Макар Иванович (Станюкович) — ДО

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.

Типо-литографія Г. И. Простакова, Петровая, д. № 17, Савостьяновой.

1897.

Макаръ Ивановичъ.

I.

Перешли Дунай?..

Вотъ единственный вопросъ, который не сходилъ съ устъ нетерпѣливаго обывателя добраго города Петербурга, едва прошла недѣля, другая, съ тѣхъ поръ какъ — выражаясь языкомъ передовыхъ статей — «роковое слово было произнесено»:

— Господа, не торопитесь! Ахъ, не торопитесь, пожалуйста, господа! Такъ скоро никакъ невозможно даже и на войнѣ. «Постепенное, но неуклонное шествіе впередъ» даетъ одинаково хорошіе результаты какъ въ мирное, такъ и въ военное время. Не торопитесь… Дайте срокъ. Не только перейдемъ Дунай и перешагнемъ Балканы, но и вторично послѣ Святослава прибьемъ щитъ къ вратамъ Царьграда (нынче «Константинополь» слѣдуетъ упразднить, а называть его Царьградомъ) на зло гордому Альбіону и коварной Австріи.

Такъ, или почти такъ, только нѣсколько длиннѣе и болѣе крупнымъ шрифтомъ, усовѣщевали, съ любезностью цивилизованнаго городового, нетерпѣливую публику наши «руководители» ежедневной печати, наскоро повторяя въ то же время географію Балканскаго полуострова и малой Азіи и снаряжая на всѣ театры войны самыхъ опытныхъ, самыхъ испытанныхъ, самыхъ спеціальныхъ корреспондентовъ.

Но публика все-таки торопилась, какъ можно скорѣе прочитать нѣчто вродѣ памятнаго суворовскаго бюллетеня Екатеринѣ II:

Слава Богу, слава вамъ

Туртукай взятъ и я тамъ!

и стала усиленно покупать карты театровъ военныхъ дѣйствій, при чемъ не пренебрегала и повтореніемъ географіи при помощи сыновей-гимназистовъ. Отцы и матери стали разспрашивать дѣтей о Румыніи, прочли кратко-изложенные курсы тактики, обороны крѣпостей и переправъ черезъ большія рѣки, которые стали печатать у себя газеты, «наиболѣе удовлетворяющія потребностямъ публики». Въ самомъ дѣлѣ, нельзя такъ торопиться! Русскій солдатъ хоть и ходитъ довольно таки ходко, особливо если подрядчикъ поставитъ доброкачественную подметку, тѣмъ не менѣе, и при самой доброкачественной подметкѣ, дойти до Дуная вовсе не то, что съѣздить въ Павловскъ.

— А румынскія желѣзныя дороги! — все-таки не усовѣщевались болѣе нетерпѣливые. — Развѣ и тамъ ихъ строилъ Поляковъ!?

— Поляковъ не Поляковъ, а, кажется, такой же гусь — Струсбергъ, но не въ томъ дѣло. Вѣдь Румынія тоже «дистанція огромнаго размѣра», а войска надо перевести не мало.

— Ну, повременимъ!

Одно время съ театра войны не было нѣсколько дней извѣстій и одновременно съ этимъ въ городѣ стали ходить самые разнообразные слухи. Разсказывали какія-то баснословныя исторіи. Само собою разумѣется, слухи тотчасъ же прекратились, какъ только была получена телеграмма о безостановочномъ и безпрепятственномъ движеніи нашихъ войскъ къ тому самому Дунаю, который до войны многимъ былъ развѣ знакомъ по вальсу Страуса. Однако, нѣкоторые органы возмутились и вознегодовали, что публика смѣла повторять такіе «нелѣпые» слухи. «Какъ, молъ, вамъ не стыдно. Кажется, взрослые люди и вдругъ, встрѣчаясь другъ съ другомъ у Пассажа, передаете одинъ другому чертъ знаетъ какой вздоръ!»

Я не знаю, устыдилась ли публика, или нѣтъ, передъ такой головомойкой или стерпѣла, какъ терпитъ многое; знаю только, что она съ успѣхомъ могла бы отвѣтить своимъ «руководителямъ» слѣдующей рѣчью въ формѣ эпистолы:

«Милый и откровенный человѣкъ!

