетической оцѣнки красотъ средневѣковаго быта, допетровской старины. Пушкинъ читалъ въ С.-Петербургѣ у Алексѣя Перовскаго своего Бориса Годунова въ рукописи. Послѣ чтенія онъ подходитъ къ Крылову и, добродушно смѣясь, говоритъ: «Признайтесь, Иванъ Андреевичъ, что моя трагедія вамъ не нравится и на глаза ваши нехороша». — «Почему же нехороша? — отвѣчалъ Крыловъ. — А вотъ что я вамъ скажу. Проповѣдникъ восхвалялъ Божій мірѣ и говорилъ: все такъ создано, что лучше и созданнымъ быть не можетъ. Послѣ проповѣди подходитъ къ нему горбатый и пеняетъ: не грѣшно ли вамъ насмѣхаться надо мною и увѣрять при мнѣ, что въ Божьемъ созданіи все прекрасно? — Такъ что же? — возражаетъ проповѣдникъ, — для горбатаго и ты очень хорошъ». Пушкинъ расхохотался и обнялъ Крылова. Вяземскій стоялъ тутъ же, подлѣ Крылова, и, повидимому, сочувствовалъ ему, то-есть находилъ, что архаическое, хотя бы и архинаціональное, составляетъ нѣкоторымъ образомъ видъ поэзіи горбатой.

IV.

Какъ литераторъ, князь Петръ Андреевичъ долженъ бы быть причисленъ только къ третьестепеннымъ писателямъ, но онъ любилъ переписываться съ другими даже ради собственнаго удовольствія и записывалъ всякую всячину въ свои записныя книжки, которыхъ накопилось числомъ 32 (томы 7, 8 и 9 Полн. Собр. Соч.). Эта переписка и эти книжки составляютъ нынѣ весьма цѣнные историческіе документы, ярко освѣщающіе вѣкъ князя Вяземскаго и его современниковъ. Князь Вяземскій не велъ систематическихъ дневниковъ для фиксированія психологическихъ самонаблюденій. Онъ безъ большого разбора заносилъ туда слухи, остроты, анекдоты, — словомъ, все видѣнное, пойманное на лету или пережитое. Онъ вполнѣ сознавалъ, что онъ отличный письмописецъ: «Письма въ жизни другихъ — эпизодъ, у меня они — исторія моей жизни (II, 92). Мои письма ничто иное, какъ памфлеты. De n’ai pas la repartie prompte, ни того, что называютъ le trait. У меня много острыхъ словъ пропадающихъ, и, странное дѣло, я не слыву острякомъ. Надобно лишь отобрать свои письма у моихъ корреспондентовъ, — тутъ я весь налицо» (IX, 121). Особенно живой историческій интересъ возбуждаютъ тѣ части переписки и записныхъ отмѣтокъ князя Вяюжскаго, которыя касаются польско-русскихъ отношеній послѣ вѣнскаго мира въ царствованіе Александра I и Николая. Вяземскій провелъ многіе годы въ Варшавѣ, отлично зналъ польскіе языкъ и литературу, помогъ успѣху Мицкевича въ Москвѣ и Петербургѣ, наконецъ, послѣ вспыхнувшаго въ 1831 году мятежа, готовился полемизировать съ Пушкинымъ по поводу его Бородинской годовщины и Къ клеветникамъ Россіи. Вяземскій былъ до мозга костей русскій человѣкъ по складу ума, имѣлъ неуклюжую, нѣсколько грузную фигуру, типическое, но весьма некрасивое лицо, надъ безобразіемъ котораго онъ самъ трунилъ («Надо помянуть… и Петра Андреевича князя Вяземскаго курносова» (IV, 168), «хоть носъ мой, знаете вы сами, совсѣмъ бурбонскимъ не родня» (IV, 373). По характеру онъ былъ крайне добродушенъ, легко сживался съ чужестранцами, умѣлъ по своей гуманности симпатизировать полякамъ, понимая ихъ стремленія. Онъ обладалъ по тому времени всѣми качествами на то, чтобы быть хорошимъ международнымъ посредникомъ въ семейномъ спорѣ двухъ по крови близкихъ, но съ большимъ трудомъ примиряющихся народностей. Тяжба еще далеко не Кончена, а такъ какъ по этому процессу князь Петръ Андреевичъ одинъ изъ капитальнѣйшихъ свидѣтелей, то его необходимо внимательно выслушать и разспросить, что я и намѣренъ сдѣлать. Прежде всего, надо прослѣдить всѣ точки его соприкосновенія съ польско-русскими отношеніями и личную его роль въ этихъ отношеніяхъ.

