О романах гр. Л. Н. Толстого (Леонтьев) — ДО

Front matter

К. Леонтьевъ.

О романахъ гр. Л. Н. Толстого.

Анализъ, стиль и вѣянiе. (Критическій этюдъ.)

I.

Одинъ изъ нашихъ извѣстныхъ ученыхъ и писателей, нѣсколько лѣть тому назадъ, разбирая въ пріятельской бесѣдѣ достоинства «Анны Карениной», замѣтилъ, между прочимъ, что «тотъ, кто изучаетъ „Анну Каренину“ — изучаетъ самую жизнь».

Я думаю, что цѣнитель этотъ былъ правъ и что романъ этотъ — въ своемъ родѣ такое совершенство, которому, и по необычайной правдивости, и по глубинѣ его поэзіи, ничего равнаго нѣтъ ни въ одной европейской литературѣ XIX вѣка. Есть стороны, которыми онъ стоитъ выше «Войны и Мира».

Изучать эти два великія произведенія русскаго искусства чрезвычайно любопытно и поучительно.

Это къ тому же и наслажденіе.

Литературный грѣхъ мой состоитъ въ томъ, что я вообще вовсе не безусловный поклонникъ нашей современной русской школы, заслужившей въ послѣднее время такую громкую міровую славу. Для иностранцевъ она нова и поражаетъ ихъ прежде всего тѣмъ, чѣмъ она отличается отъ литературъ западныхъ, давно имъ знакомыхъ.

Само содержаніе, сама русская жизнь, съ которою они такъ мало знакомы — должна представлять для нихъ большой интересъ, не говоря уже о многихъ особенностяхъ художественнаго стиля нашего.

И я, какъ русскій, конечно, радуюсь тому, что намъ хоть въ чемъ-нибудь, наконецъ, отдаютъ справедливость и честь; и для того, чтобы ясно понять, какъ высоко поднялись мы въ умственномъ отношеніи за послѣднія тридцать лѣтъ, мнѣ стоитъ только вспомнить слова, сказанныя Тургеневымъ въ 50-хъ годахъ.

Юношей я былъ чрезмѣрнымъ почитателемъ «Записокъ Охотника» и однажды спросилъ его: почему онъ не переведетъ ихъ самъ по-французски и не издастъ въ Парижѣ?

— Какъ можно намъ претендовать на міровое значеніе! Достаточно и того, если въ Россіи насъ читаютъ, — отвѣчалъ Тургеневъ.

Теперь иныя времена. Русская литературная школа реалистическаго періода исполнила свое назначеніе. Отъ Гоголя до Толстого включительно, — отъ веселыхъ «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки» до трогательныхъ «Народныхъ разсказовъ», — наша литература дала много прекрасныхъ и нѣсколько великихъ произведеній.

И за этотъ же промежутокъ — между фантастическимъ идеализмомъ первыхъ повѣстей Гоголя и полу-религіозностью послѣднихъ разсказовъ Толстого — она въ предѣлахъ реализма пережила множество колебаній отъ самыхъ изящныхъ и благоухающихъ произведеній Тургенева («Фаустъ», «Вешнія воды», «Первая любовь») — до безсмысленно грубыхъ очерковъ Рѣшетникова.

Нѣтъ спора, современная русская школа (отъ Гоголя до Толстого) богата въ предѣлахъ своего реализма; она самобытна: она содержаніемъ своимъ можетъ даже дать иностранцамъ очень ясное понятіе о русской дѣйствительности.

Всѣмъ этимъ она вполнѣ заслужила свою недавнюю міровую славу, и намъ остается только удивлятьея тому, какъ поздно спохватились и открыли эту литературную Америку западные критики и цѣнители.

Все это такъ; но тѣмъ не менѣе, радуясь душевно, что европейцы наконецъ-то прозрѣли, оцѣнили и поняли то, что мы давно знали и цѣнили (не спрося у нихъ хоть въ этомъ позволенія), я все-таки нахожу, что въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ наша школа просто несносна, даже и въ лицѣ высшихъ своихъ представителей.

Особенно несносна она со стороны того, что можно назвать въ однихъ случаяхъ прямо языкомъ, авъ другихъ общѣе: внѣшней манерой, или стилемъ.

Но это недовольство общимъ духомъ и общимъ стилемъ всей почти школы не можетъ и не должно препятствовать не только критической справедливости, но даже и нѣкоторымъ умственнымъ пристрастіямъ въ предѣлахъ этой не вполнѣ одобряемой школы. Можно (и даже иногда весьма полезно) по движенію естественной эстетической реакціи предпочитать этой русской школѣ истекающаго полустолѣтія (отъ 40-хъ до 90-хъ годовъ) безъ разбора все то, что только на нее не похоже: «Чайльдъ — Гарольда» и «Ундину» Жуковскаго, Житія святыхъ (по славянски) и философскіе романы Вольтера, эѳирные стихи Тютчева и бѣшеные революціонные ямбы Барбьё, В. Гюго и Гёте, Корнеля и Кальдерона, «Племянницу» Евг. Туръ и первыя повѣсти М. Вовчка, «Лукрецію Флоріани» Ж. Санда и «Сказанія» инока Парѳенія о св. мѣстахъ, Оды Горація въ переводѣ Фета и Manon Lescaut, трагедіи Софокла и дѣтскія эпическія пѣсни новыхъ грековъ. (И говоритъ она тогда, и сказываетъ громко: «Послушайте, деревья вы „такого-то села“, послушайте, вы сосны „вотъ такого“). Все равно — какое бы ни было во всѣхъ этихъ перечисленныхъ вещахъ основыое содержаніе; все равно — каково бы ни было направленіе мыслей и чувствъ, убѣжденій и пристрастій у того или другого изъ названныхъ авторовъ; все равно — какъ ни разнородна манера всѣхъ этихъ стилей и школъ, все-таки во всѣхъ нихъ содержится для человѣка, выросшаго на новѣйшей и преобладающей русской школѣ, нѣкоторая цѣлебная сила.