Напрасно ты бранишь меня, добрую публику, неоставляющую тебя своей милостью относительно розничной продажи. На то я и публика да еще „всероссійская“ публика, чтобы повторять услышанные отъ „вѣрнаго человѣка“ слухи да еще и самые нелѣпые. Хоть я, какъ утверждаешь ты, откровенный человѣкъ, нынѣ и дозрѣла до того даже, что червонныхъ валетовъ сужу при открытыхъ дверяхъ, маленькихъ воришекъ посылаю, по справедливости, куда слѣдуетъ, да и большимъ, которые поотважнѣе и попадаются, спуску не даю; хотя я, въ случаѣ растраты или, вѣрнѣе, „помощи самому себѣ“, обращаюсь къ самому опытному присяжному прелюбодѣю, который бы умѣлъ во время евангеліе развернуть и во время изъ „Madame l’Archiduc“ передъ присяжными спѣть; розничную продажу повременныхъ изданій поощряю и, слава Богу, знаю, что такое текущій счетъ, дебетъ и вредитъ, тѣмъ не менѣе — ужъ не обезсудьте! — все таки очень хорошо помню то доброе старое время, когда иногда самые „нелѣпые“ слухи опережали самыя „достовѣрныя извѣстія“ и оказывались болѣе близкими къ тому отвлеченному понятію, которое принято называть истиной. Чѣмъ же виновата я, что хотя съ того времени, когда я, еще ребенкомъ, съ чувствомъ декламировала „Воеводу Пальмерстона“ и когда одинъ казакъ отдувался, бывало, къ общей радости, за всѣхъ, — и прошло двадцать четыре года, тѣмъ не менѣе, несмотря на комплименты, которые ты и подобные тебѣ начали расточать мнѣ, доброй публикѣ, я все-таки сохранила увѣренность въ необходимости соблюденія „тайнъ“ не только во всѣхъ вѣдомствахъ, гдѣ существуютъ тайные совѣтники, но даже и въ такихъ учрежденіяхъ и банкахъ, гдѣ тайныхъ совѣтниковъ нѣтъ, а есть развѣ тайные грабители. Суди самъ, милый человѣкъ. Стиховъ по случаю переправы черезъ Дунай ты въ воскресномъ нумерѣ не напечаталъ, телеграммы отъ достовѣрнаго корреспондента съ театра войны не далъ, а на самомъ на этомъ театрѣ у меня есть отцы, сыновья и братья, о которыхъ я, публика, жажду имѣть вѣсточку. А вѣсточки нѣтъ. Извѣстно, я, публика, да еще русская, привыкла къ сомнѣнію. Вся моя исторія — древняя, средняя, а пожалуй, и новая, несмотря на увѣреніе профессора Соловьева, — какъ бы настойчиво держитъ меня въ томъ двусмысленномъ положеніи, когда человѣкъ не знаетъ, пожурятъ ли его или, наоборотъ, дадутъ Станислава 3-й степени или, по крайности, орденъ Іакова, а не то концессію на постройку повсемѣстно домовъ для умалишенныхъ. И вотъ я, съ такой исторической мнительностью, публика, и выхожу на улицу прогуляться. Подхожу къ Знаменью и слышу, что говорятъ, будто „Дунай загорѣлся“. „Вздоръ!“ думаю и продолжаю итти себѣ дальше. Однако, червь сомнѣнія — самый историческій червякъ, который древнѣе Юрьева дня, — все-таки гложетъ мою душу. „А все-таки, думаю я, — надо у Пассажа узнать; вѣрно, что-нибудь да есть“. А у Пассажа ужъ не только „Дунай загорѣлся“, но уже въ пламени погибла и пѣхота, и артиллерія, и кавалерія съ обозомъ и принадлежностями… На Сѣнной и того еще больше. Одинъ совралъ, другой подхватилъ, а всѣ повторили. Кажется, ясно. Но „исторія“ затемняетъ эту ясность и я, признаться, хоть и чувствую, что Дунай загорѣться никакъ не можетъ, все-таки повторяю: „загорѣлся, да и шабашъ“ до тѣхъ поръ, пока не пришло извѣстіе, что ничего подобнаго и быть не могло. И я, добродушная публика, какъ скоро повѣрила, такъ же скоро и разувѣрилась, прочитавъ телеграмму, и даже хлопнула себя по лбу. „Телятина, молъ, какъ это я безъ оффиціальнаго извѣщенія не сообразила?“ Но вѣдь противъ исторіи и ты даже, милый руководитель, не пойдешь, а я все-таки три дня испытывала непріятныя минуты. А ты бы, руководитель, вмѣсто того, чтобы сердиться на меня, телеграфировалъ бы своимъ самымъ спеціальнымъ корреспондентамъ, чтобы они откровенно сообщили тебѣ самыя вѣрныя свѣдѣнія. Натурально, отказу ни тебѣ, ни имъ не было бы. Они бы пришли, куда слѣдуетъ, и рапортовали бы: „такъ, молъ, и такъ. Публика безпокоится, хочетъ имѣть свѣдѣнія, позвольте получить“. — „Сдѣлайте одолженіе, получите“. Ты бы, откровенный человѣкъ, все это напечаталъ, а я бы „нелѣпыхъ“ слуховъ не повторяла. Тебѣ была бы честь, а мнѣ спокойствіе. Вотъ что, милый человѣкъ. Надѣюсь, что за мою откровенность ты не будешь сердиться на меня. А за тѣмъ — до свиданія».