V.

Ополченецъ 1812 г._, князь Вяземскій остался послѣ распущенія ополченія въ службѣ — не въ службѣ, въ отставкѣ — не въ отставкѣ, чиновникомъ, вновь причисленнымъ къ межевой канцеляріи или, лучше сказать, не отчисленнымъ отъ нея, и проживалъ съ 1817 г. въ Москвѣ, куда прибылъ на отдыхъ и близкій другъ его отца, генералъ М. М. Бороздинъ. Сей послѣдній сталъ журить Вяземскаго за тунеядство, за битье баклушъ, а такъ какъ онъ былъ друженъ съ пріѣхавшимъ въ Москву И. Н. Новосильцевымъ, то познакомилъ съ нимъ Вяземскаго и сдалъ, такъ сказать, на руки Вяземскаго Новосильцеву, бывшему тогда императорскимъ коммиссаромъ при правительствѣ вновь учрежденнаго Царства Польскаго. Бывъ опредѣленъ въ канцелярію Новосильцева, Вяземскій сталъ сразу близкимъ къ нему и домашнимъ человѣкомъ (I, XXXIX). Опредѣленіе на службу состоялось въ весьма важный историческій моментъ, къ которому готовились и Александръ I, и польскій народъ — съ открытіемъ (15—17 марта 1818 г.) перваго конституціоннаго сейма въ Варшавѣ. Свита государя была многочисленна и блистательна, всѣ пріѣхавшіе были болѣе или менѣе доброжелательными и вѣжливыми гостьми, даже и не совершенно сочувствующіе возрожденію Польши. Они увлекались, говоритъ Вяземскій, новостью и блестящею обстановкой зрѣлища. Предъ ними, какъ и передъ всѣми, ставилась и разыгрывалась новая драма (I, XLI). Вяземскій, уже женатый, ѣхалъ въ Варшаву съ семьей; на пути онъ захворалъ. Уже въ предѣлахъ Царства Польскаго его обогналъ государь, узналъ и предупредилъ Новосильцева, что новый чиновникъ ѣдетъ къ нему больной. Въ Варшавѣ Вяземскій сталъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ по редакціонной русской части. Сеймовыя пренія происходили на польскомъ языкѣ, правительственныя сообщенія дѣлались на французскомъ.