Все-таки, ни въ „Житіяхъ“, ни у Вольтера, ни въ „Чайльдъ-Гарольдѣ“, ни въ „Лукреціи Флоріани“, ни у Гёте, ни у Корнеля, ни даже у М. Вовчка и старца-Аксакова никто „не разрѣзываетъ безпрестанно котлеты, высоко поднимая локти“; никто не ищетъ все „тщеславіе и тщеславіе“, „безхарактерность и безхарактерность“. Нигдѣ во всемъ перечисленномъ не коробитъ взыскательнаго цѣнителя ни то, что „Маня зашагала въ раздумьи по комнатѣ“; ни „Тпрру!“ ---сказалъ кучеръ, съ видомъ знатока глядя на задъ широко разставляющей ноги лошади».., Ни что-нибудь въ родѣ: «Потугинъ потупился, потомъ, осклабясь, шагнулъ впередъ и молча отвѣтилъ ей кивкомъ головы!» На всемъ этомъ, — и русскомъ, и не русскомъ, и древнемъ, и новомъ, — одинаково можно отдохнуть послѣ столь долголѣтняго «шаганія», «фырканья», «сопѣнья», «всхлипыванья», «нервнаго наливанія водки», «брызганья слюною» въ гнѣвѣ (у Достоевскаго, напр., брызгаются слюной люди слишкомъ часто, — чаще, чѣмъ въ природѣ) и т. д.

Я по крайней мѣрѣ очень давно уже (съ 60-хъ годовъ) и много разъ въ жизни моей отдыхалъ на всемъ этомъ или русскомъ, но не нынѣшнемъ, или вовсе не русскомъ.

Если даже и допустить, что все это говоритъ во мнѣ лишь одинъ эстетическій капризъ, или пресыщенность литературной «гастрономіи» (я и на это, пожалуй, согласенъ), то тѣмъ не менѣе я черезъ эту причуду еще не лишенъ способности различать, — и въ предѣлахъ этой наскучившей мнѣ, какъ читателю и цѣнителю, русской школы, — автора отъ автора, твореніе отъ творенія, геніальность дѣйствительную отъ популярности и славы и т. д. Я думаю — нѣтъ? Думаю, что не лишенъ этой способности различать.

Не слишкомъ любя общій духъ и общій стиль нашей школы, я все-таки, какъ современникъ ея, на ней самъ выросшій, не могу же не испытывать на самомъ себѣ силы ея достоинствъ въ ея лучшихъ и глубочайшихъ произведеніяхъ.

И гр. Толстой не только не чуждъ общимъ порокамъ нашел преобладающей школы, но онъ даже заплатилъ крайне обильную дань этимъ порокамъ въ теченіе своей долгой литературной дѣятельности.

Въ иныхъ случаяхъ онъ былъ съ этой стороны еще хуже многихъ слабыхъ писателеи, шероховатѣе, несноснѣе ихъ въ мелочахъ. Тѣмъ болѣе былъ онъ въ этихъ случаяхъ тяжелъ, что требованія вкуса мы къ нему имѣли право предъявлять строгія.

Но онъ же со дня зачатія и со времени созданія «Войны и Мира» до того неизмѣримо (хотя и на той же почвѣ шероховатаго и ненужнаго) переросъ всѣхъ современниковъ своихъ во всѣхь другихъ хорошихъ отношеніяхъ, что на пути правдиваго и, такъ сказать, усовершенствованнаго реализма — ничего больше прибавить нельзя.

Его на этомъ поприщѣ превзойти невозможно, ибо всякая художественная школа имѣетъ, какъ и все въ природѣ, свои предѣлы и свою точку насыщенія, дальше которыхъ идти нельзя.

Это дотого вѣрно, что и самъ гр. Толстой послѣ «Анны Карениной» почувствовалъ потребность выйдти на другую дорогу — на путь своихъ народныхъ разсказовъ и на путь моральной проповѣди.

Онъ, вѣроятно, догадался, что лучше «Войны и Мира» и «Карениной» онъ ужъ въ прежнемъ родѣ, въ прежнемъ стилѣ ничего не напишетъ; а хуже писать онъ не хотѣлъ. Я здѣсь, конечно, не о томъ говорю, полезно или вредно это новое его направленіе; говорю лишь о томъ, что онъ прежній свой стиль оставилъ, — вѣроятно, по геніальному чутью.

И онъ этимъ почти полувѣковымъ общерусскимъ стилемъ пресытился, наконецъ! Слава Богу!

Къ тому же и въ позднѣйшей дѣятельности графа Толстого мы имѣемъ право различать: его моральную проповѣдь отъ его новыхъ мелкихъ разсказовъ; его несчастную попытку «исправить» христіанство и замѣнить потребности личной вѣры — обязанностями практической этики отъ его счастливой мысли измѣнить совершенно манеру повѣствованій своихъ.