Въ послѣдніе дни слухи о переходѣ Дуная повторялись усердно не только газетными разносчиками (съ благою цѣлью получить гривенникъ), но и телеграммами агентовъ гг. Краевскаго и Трубникова. Они не только «перешли Дунай», но даже чуть ли не втеченіи двухъ дней слышали «усиленную канонаду» на Дунаѣ. Тѣмъ не менѣе до сихъ поръ слухи неподтвердились и оффиціальнаго сообщенія никакого нѣтъ, такъ что публика снова стала спрашивать:

— А что, перешли Дунай?..

II.

На-дняхъ захожу я къ одному старому знакомому. Предварительно надо сказать о немъ пару словъ. Въ послѣднее время онъ что-то совсѣмъ перемѣнился. Былъ онъ прежде человѣкъ тихій, занимался себѣ по-маленьку политикой внѣшней и внутренней, — послѣдней, конечно, съ осторожностью человѣка, тридцать пять лѣтъ служащаго въ министерствѣ и обремененнаго семействомъ, — почитывалъ «Голосъ» (много, говоритъ, свѣдѣній сообщаетъ) и особенно любилъ читать дипломатическія ноты. «Главное, что, — говаривалъ онъ, — нравится мнѣ: читаешь, читаешь эти закругленные, ласковые такіе періоды и ровно ничего не понимаешь: хотятъ ли тебя по уху съѣздить или, напротивъ, заключить съ тобою самый священный союзъ». Все шло хорошо до той поры, пока не сбило его съ пути воинственное направленіе. Съ тѣхъ поръ полѣзъ Макаръ Ивановичъ на стѣну и сталъ такимъ политикомъ, что жена его, указывая на пятерыхъ дѣтей, настоятельно совѣтовала ему не упускать изъ виду этого насущнаго «внутренняго» вопроса и держать ухо востро.

— Все это вздоръ теперь! — возразилъ онъ на это. — Теперь на «внутренніе вопросы» начихать… Теперь… урра!..

— Тише… тише… что ты!.. Маничка спитъ…

— Ну что жъ! Повѣрь, душа моя, нынче Маничка ближе къ истинѣ, чѣмъ всѣ эти господа, толкующіе о какихъ-то внутреннихъ вопросахъ. Теперь время Маничекъ, этихъ младенцевъ, чистыхъ духомъ. Они все чувствуютъ своимъ сердцемъ. Умъ теперь по-боку!

Совсѣмъ бѣдняга въ послѣднее время зарвался въ политику. А, кажется, какой тихій человѣкъ былъ! Любилъ, бывало, почитывать «Вѣстникъ Европы» и доискиваться причинъ паденія римской имперіи, а теперь "что, говоритъ, мнѣ римская имперія, когда мы сами имперія! Довольно, говоритъ, напускать на себя дурь, позорить себя и бичевать своими «валетами», Овсянниковыми да недоимками и считать себя какими-то неучами, прихвостнями Европы… Мы сами внесемъ свѣтъ въ Европу… Да воскреснетъ Богъ и расточатся: врази его!«

Передъ этимъ, надо откровенно сознаться, онъ очень долго читалъ размышленія г. Достоевскаго и потому на него напалъ какой-то зудъ просвѣтлѣнія и какой-то мистическій туманъ, среди котораго русскій человѣкъ преображался въ какого-то идеально-добраго, простоватаго парня, который стоялъ на Итальянскомъ бульварѣ въ Парижѣ и оттуда кричалъ Европѣ: — Европа! Я принесъ тебѣ смиреніе, любовь и прощеніе. Понимаешь? — смиреніе, прощенье и любовь. Къ этихъ трехъ словахъ вся суть, способная замѣнить вашу науку. Любите другъ друга, ибо всѣ мы братья».