По французской части состоялъ при канцеляріи юристъ и публицистъ французъ Deschamps, которому Новосильцевъ передавалъ свои мысли, а онъ писалъ, что слѣдовало, прямо на-бѣло, переливка же этихъ работъ въ русскія формы возлагалась на Вяземскаго. Вскорѣ Вяземскому пришлось перевести на скорую руку самоважнѣйшій изъ документовъ, оглашенныхъ на сеймѣ, а именно тронную рѣчь государя, открывшую этотъ сеймъ. Рѣчь была написана государемъ и лишь въ незначительной степени смягчена по замѣчаніямъ далеко не раздѣлявшаго взглядовъ государя министра иностранныхъ дѣлъ графа Каподистрія. Именемъ Россіи государь заявлялъ объ искреннемъ забвеніи имъ прошлаго и объяснялъ возстановленіе національнаго существованія Польши дѣйствіемъ одной только личной своей воли г убѣжденія (d’ai obéi à une conviction intérieure puissamant secondée par les événements, j’ai rempli un devoir prescrit par elle seule). Въ рѣчи не упоминалась Литва, но содержались слѣдующія предположенія, касающіяся имперіи и распространенія на нее уже дарованныхъ такъ называемому конгрессовому Царству Польскому либеральныхъ или, какъ они названы въ переводѣ, «законносвободныхъ» учрежденій (institutions libérales qui n’ont cessé de faire l’objet de ща sollicitude et dont j’espère avec l’aide de Dieu étendre l’influence salutaire sur toutes les contrées que la Providence a confié à mes soins. Vous m' avez ainsi offert les moyens de montrer à ma patrie ce que je prepare pour elle des longtemps et ce qu’elle obtiendra lorsque les éléments d’une oevre aussi importante auront atteint le développement nécessaire). Содержаніе тронной рѣчи было встрѣчено въ Россіи вообще не сочувственно, но князь Вяземскій, рѣшительно отходя въ этомъ пунктѣ отъ Карамзина, былъ отъ нея въ упоеніи, въ восторгѣ. Онъ вполнѣ былъ убѣжденъ, согласно словамъ рѣчи, que les institutions libérales, dont on pretend confondre les principes sacrés avec les doctrines à jamais subversives, qui ont menacé de nos jours le système social d’une catastrophe épouvantable ne sont point une prestige dangereux, mais que réalisées avec une bonne foi et dirigées surtout avec pureté d’intention vers un but conservateur et utile à l’humanité elles s’allient parfaitement avec l’ordre et produisent d’un commun accord la prospérité véritable des nations. Вопреки Карамзину, князь Вяземскій плавалъ, можно сказать, въ либерализмѣ, сочинялъ въ Варшавѣ свое гражданскимъ чувствомъ одушевленное Негодованіе и былъ вполнѣ сторонникомъ идеи уже совершившагося возстановленія Польши. За свой переводъ тронной рѣчи Вяземскій удостоился августѣйшаго благоволенія, выраженнаго ему лично государемъ на обѣдѣ у намѣстника Заіончека. За нововведенія въ языкѣ перевода досталось ему порядкомъ отъ Карамзина, который въ письмѣ къ И. И. Дмитріеву совѣтовалъ выдрать Вяземскому уши за эти неологизмы, хотя не всѣ они проистекали отъ самого Вяземскаго, а главные изъ нихъ: constitution — «государственное уложеніе» и libéral — «законносвободный» принадлежали лично государю. «Варшава, — пишетъ Вяземскій (I, XXX VIII), — не только мирная, но и празднующая перерожденіе свое, повѣяла на меня незнакомымъ новымъ воздухомъ. Я скоро и легко акклиматизировался». Вяземскій былъ доволенъ всѣми — и поляками, и русскими. «Въ Новосильцевѣ нашелъ я начальника, чуждаго всякаго начальствованія. Я былъ въ пріязненныхъ отношеніяхъ и съ либералами, и съ консерваторами, съ старыми поляками, не покидавшими кунтуша, и съ молодежью, подчиняющеюся модѣ и лозунгу изъ Парижа, и съ сановниками, и съ средними слоями ученыхъ, художниковъ и актеровъ». Въ числѣ ближайшихъ его знакомыхъ находились сподвижникъ Косцюшки и товарищъ его въ плѣну и въ заключеніи въ Петербургѣ, поэтъ Юліанъ Пѣнцевичъ (ничего озлобленнаго, непримиримаго, революціоннаго въ немъ не было), и отъявленный классикъ, профессоръ университета и директоръ театра Осинскій. Театръ и газеты быстро ознакомили Вяземскаго съ польскою литературой. «Мои литературныя наклонности встрѣчали въ русскомъ обществѣ, — писалъ онъ, — менѣе дѣятельныхъ сочувствій, нежели въ польскомъ. Наши земляки, за весьма незначительными исключеніями, были вовсе но литературнаго и даже не грамотнаго настроенія. Я былъ изъ числа весьма немногихъ, съ которыми образованные поляки могли имѣть кое-какое сближеніе. Я всегда удивлялся равнодушію нашего правительства въ выборѣ людей на-показъ передъ чужими. Безъ сомнѣнія, надежнѣйшая порука наша есть дубинка Петра В., выглядывающая изъ-за головъ представителей нашихъ у европейской политики, но нравственное достоинство оскорбляется синъ отреченіемъ отъ народной гордости. Самая палица Алкида была принадлежностью полубога».