Первое дѣло, — дѣло его проповѣди — стоитъ внѣ вопросовъ художественной критики, и когда рѣчь идетъ, какъ у меня преимущественно, о «стилѣ и вѣяніи», — то мы можемъ пока оставить эту проповѣдь совершенно въ сторонѣ.

Но дѣло такихъ разсказовъ, какъ «Свѣчка», «Три старца», «Чѣмъ люди живы» и т. д., — напротивъ того, прямо касается того вопроса о внѣшнихъ пріемахъ (имѣющихъ, впрочемъ, великое внутреннее значеніе), о которомъ я намѣренъ подробнѣе говорить въ слѣдующихъ главахъ. Я полагаю, что послѣдняя перемѣна въ «манерѣ» графа Толстого совершилась даже вовсе независимо отъ нравственнаго направленія этихъ мелкихъ разсказовъ и отъ спеціальнаго назначенія. Духъ содержанія ихъ и самые сюжеты могли бы быть и другіе. Напримѣръ: религіозное начало могло бы быть выражено въ нихъ гораздо сильнѣе, чѣмъ выражено оно теперь, при странномъ расположеніи автора къ чистой этикѣ. (Оговорюсь мимоходомъ: странно это расположеніе именно въ геніальномъ умѣ и въ наше время — послѣ цѣлаго вѣка неудачныхъ надеждъ на эту чистую мораль!). Или, напротивъ того, содержаніе этихъ повѣстей, образцовыхъ по языку и поэтическому «вѣянію», могло бы быть, при другомъ еще какомъ-либо настроеніи автора, вовсе безнравственнымъ, языческимъ, грѣшнымъ, сладострастнымъ… и т. д.

3дѣсь — не объ этомъ рѣчь, не о томъ, что разсказано, а лишь о томъ, какъ оно разсказано.

Изященъ въ простотѣ и глубинѣ своей сжатости «Каменный гость» Пушкина. И также изящна, проста и глубока его же ночная бесѣда Пимена съ Григоріемъ въ Чудовомъ монастырѣ. Но въ первомъ произведеніи блестящая безнравственностъ возведена сознательно въ идеалъ жизни. А вторая сцена дышитъ суровой и въ то же время благоухающей святостью.

Проста, изящна, чиста и избавлена отъ всякихъ «натуралистическихъ» вывертовъ — извѣстная и прекрасная маленькая повѣсть г. Лѣскова «Запечатлѣнный ангелъ». Она при этомъ не только вполнѣ нравственна, но и нѣсколько болѣе церковна, чѣмъ разсказы гр. Толстого.

И очень тоже изящны и безукоризненны по чистотѣ и простотѣ своей формы весьма многія произведенія прежней французской литературы, по содержанію и направленію ужъ ничуть не наставительныя (напримѣръ, хотя бы «Фредерикъ и Вернеретта» и другія повѣсти Альфреда де-Мюссе; онѣ очень чисты, просты по формѣ, но по содержанію соблазнительны).

Вотъ о чемъ я говорю.

Для меня, повторяю, тутъ важно не то, о чемъ теперь пишетъ графъ Толстой, а то, какъ онъ пишетъ.

Важно то, что самому геніальному изъ нашихъ реалистовъ, еще въ полной силѣ его дарованія, наскучили и опротивѣли многіе привычные пріемы той самой школы, которой онъ такъ долго былъ главнымъ представителемъ.

Это многозначителъный признакъ времени!

Движеніе это замѣтно не у одного графа Толстого, но у многихъ. Оно очень замѣтно и у младшихъ писателей нашихъ: у г. Гнѣдича, Орловскаго и т. д.

У этихъ младшихъ все меньше и меньше встрѣчаются тѣ несносные выверты, обороты и выходки, въ которыхъ такъ долго воспитывала всѣхъ насъ наша русская школа отъ 40-хъ до 80-хъ годовъ.

У Толстого это движеніе, эта особого рода реакція зародилась только гораздо раньше, чѣмъ у всѣхъ другихь (она давала себя предчувствовать уже въ ясно-полянскихъ мелкихъ разсказахъ и отрывкахъ); зародилась раньше и выразилась ярче, рѣзче и успѣшнѣе, чѣмъ у другихъ.

II.

Два главныя произведенія графа Толстого «Анну Каренину» и «Войну и Миръ» не только можно, но и должно другъ другу равнять. Сравнивая ихъ частноети и отдавая, при такомъ подробномъ разсмотрѣніи, преимущество то одному, то другому, необходимо признать, что сумма ихъ достоинствъ одинакова.

Въ «Войнѣ и Мирѣ» задача возвышеннѣе и выборъ благодарнѣе; но по этой-то самой причинѣ, что въ «Аннѣ Карениной» авторъ былъ больше предоставленъ самому себѣ и что ему здѣсь уже не помогало извнѣ данное историческое величіе событій, — а надо было, въ пестротѣ мелькающихъ явленій современнаго потока, избрать самому нѣчто и «прикрѣпить» это избранное «долговѣчной мыслью», — хочется этому автору «Карениной» отдать преимущество предъ творцомъ народной эпопеи.