Жена Макара Ивановича даже испугалась и какъ-то сказала мнѣ:

— Сталъ манкировать службой. Недавно чуть не самому господину директору департамента сталъ совѣтовать смиреніе, любовь и прощеніе. Тотъ на первый разъ, по случаю сербской войны, простилъ и даже одобрилъ, но потомъ, когда прошелъ слухъ объ отмѣнѣ славянскаго сочувствія и когда «Голосъ» возсталъ на генерала Черняева, за эту проповѣдь ему сдѣлали замѣчаніе и посовѣтовали ходить аккуратнѣе на службу. Вѣдь такъ, Боже храни, Макаръ Ивановичъ и мѣсто потеряетъ?

— Богъ милостивъ! — утѣшалъ я.

— А славяне и восточный вопросъ просто съ языка не сходятъ. Прежде, бывало, о славянахъ онъ и не думалъ, врядъ ли и зналъ, сколько ихъ-то всѣхъ этихъ славянъ, и о восточномъ вопросѣ тоже что-то отъ него не слыхать было, какъ вдругъ сталъ онъ сперва этакъ индѣйскимъ пѣтухомъ газеты читать, потомъ во снѣ бредить, а наконецъ, и на яву.

— Не онъ одинъ… Всѣмъ жаль стало.

— И мнѣ жалко, какъ же не жалко, кто объ этомъ говоритъ! и дай имъ Боже избавиться съ нашей помощью отъ турокъ, это я, даромъ что женщина и ни въ одномъ благотворительномъ обществѣ не участвую, очень хорошо понимаю, но бѣда въ томъ, что сталъ онъ славянъ сортировать. Сербамъ, говоритъ, надо перемѣнить князя. Черногорцы — молодцы, ихъ поощрить придется: Боснію и Герцеговину за храбрость отдать… Болгаре, говоритъ, при помощи нашей, составятъ отдѣльный департаментъ, но только подъ надзоромъ нашей полиціи. Потомъ опять новую сортировку начнетъ дѣлать. Сербіи не надо мѣнять князя; князь, какъ князь, хотя войны и боится, но скупщину распустилъ, слѣдовательно, конституцію понимаетъ хорошо… И этакъ цѣлый день. Вѣдь чего добраго за этакую сортировку еще угодитъ не то въ сумасшедшій, не то въ смирительный.

— Никуда не угодитъ… Все это пройдетъ. Не безпокойтесь только и посовѣтуйте ему, кромѣ газетъ, что-нибудь освѣжающее читать.

— Совѣтовала.

— И что же?

— Дурой назвалъ.

Вотъ что сдѣлали съ моимъ впечатлительнымъ пріятелемъ послѣднія событія.

Пришелъ я къ нему въ кабинетъ. Смотрю: возится что-то у большого стола, а на столѣ лежатъ большія ландкарты.

— Ты что это дѣлаешь, Макаръ Ивановичъ?

— Развѣ не видишь: войска двигаю. Вотъ эти булавочки — турки, эти — румыны, а эти — наши. Дорого только продаютъ эти булавки.

— Двигай, братъ, двигай. Двигать гораздо безопаснѣе, чѣмъ самому двигаться.

— Да я бы и самъ готовъ въ дѣйствующую хоть сейчасъ, но только семейство и вдобавокъ, согласись, что я такое? Такъ себѣ — чиновникъ, силенки мало, привыкъ ѣздить на извозчикахъ, къ тому же геморой. И безъ насъ солдатиковъ довольно. Постоятъ за насъ, не бойся.

— Слава Богу, чего намъ-то бояться!..

— Однако, садись да разсказывай: двухчасовыя, лиловыя телеграммы читалъ?

— Читалъ. Ничего особеннаго.

— Дунай перешли?

— Нѣтъ еще.

— Да и нельзя такъ скоро. Широкъ этотъ, бестія, Дунай. Персія войну объявила Ордѣ?