Русская колонія въ Варшавѣ не соотвѣтствовала пословицѣ, что товаръ лицомъ продается. Въ числѣ чиновниковъ не было лицъ обольстительныхъ, а потому польское общество не могло обрусѣть. Частныя лица не соотвѣтствовали мѣрамъ правительства и общежитіе не довершало дѣла, начатаго политикой, что должно было имѣть пагубныя послѣдствія (II, 90). «Я былъ любимъ поляками, — сообщаетъ Вяземскій, — и принимаемъ въ ихъ Юма на пріятельской ногѣ, но ласки отличнѣйшихъ изъ нихъ я покупалъ не потворствомъ, не отсутствіемъ національной гордости. Напротивъ, въ вопросахъ, гдѣ отдѣлялась русская польза отъ польской, я всегда крѣпко стоялъ за первую и вынесъ не одинъ жаркій споръ по предмету возстановленія старой Польши и отсѣченія отъ Россіи областей, запечатлѣнныхъ кровью нашихъ отцовъ. Дѣло въ томъ, что, живя въ Польшѣ, я не ржавѣлъ въ запоздалыхъ воспоминаніяхъ о полякахъ въ Кремлѣ и русскихъ въ Прагѣ (уколъ по адресу Жуковскаго и Пушкина), а былъ среди соплеменныхъ современниковъ, съ умомъ и душою, открытыми впечатлѣніямъ настоящей эпохи». Вяземскій объясняетъ, что его влекло къ знакомству съ поляками: «изящное салонное барство, основанное на наслѣдственной образованности, сохраняющіеся преданія, обычаи и повѣрья, а, пожалуй, и суевѣрія золотаго вѣка европейскаго общежитія». Въ медовые мѣсяцы брачнаго сожительства варшавской Польши и русскаго правительства сношенія завоеванныхъ съ завоевателями были не только миролюбивы, но и дружелюбны со стороны первыхъ, была сдержанность, была нѣкоторая терпимость и только потомъ обнаружилась incompatibilité d’humeur. Даже Новосильцевъ былъ нѣкоторое время, что называется, l’homme de la situation, онъ не поддавался полякамъ, но и не унижалъ, не дразнилъ ихъ (IX, 355).

Приведенныя выписки изъ записныхъ книжекъ князя Вяземскаго показываютъ въ немъ хорошаго, гуманнаго и доброжелательнаго человѣка, представляющаго съ честью свой народъ. Его симпатіи къ польскому салонному барству не мѣшаютъ ему отстаивать весьма неуступчиво права Россіи на Польшу съ русской точки зрѣнія и видѣть ясно больныя мѣста польскаго аристократическаго общественнаго строя. Въ своей поѣздкѣ въ Браковъ въ 1818 г. онъ отмѣчаетъ съ негодованіемъ, какъ на землѣ свободы онъ видѣлъ на жатвѣ жнецовъ, подгоняемыхъ къ работѣ плетью надзирающаго за ними смотрителя; какъ страждутъ въ Литвѣ крестьяне; какъ маршалъ Пусловскій и другіе «лимоножатели» кровью крестьянъ нажили милліоны; какъ сама предлагаемая панами свобода можетъ быть уловкою для еще большаго рабства (IX, 52—64). По этотъ прямой и хитрить неумѣющій человѣкъ, глядѣвшій постоянно въ даль, не замѣчалъ того, что происходитъ, такъ сказать, подъ его носомъ, не предполагалъ зыбкости почвы, на которой стоялъ, пустоты програмныхъ фразъ, всей изнанки конституціонализма, шаткости и измѣнчивости людей, стоящихъ надъ нимъ, и ехидства людей, стоящихъ въ одномъ съ нимъ ряду; наконецъ, онъ не догадывался, что онъ неподходящій къ этой компаніи человѣкъ, которому при первомъ случаѣ подставятъ ножку, чтобы его спихнуть, чтобы онъ не мѣшалъ дружному хоровому пѣнію остальныхъ. Съ Вяземскимъ случилась катастрофа, онъ попалъ въ опалу, тщетно старался додуматься до причинъ этой опалы и, въ концѣ-концовъ, долженъ былъ признать, что почти собственными руками онъ выкопалъ себѣ ту яму, въ которой потомъ очутился. Поучительна исторія о томъ, какъ была на нѣкоторое время разбита его служебная карьера.