Трагизма, потрясающихъ сценъ, разумѣется, въ «Войнѣ и Мирѣ» больше. И, сверхъ того, самый родъ трагизма лучше. Въ эпопеѣ люди сражаются за отчизну (съ обѣихъ даже сторонъ, ибо французы вели наступателъныя войны для преобладанія Франціи, для выгодъ своей отчизны). Въ современномъ романѣ — война «охотниковъ» русскихъ за Сербію является только въ дали и безусловио осуждается авторомъ. Есть два самоубійства (неудачное и удачное), и есть мысли о самоубійствѣ у Левина; это несравненно мрачнѣе и даже пошлѣе; но въ этомъ уже виновенъ не графъ Толстой, а современная жизнь. Это такъ же дано извнѣ, какъ даны были ему извнѣ для «Войны и Мира» пожаръ Москвы и Бородинскій бой. Трудно и написать большой, правдивый и занимательный романъ изъ нынѣшней русской дѣйствительности, чтобы не было въ немъ хотя бы помысловъ о самоубійствѣ, до того оно въ жизни стало, къ несчастію, обычно.

Во всякомъ случаѣ ужъ и то великая заслуга «Войны и Мира», что тамъ трагизмъ — трезвый, здоровый, не уродливый, какъ у столъкихъ другихъ писателей нашихъ. Это не то, что у Достоевскаго — трагизмъ какихъ-то ночлежныхъ домовъ, домовъ терпимости и почти что Преображенской больницы. Трагизмъ «Войны и Мира» полезенъ: онъ располагаетъ къ военному героизму за родину; трагизмъ Достоевскаго можетъ, пожалуй, только разохотить какихъ-нибудь психопатовъ, живущихъ по плохимъ меблированнымъ комнатамъ.

И даже въ «Аннѣ Карениной» оба самоубійства, и Вронскаго и Анны, тонутъ въ такомъ обиліи здоровья, силы, тѣлесной красоты, блеска, мира и веселья, что они не могутъ счишкомъ глубоко оскорбить сердце и вкусъ нормальнаго читателя.

Въ обоихъ романахъ неимовѣрная тонкость ума Толстого не смогла убить его здороваго чувства или, скажемъ, «чутъя»…

Историческая или, точнѣе сказать, прямо политическая заслуга автора въ «Войнѣ и Мирѣ» огромная. Многіе ли у насъ думали о 12-мъ годѣ, когда онъ такъ великолѣпно и неизгладимо напомнилъ о немъ? Весьма немногіе! И несмотря на то, что графъ довольно «тенденціозно» и тео-филантропически порицаетъ войну то самъ, то устами добраго, но вѣчно-растеряннаго Пьера, онъ все-таки до того правдивый художникъ, что читателю очень легко ни его самаго, ни Пьера не послушаться и продолжать взирать на войну, какъ на одно изъ высшихъ, идеальныхъ проявленій жизни на землѣ, несмотря на всѣ частныя бѣдствія, ею причиняемыя. (Бѣдствія постоянно, — замѣтимъ кстати, — сопряженныя для многихъ и сь такими особыми радостями, которыхъ миръ не даетъ!).

А это въ нашъ вѣкъ еще далеко не излѣченнаго помѣшательства на «всеобщемъ утилитарномъ благоденствіи» — великая политическая заслуга!

Почему я предпочелъ выше слово «политическая» слову «историческая» заслуга, сейчасъ скажу. Подъ выраженіемъ «историческая» заслуга писателя подразумѣвается скорѣй заслуга точности, вѣрности изображенія, чѣмъ заслуга сильнаго и полезнаго вліянія… Вотъ почему. — Насколько вѣрно изображеніе эпохи въ «Войнѣ и Мирѣ» — рѣшитъ еще не легко; но легко признать, что это изображеніе оставляетъ въ душѣ читателя глубокій патріотическій слѣдъ. При нашей же наклонности все что-то подозрѣвать у самихъ себя, во всемъ у себя видѣть худое и слабое прежде хорошаго и сильнаго — самые внѣшніе пріемы гр. Толстого, то до натяжки тонкіе и придирчивые, то до грубости — я не скажу даже реальные, а реалистическіе или натуралистическіе — очень полезны. Будь написано немножко поидеальнѣе, попроще, пообщѣе — пожалуй и не повѣрили бы. А когда видитъ русскій читатель, что графъ Толстой еще много повнимательнѣе и попридирчивѣе его, когда видитъ онъ, этотъ питомецъ «гоголевскаго» и «полу-гоголевскаго періода», — что у Льва Николаевича тотъ герой (настоящій герой) «засопѣлъ», тотъ «захлипалъ», тотъ «завизжалъ»; одинъ герой — оробѣлъ, другой — съинтриговалъ, третій — прямо подлецъ, однако — за родину гибнетъ (напр., молодой Курагинъ); когда замѣчаетъ этотъ вѣчно колеблющійся русскій чтецъ, что гр. Толстой почти надъ всѣми дѣйствующими лицами своими немножко и подсмѣивается (кажется надъ всѣми, за исключеніемъ: Государя Александра Павловича, Андрея Болконскаго и злого Долохова — почему-то…), тогда и онъ, читатель, располагается уже и всему хорошему, высокому, идеальному больше вѣритъ.

Русскому читателю нашего времени (особенно средняго положенія въ обществѣ) мало того реализма, который говоритъ: тотъ слабъ, а тотъ коваренъ; одинъ жестокъ, другой смѣшонъ, безтактенъ, жалокъ и т. д. Это еще, положимъ, реализмъ, умѣренный и правдивый; мы всѣ немощны и грѣшны; но этого, я говорю, намъ мало… Намъ необходимо, чтобы кто-нибудь засопѣлъ носомъ и т. д. Нѣтъ нужды, что читатель самъ вовсе не такъ ужъ часто въ жизни замѣчаетъ, что люди сопятъ, плюются въ гнѣвѣ и т. д. Но его «корифеи» ужъ такъ воспитали, что при бородавкѣ онъ больше повѣритъ благородству, при сопѣніи больше будетъ сочувствовать любви и т. д., а если еще при этомъ кто-нибудь «нервнымъ движеніемъ налилъ себѣ рюмку водки», а потомъ не улыбнулся, а «осклабился», то довѣріе будетъ полное!..