Въ послѣднее время Макаръ Ивановичъ, по примѣру московскаго профессора Иловайскаго, далъ себѣ зарокъ: не произносить слова «Порта», а замѣнить его «Ордой» и такъ какъ во всѣхъ послѣднихъ письмахъ, печатаемыхъ въ «Русскомъ Мірѣ», авторъ ихъ, профессоръ Иловайскій, иначе и не говоритъ, какъ «Орда», «Орда» и «Орда» и ни за что иначе, то и Макаръ Ивановичъ дѣлаетъ то же самое.

— Нѣтъ еще!

— Ну, значитъ, завтра объявитъ!

И сказалъ онъ это такимъ рѣшительнымъ тономъ, какимъ, надо полагать, говаривалъ Наполеонъ I съ своимъ министромъ иностранныхъ дѣлъ.

Когда человѣкъ говоритъ о чемъ-нибудь такъ рѣшительно и съ такимъ апломбомъ, то волей-неволей начинаешь подозрѣвать, что онъ и въ самомъ дѣлѣ до тонкости знаетъ то дѣло, которое такъ фамиліарно третируетъ. А потому я не безъ любопытства спросилъ его мнѣнія насчетъ настоящаго положенія дѣлъ.

— Ахъ, и не говори. Макъ-Магонъ всѣ мои мысли разстроилъ своимъ послѣднимъ пассажемъ. Все молчалъ, молчалъ, покуривалъ caporal и побаивался маршальши, какъ вдругъ захотѣлъ Наполеономъ III объявиться и объявить порядокъ въ опасности, а по сему случаю палаты отпустилъ по домамъ. Конечно, все это римскій папа, сердитый на Бисмарка, да разные проходимцы, вродѣ Фурту и Брольи, подстроили маршала. Самъ маршалъ, какъ извѣстно, къ политикѣ, исторіи и географіи такъ-же не причастенъ, какъ и къ правиламъ правописанія; однакожъ, при нынѣшнемъ вооруженіи и быстромъ передвиженіи войскъ, даже и Макъ-Магонъ можетъ сдѣлать не мало кутерьмы, такъ что и не сообразишь, что впереди будетъ. Читалъ, какъ скоро желѣзный князь почувствовалъ облегченіе? Едва Макъ-Магонъ призвалъ Брольи, какъ Бисмаркъ маршъ въ Берлинъ для дипломатическаго «урегулированія» въ pendant къ тому «урегулированію», которое сочинилъ генералъ Мольтке. Вотъ теперь и соображай нейтралитеты!

— А какъ по твоему, англичане станутъ воевать или нѣтъ?

— Эти торгаши… Эти всемірные купцы!? Пусть сунутся! Индія у нихъ тогда фукнетъ.

— Ну?

— Вѣрно тебѣ говорю. Недаромъ одинъ литераторъ на развѣдки въ Индію ходилъ и претерпѣлъ столько злосчастій. Слава-Богу, хивинскій походъ сдѣлали, сдѣлаемъ и индійскій. Австрія, эта коварная женщина, тоже у меня подъ сомнѣніемъ. Эти «разстроенные нервы» у Андраши меня сильно безпокоятъ. Того и гляди, отъ локализаціи останется одно пріятное воспоминаніе. Да, братъ, нынче политикой трудно заниматься! Я просто удивляюсь, какъ носятъ ноги въ такія тревожныя времена составителей передовыхъ статей. Тяжело!

Макаръ Ивановичъ заходилъ по комнатѣ, наморщивъ лобъ и принявъ рѣшительное выраженіе.

— А на-счетъ Балканскаго полуострова знаешь, какъ намъ надо быть?

— Нѣтъ, не знаю, робко отвѣтилъ я. — Полагаю, впрочемъ, что виды правительства…

— Ну, такъ я тебѣ скажу, прервалъ онъ меня, — какую комбинацію я придумалъ. Слушай!

И Макаръ Ивановичъ развернулъ передо мной большую тетрадь съ подробнымъ «планомъ будущаго устройства судьбы нашихъ меньшихъ братьевъ» и сталъ читать. Я не стану утомлять читателя подробной передачей этого плана; я передамъ его только въ краткомъ извлеченіи. Предварительно замѣчу одно: видно было, что «планъ устройства» былъ облюбованъ Макаромъ Ивановичемъ во всѣхъ подробностяхъ и по тщательной разработкѣ ихъ, равно какъ и по источникамъ, которыми онъ пользовался, далеко оставлялъ за собою «планы», предложенные нашими газетами, хотя въ существѣ съ ними и не расходился.

Слушая чтеніе обширной «докладной записки», я просто былъ пораженъ той административной предусмотрительностью, которую столь блистательно обнаружилъ Макаръ Ивановичъ, несмотря на сравнительно небольшой постъ, занимаемый имъ въ своемъ отечествѣ. Не говоря уже о политическомъ раздѣлѣ, совершенномъ имъ надъ картой г. Зуева, впрочемъ довольно плохой, и о назначеніяхъ лицъ на высшія должности, (причемъ оклады этихъ лицъ, вмѣстѣ со столовыми, суммами «на первое обзаведеніе» и негласнымъ фондомъ «для особаго назначенія» не были, конечно, упущены) онъ одинаково предусмотрительно распорядился и на-счетъ губернаторовъ, вице губернаторовъ, предсѣдателей палатъ, полицмейстеровъ, исправниковъ и становыхъ. Просвѣщеніе, судъ, школа, полиція, финансы, почта, телеграфы, пошлины и сборы, желѣзныя дороги, пароходство, медицина, благотворительность, театры и другія увеселительныя заведенія все было подробно регламентировано. Количество классическихъ гимназій и прогимназій, равно и количество часовъ на занятія латинскимъ и греческимъ языками (послѣднимъ, — на случай «греческихъ притязаній») точно обозначено. "Классиковъ намъ будетъ спеціально поставлять «Чехія», замѣтилъ авторъ, когда я выразилъ опасеніе за недостатокъ ихъ, вслѣдствіе громаднаго требованія ихъ въ наши учебныя заведенія. Корпусъ квартальныхъ, околодочныхъ и городовыхъ (часть ихъ. будетъ назначена изъ нашихъ отставныхъ унтеръ-офицеровъ) исчисленъ вмѣстѣ съ кандидатами на должности представителей негласной полиціи. «Нравы и обычаи» опредѣлены были съ подробностью по истинѣ замѣчательной, равнымъ образомъ не упущены были и правила о паспортахъ и предусмотрѣно количество увеселительныхъ заведеній. Короче, это было цѣлое уложеніе (уложеніе о наказаніяхъ составляла отдѣльный томъ, значительно большихъ размѣровъ только что прочитаннаго), систематически изложенное.

Я былъ очарованъ. Трудъ, по совѣсти говоря, грандіозный.

— Ну что? спросилъ меня Макаръ Ивановичъ, окончивъ чтеніе. — Могутъ-ли теперь говорить «прямолинейные либералы», что мы не заботимся о славянахъ и не знаемъ ихъ?

— Не могутъ!..

— То-то, братъ. Ну, теперь не хочешь-ли пробѣжать уложеніе о наказаніяхъ?

— Зачѣмъ-же… Судя по первой части твоего Труда, я вполнѣ увѣренъ, что и вторая разработана съ такою-же добросовѣстностью, какъ и первая… Вотъ только я позволю себѣ задать одинъ вопросъ… Опредѣляя правы и обычаи, а равно пошлины и сборы, ты, натурально, сообразовался съ желаніемъ населенія?

— Нѣтъ, не сообразовался, — какъ-то особенно рѣзко отвѣчалъ онъ, — а ввелъ нравы и обычаи, сборы и пошлины, согласуясь съ здравымъ русскимъ смысломъ. Твои вопросъ, какъ я вижу, просто теоретическій. Нынче, братъ, время теорій и книжекъ прошло, а наступило блаженное время здраваго смысла. Не надо намъ теоріи… Здравый смыслъ и. больше ничего! — почти воскликнулъ Макаръ Ивановичъ, начиная раздражаться. — И какія-такія могутъ быть желанія у бѣдныхъ нашихъ братьевъ, находящихся столько вѣковъ (сколько — Макаръ Ивановичъ не сказалъ) подъ игомъ?.. У нихъ нѣтъ ни желаній, ни нравовъ, ни обычаевъ, ни суда, ни школъ, ни театровъ, ни таможни… все это имъ надо дать.

— Но Сербія, напримѣръ… У нея все это есть… Быть можетъ, она найдетъ, что количество становыхъ, тобою опредѣленное, не соотвѣтствуетъ числу жителей и, вслѣдствіе этого, пожалуй, возникнутъ недоразумѣнія между скупщиной и княземъ?