Въ моихъ глазахъ, — готовъ каяться, — все это огромный недостатокъ, общій больше или меньше всѣмъ русскимъ повѣстямъ и романамъ, начиная отъ «Мертвыхъ душъ» (тутъ оно еще на мѣстѣ) и почти до «Чѣмъ люди живы» гр. Толстого (здѣсь, слава Богу, уже ничего этого нѣтъ!..) Развѣ одни женскіе таланты — Евгенія Туръ, М. Вовчокъ, Кохановская — избавились отъ этого… И я помню, до чего я еще въ 60 году вздохнулъ свободнѣе, когда услыхалъ милую, музыкальную, благоухающую (хотя и либерально-тенденціозную) рѣчь М. Вовчка. — О томъ же, да не такъ!

«Таковъ, Фелица, я развратенъ» въ эстетикѣ, но не могу, подобно Державину, сказать далъше: — «но на меня весь свѣтъ похожъ»… Напротивъ! Кто виноватъ, я или лучшіе наши писатели и публика, не знаю! Пусть буду я виноватъ въ моихъ «дамскихъ» съ этой стороны вкусахъ, но я не отказывался отъ нихъ въ теченіе 30-ти лѣтъ[1]), — не откажусь, конечно, и теперь.

Но и графъ Толстой все-таки правъ, я это понимаю. Онъ правъ двояко: онъ правъ потому, что чувствовалъ долго непобѣдимую потребность такъ, а не иначе наблюдать, такъ, а не иначе выражаться; онъ не могъ перейти къ простому и чистому стилю послѣднихъ народныхъ разсказовъ, не насытившись предварительно всѣми этими шишками и колючками натуральной школы, не превзойдя далеко другихъ (напримѣръ, Тургенева) даже и на этой почвѣ грубоватой преизбыточности. Не отслуживши до пресыщенія одному стилю, трудно, а быть можетъ и невозможно, художнику вступитъ на новый путь.

Во-вторыхъ, графъ Толстой правъ еще и потому, повторяю, что сознательно или безсознательно, но сослужилъ читателямъ патріотическую службу всѣми этими мелкими внѣшними приниженіями жизни; они это любятъ и черезъ это больше вѣрятъ и высокому и сильнѣе поражаются тѣмъ, что у него изящно.

III.

Когда Тургеневъ (по свидѣтельству г. П. Боборыкина) говорилъ такъ основательно и благородно, что его талантъ нельзя равнять съ дарованіемъ Толстого и что «Левушка Толстой — это слонъ!» то мнѣ все кажется — онъ думалъ въ эту минуту особенно о «Войнѣ и Мирѣ». Именно — слонъ! Или, если хотите, еще чудовищнѣе, — это ископаемый сиватеріумъ во плоти, — сиватеріумъ, котораго огромные черепа хранятся въ Индіи, храмахъ бога Сивы. И хоботъ, и громадность, и клыки, и сверхъ клыковъ еще рога, словно вопреки всѣмъ зоологическимъ приличіямъ.

Или еще можно уподобить «Войну и Миръ» индійскому же идолу: — три головы, или четыре лица, и шесть рукъ! И размѣры огромные, и драгоцѣнный матеріалъ, и глаза изъ рубиновъ и брилліантовъ, не только подо лбомъ, но и на лбу!! И выдержка общаго плана и до тяжеловѣсности даже неизсякаемыя подробности; четыре героини и почти равноправныхъ (въ глазахъ автора и читателя), три героя (Безухій, Болконскій, Ростовъ, Наташа, Марія, Соня и Елена). Психическій анализъ въ большей части случаевъ поразительный именно тѣмъ, что ему подвергаются самые разнообразные люди: Наполеонъ, больной подъ Бородинымъ, и крестьянская дѣвочка въ Филяхъ на совѣтѣ; Наташа и Кутузовъ; Пьеръ и князь Андрей; княжна Марія и скромный капитанъ Тушинъ; Николинька Болконскій и оба брата Ростовы… Замѣтимъ тутъ, кстати, что и между двумя братьями этими — Николаемъ и Петей, — замѣтна большая разница при первой ихъ встрѣчѣ съ боевою опасностью: Николай, оказавшійся позднѣе офицеромъ храбрымъ и надежнымъ, робѣетъ и пугается въ первомъ сраженіи; шестнадцатилѣтній Петя ничуть. Я замѣтилъ эту разницу при первомъ чтеніи и спрашивалъ себя: потому ли это только, что автору не хотѣлось повторяться или есть на это въ самыхъ дѣйствующихъ лицахъ физіологическая причина? И я нашелъ, что есть. У Пети воображенія, энтузіазма больше; Николай тупѣе и и много положительнѣе; если молодой человѣкъ не совсѣмъ трусъ по природѣ, то сильное воображеніе, воински настроенное, до того можетъ овладѣть имъ, что о собственной опасности ему и не думается, геройская фантазія заглушаетъ природное чувство страха: — у Николая воображеніе было слабо и пе могло замѣнить привычки; ему необходимо было «обстрѣляться». Такихъ замѣчаній можно сдѣлать множество.

Кто у насъ такъ хорошо, такъ возбудительно и такъ страшно, такъ гомеричееки и въ то же время такъ современно описывалъ мелкія и кровавыя битвы? Гоголь — въ Тарасѣ Бульбѣ? Да, но это только гомерически, а не современно; душою этихъ далекихъ и грубыхъ людей мы жить не можемъ, какъ живемъ душою штатскаго Пьера, Андрея, энергическаго идеалиста, и обыкновеннаго, но хорошаго русскаго офицера — Николая Ростова.

И кто, съ другой стороны, въ наше время такъ красиво, такъ тонко и какъ бы благоуханно изображалъ свѣтскія сцены? Напр., этотъ балъ въ присутствіи Государя, гдѣ съизнова помолодѣвшій вдовецъ Болконскій въ бѣломъ мундирѣ танцуетъ съ обезумѣвшей отъ успѣха Наташей и гдѣ, «черезъ каждые три такта вальса на поворотѣ, какъ бы вспыхиваетъ развѣваясь бархатное платье» Елены Безуховой?

У кого мы это еще найдемъ? — Только у Маркевича въ «Четверти вѣка» и «Переломѣ». Но вѣдь и тутъ первый путь былъ проложенъ Толстымъ (безъ отрицательнаго оттѣнка).

И въ изображеніи этого бала въ Петербургѣ, и позднѣе — въ описаніи московскаго бала въ «Карениной» (того бала, гдѣ Анна неожиданно отбиваетъ Вронскаго у Китти), и въ картинѣ скачекъ придворныхъ (во второмъ же романѣ) мы увидимъ только поэзію правды и не отыщемъ ни тѣни отрицанія, насмѣшки, недоброжелательства, какъ увидимъ всегда эту тѣнь у Тургенева, когда онъ переступаетъ порогъ настоящей гостиной; въ большую же бальную залу онъ никогда и не дерзалъ вступать съ полной свободой и безпристрастіемъ, подобно Толстому и Маркевичу. Или, какъ третій примѣръ необычайной широты и богатства содержанія въ «Войнѣ и Мирѣ», возьмемъ еще отношеніе автора къ религіозному чувству. Настоящихъ, набожныхъ православныхъ людей изъ высшаго круга изъ числа главныхъ лицъ романа, строго говоря, только трое: старый Кутузовъ, Николай Ростовъ по временамъ и княжна Марія постоянно. Я оставлю пока и Николая Ростова и Свѣтлѣйшаго въ сторонѣ, а сравню только по этому поводу княжну Марію съ Лизой Калитиной изъ «Дворянскаго Гнѣзда». Лиза — это, конечно, самая прелестная и благородная изъ героинь Тургенева; ея чистый, святой образъ останется вѣчнымъ украшеніемъ нашей словесности; но все-таки и по этому поводу приходится опять отдать Толстому преимущество въ дѣлѣ творчества, а Тургеневу еще разъ воздать нравственную честь за безпристрастіе его оцѣнки: «Толстой — это слонъ». (Извѣстно, что слонъ можетъ хоботомъ своимъ и большое бревно поднять легко и бросить въ сторону и бабочку снять бережно съ цвѣтка).

Про Лизу Калитину мы знаемъ, что она вѣровала и боялась Бога; она говорила Лаврецкому: «Мы всѣ умремъ…» Мы знаемъ разсказы ея няни о мученикахъ, на крови которыхъ расцвѣтали цвѣты; мы съ умиленіемъ помнимъ восклицаніе маленькой Лизы: «Желтый фіоль?» по поводу этой священной крови и этихъ чудныхъ цвѣтовъ! Мы чувствуемъ именно то, что чувствовалъ благородный Лаврецкій, когда она, уже монахиней, прошла, опустивъ голову, мимо него съ одного клироса на другой… Мы благодарны Тургеневу за то, что онъ ничего не сталъ въ этомъ случаѣ анализировать, а сказалъ только, что есть въ жизнц положенія, о которыхъ нейдетъ распространяться; на нихъ можно «толъко указатъ и пройти мимо!..» Я не забылъ этихъ словъ, и теперь безъ книги пишу ихъ на память, а когда подумаю о нихъ, мнѣ и теперь — черезъ 28 лѣтъ — плакать хочется… Но… (опять — это «но», все въ пользу Толстого… Что дѣлать!) Но мы видимъ въ Лизѣ все только извнѣ, мы видимъ ее такъ, какъ видѣлъ Лаврецкій, ибо Тургеневъ анализируетъ душу почти всегда только у одного главнаго своего героя, у того, который ближе всѣхъ къ нему самому по душевному строю; а для анализа Толстого нѣтъ преградъ ни въ темпераментѣ человѣка, ни въ возрастѣ, ни въ половыхъ различіяхъ, ни даже въ зоологическихъ, ибо на мгновеніе онъ и на то указываетъ, что почувствовалъ быкъ, что подумала собака, что сообразила лошадь. Можно развѣ замѣтить одно, что національное начало больше, чѣмъ все остальное, можетъ ему сопротивляться, ибо французовъ въ «Войнѣ и Мирѣ» онъ анализируетъ гораздо слабѣе, чѣмъ своихъ. У Наполеона, напр., ничего человѣческаго уже не видно, а только — гордость, жестокость и тщеславіе. Такъ ли это?

Лизу Калитину мы видимъ очами Лаврецкаго; религіозность княжны Маріи мы сами знаемъ ближе, потому что вмѣстѣ съ авторомъ не разъ проникаемъ въ самыя нѣдра души ея, видимъ не только чистоту ея православныхъ принциповъ, но иногда присутствуемъ и при внутренней борьбѣ ея чувствъ и помысловъ. Пріѣзжаетъ въ Лысыя Горы молодой Курагинъ свататься за нее; невѣстка княгиня Лиза и компаньонка m-lle Бурьенъ одѣваютъ ее получше, но имъ не удается сдѣлатъ княжну красивѣе; напротивъ того, она стала еще хуже.

«Княжна Марія осталась одна. Она не исполнила желанія Лизы и не только не перемѣнила прически, но и не взглянула на себя въ зеркало. Она, безсильно опустивъ глаза и руки, молча сидѣла и думала. Ей представлялся мужъ, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно привлекательное существо, переносящее ее вдругъ въ свой, совершенно другой міръ»… Ее позвали къ чаю.

«Она очнулась и ужаснулась тому, о чемъ она думала. И прежде чѣмъ идти внизъ, она встала, вошла въ образную и, устремивъ глаза на освѣщенный лампадой черный ликъ большого образа Спасителя, простояла предъ нимъ нѣсколько минутъ со сложенными руками. Въ душѣ княжны Маріи было мучительное сомнѣніе. Возможна ли для нея радость любви, земной любви къ мужчинѣ? Въ помышленіяхъ о бракѣ княжнѣ Маріи мечталось и семейное счастье, и дѣти, но главною, сильнѣйшею и затаенною ея мечтою была любовь земная. Чувство было тѣмъ сильнѣе, чѣмъ болѣе она старалась скрывать его отъ другихъ и даже отъ самой себя. „Боже мой, говорила она, какъ мнѣ подавить въ сердцѣ своемъ эти мысли дьявола? Какъ мнѣ отказаться такъ навсегда отъ злыхъ помысловъ, чтобы спокойно исполнятъ волю Твою?“ И едва она сдѣлала этотъ вопросъ, какъ Богъ уже отвѣчалъ ей въ ея собственномъ сердце… „Не желай ничего для себя, не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должны быть неизвѣстны тебѣ; но живи такъ, чтобы быть готовою ко всему. Если Богу угодно будетъ испытать тебя въ обязанностяхъ брака, будь готова исполнить его волю“. Съ этою успокоительною мыслью (но все-таки съ надеждой на исполненіе своей запретной земной мечты) княжна Марія вздохнувъ перекрестилась и сошла внизъ, не думая ни о своемъ платьѣ, ни о томъ, какъ она войдетъ и что скажетъ. Что могло все это значить съ предопредѣленіемъ Бога, безъ воли котораго не падаетъ ни одинъ волосъ съ головы человѣческой.»

Графъ Толстой умѣетъ съ равнымъ успѣхомъ изображать не только разные роды страстныхъ чувствъ, но и работу мысли при различныхъ вѣрованіяхъ. Вспомнимъ только, для сравненія съ этимъ ходомъ настоящихъ православныхъ мыслей княжны, тѣ поэтическія и туманныя мечты какого-то филантропическаго пантеизма, въ которыхъ умиралъ ея даровитый и несчастный братъ.

Да и это ли толькоі Какіе контрасты: пожаръ Москвы и дѣтскія игры, дѣтскія милыя выдумки въ доброй семьѣ Ростовыхъ; эти столь различныя и одинаково интересующія насъ пары; морозы въ полѣ и балы во дворцахь, императоры и мужики въ лаптяхъ, деревенскія охоты, военныя попойки, солдатская болтовня!.. Цѣломудріе и чувственность, съ одинаковой правдой выраженныя. Этотъ толстый и дряхлый воинъ Кутузовъ, который то молится, то хитритъ, то плачетъ, то наканунѣ Бородина читаетъ себѣ спокойно французскій романъ и шутитъ съ попадьей! И, почти ничего не дѣлая, всего достигаетъ!.. Это изумительно!

И еще — одна оригинальная манера автора: пріостановивъ иногда надолго и ходъ дѣйствія и работу своей внѣшней наблюдательности, раскрывать внезапно предъ читателемъ какъ-бы настежь двери души человѣческой и, приставивъ къ глазамъ его (иной разъ чутъ не насильно) какой-то свой собетвенный психическій микроскопъ, погрузить его (читателя этого) въ міръ фантазіи то наяву, то въ полуснѣ, то во снѣ, то въ разгарѣ сраженія, то на одрѣ медленной и кротко-примиряющей смерти.

Даже сама эта философія фатализма, цѣлыми крупными кусками, вопреки всѣмъ принятымъ обычаямъ, вставленная въ разсказъ; и, наконецъ, — эта явная филантропическая тенденція, все сильнѣе и сильнѣе обозначающая нить свою по мѣрѣ приближенія къ концу странной, ни на что другое не похожей, но великой эпопеи!..

Можно не сочувствовать этой тенденціи; необходимо даже умѣть строго отличать ее отъ настоящаго христіанства, но нельзя не дивиться самобытности и смѣлости автора, не побоявшагося обычныхъ упрековъ въ неумѣстномъ резонёрствѣ!

IV.

Нѣсколько раньше я говорилъ о выборѣ эпохи, и сказалъ, что одно другого стоитъ — изобразить такъ прекрасно 12-ый годъ, годину всенароднаго тріумфа, или жизнь современнаго намъ высшаго круга съ безпримѣрнымъ безпристрастіемъ, тонкостію и глубиною. Теперь я хочу поговорить не о выборѣ эпохи, а о томъ, насколько общее «вѣяніе» двухъ этихъ изображеній вѣрно и соотвѣтственно духу самихъ эпохъ.

Чутье этого «духа» и этого «вѣянія» — одно изъ самыхъ невыразимыхъ словами, но вмѣстѣ съ тѣмъ одно изъ самыхъ сильныхъ нашихъ чувствъ. Факты, главныя событія могуть быть переданы вполнѣ вѣрно и точно; люди этой эпохи и этой мѣстности будутъ въ книгѣ поступать въ болышинствѣ случаевъ именно такъ, какъ поступали они въ жизни, но воздухъ, такъ сказать, общій будетъ у одного писателя вполнѣ вѣрный времени и мѣсту, а у другого — невѣрный или менѣе вѣрный; эту разницу можно найти иногда и у одного и того же автора въ двухъ разныхъ его произведеніяхъ.

Разница эта происходитъ иногда оттого, напримѣръ, какимъ языкомъ разсказываются событія, приключенія дѣйствующихъ лицъ, оттого, какими выраженіями передаются чувства героевъ и т. д. Мнѣ даже иногда кажется, что именно отъ этого, повидимому только внѣшняго пріема и зависитъ весь тотъ неуловимый, но поражающій «колоритъ» или «запахъ» времени, мѣста и среды, о которыхъ я говорю, та общая всему произведенію психическая музыка, на которую я указываю. Для полной иллюзіи, для полнаго удовлетворенія мнѣ недостаточно того, что мнѣ разсказано, для меня важно и то, какъ оно разсказано и даже кѣмъ, — самимъ ли авторомъ, напр., или человѣкомъ того времени, той мѣстности, той націи и вѣры, того сословія, которыя авторомъ изображаются. Въ послѣднемъ случаѣ, при удачномъ пріемѣ, иллюзію сохранить гораздо легче, чѣмъ въ первомъ, когда авторъ отъ себя разсказываетъ не о своей средѣ. Впрочемъ, инымъ писателямъ до того удается овладѣть духомъ чуждой среды, что и разсказъ — прямо отъ своего имени — остается вѣренъ этому духу, — вѣренъ не только по содержанію, по сюжету, не только по главному направленію мысли, но и по стилю, по языку, и вообще по тѣмъ внѣшнимъ пріемамъ, которые вполнѣ соотвѣтствуютъ внутреннему психическому строю изображаемаго.

О Пугачевскомъ бунтѣ намъ разсказывали двое: Пушкинъ отъ лица Грпнева, человѣка того времени, и графъ Саліасъ самъ отъ себя. Очень можетъ быть, что у графа Саліаса было въ рукахъ гораздо больше источниковъ и документовъ, чѣмъ у Пушкина (я этого не знаю, но могу допустить); быть можетъ, онъ слышалъ и разсказовъ больше, чѣмъ Пушкинъ. Воображеніе графа Саліаса, напрактикованное цѣлымъ тридцатилѣтіемъ наблюдательности мелочной, ненасытной, тяжеловѣсной въ своихъ тонкостяхъ (ибо таково оно у всѣхъ главныхъ и лучшихъ предшественниковъ его), — воображеніе это не въ силахъ было удовлетвориться тѣмъ высокимъ и чистымъ, «акварельнымъ» пріемомъ, на которомъ остаиовился трезвый геній Пушкина, и авторъ «Пугачевцевъ» сообщилъ намъ великое множество подробностей, бытъ можетъ (не знаю), и вѣрныхъ, быть можетъ, только очень наглядныхъ и распреяркихъ, какъ о бытѣ барства въ XVIII вѣкѣ, такъ и о тѣхъ звѣрскихъ свирѣпостяхъ, которымъ можетъ предаваться нашъ русскій «народъ-богоносецъ», когда надъ нимъ не поднятъ государственный бичъ! Все это очень наглядно, очень подробно, все правдоподобно, а можетъ быть даже очень вѣрно и точно. Послѣдняго, какъ сказано, я не знаю.

Помнится мнѣ, напр., что-то въ родѣ этого: Пугачевъ съ товарищемъ, рѣшившись поднять бунтъ, въ дикой радости скачутъ во весь опоръ по степи и кричатъ: «Держисъ, Москва! Вдарю подъ жилки!» (кажется — въ такомъ родѣ, книги у меня теперь нѣтъ). Оно можетъ быть и такъ: не ударю, а «вдарю!». Но вотъ въ чемъ бѣда, — отъ этого ужъ до смерти надоѣвшаго намъ за столько лѣтъ звуко-подражанія и передразниванія все-таки меньше вѣетъ XVIII вѣкомъ, чѣмъ отъ чистаго, простого и краткаго старо-дворянскаго разсказа о «Капитанской дочкѣ!» Читая Пушкина, искренно вѣришь, что это писалъ Гриневъ, который самъ все это видѣлъ; читая гр. Саліаса, такъ и хочется закрыть книгу и сказать себѣ: «Знаю я все это! „Ваше скоро-діе!“ — „Тп-рру“ (на лошадь)… и т. д. Давно, давно знакомыя, нѣсколько корявыя мелочи Тургенева (въ первыхъ вещахъ особенно) и столькихъ, столькихъ другихъ, не исключая, къ сожалѣнію, даже и самого Толстого!! („Васясо!“ то-есть, ваше сіятельство», — смотри: «Утро молодого помѣщика»; или «ожигъ, — жигъ-жигь!»… это точатъ саблю, — «Война и Миръ»).