— II это предусмотрѣно… Во-первыхъ, гдѣ это видано, чтобы младшій братъ «находилъ». Онъ станетъ «находить», такъ вѣдь и мы «найдемъ». Онъ можетъ просить. А если попроситъ и представитъ о сокращеніи становыхъ… чтожъ? мы сократимъ, если дѣйствительно сокращеніе штатовъ будетъ необходимо… Не задашь-ли ты еще вопросовъ? — вдругъ, уже совсѣмъ раздражаясь, спросилъ Макаръ Ивановичъ. — Быть можетъ, ты и существованіе скупщины считаешь несоотвѣтственнымъ съ моимъ уложеніемъ, а?..

Но я не задавалъ болѣе вопросовъ. Я видѣлъ, что пріятель мой не на шутку начинаетъ сердиться, и постарался свести разговоръ на открытіе Демидова сада. Но маневръ не удался.

— Какой теперь Демидовъ садъ?.. Какъ тебѣ не стыдно о Демидовомъ садѣ говорить! — набросился онъ.

Тогда я, все-таки желая отвлечь его отъ «восточнаго вопроса», позволилъ себѣ спросить его мнѣніе насчетъ разстройства дѣлъ на югѣ, о которомъ въ послѣднее, время кратко сообщили газеты.

— Да ты смѣешься надо мной, что-ли, что съ внутренними вопросами пристаешь? Эти «вопросы» (еще слѣдуетъ-ли называть «вопросами» -то какія-нибудь тамъ разсужденія о мѣрахъ къ пресѣченію неурожаевъ) теперь дураковъ интересуютъ… Тамъ вотъ на Дунаѣ два броненосца взорвано, а онъ о какомъ-то «разстройствѣ дѣлъ»! Разстройство дѣлъ — частное явленіе и, слѣдовательно, чертъ съ нимъ съ этимъ «разстройствомъ». Ну что за бѣда, если и дѣйствительно тамъ гдѣ-нибудь обыватели и потерпятъ, (я вотъ самъ теперь англійскаго портера далъ зарокъ не пить и то-же терплю) когда вотъ «проклятые торгаши» то-и-дѣло замышляютъ «интригу». Особенно этотъ подлецъ Биконсфильдъ.

— Да ты полегче. Вѣдь что-бы тамъ ни было, а все-таки министръ дружественной державы…

— Хороша «дружественная»!

— А по моему скромному мнѣнію, теперь-то и время обращать вниманіе общества именно на «внутренніе вопросы».

По Макаръ Ивановичъ такъ рѣзко оборвалъ мою рѣчь и такъ ехидно спросилъ меня: «прописанъ-ли мой паспортъ», что я въ самомъ дѣлѣ почувствовалъ смущеніе и совершенно забылъ отвѣтить, что паспортъ мой прописанъ.

Спасибо, насъ позвали завтракать; во время завтрака Макаръ Ивановичъ только ворчалъ, но все-таки довольно тихо. Однако, послѣ бутылки вина онъ вдругъ неожиданно брякнулъ:

— А на будущее лѣто мы, братъ, въ Царьградъ на дачу поѣдемъ. И дѣтей съ собой возьмемъ!

— Съ дипломатическимъ порученіемъ?

— Нѣтъ, безъ порученія, а такъ, по своей волѣ поѣдемъ. Къ тому времени Царьградъ долженъ быть нашимъ градоначальствомъ, по примѣру одесскаго, керченскаго и таганрогскаго.

Я просто вытаращилъ отъ изумленія глаза.

— Чего ты глаза таращишь? Я самъ прежде таращилъ, но теперь всѣ сомнѣнія у меня насчетъ Царьграда разсѣялись. Было время, когда я даже открещивался отъ него, и когда Ѳедя, мой первенецъ, еще въ прошломъ году, бывало, звалъ брата своего ѣхать въ Константинополь на палочкѣ верхомъ, я даже разъ пошлепалъ его за это — боялся, братъ, осложненій! — но теперь для меня все стало ясно, и, съ божьей помощью, Царьградъ долженъ быть нашъ.

Мы переглянулись съ супругой Макара Ивановича, и я замѣтилъ, что бѣдная женщина грустно покачала головой, по за то всѣ три птенца моего пріятеля слушали внимательно рѣчь своего папеньки.

— Да, намъ необходимъ этотъ городъ! — продолжалъ между тѣмъ Макаръ Ивановичъ, глядя въ какомъ-то блаженномъ восторгѣ впередъ, словно-бы чувствуя періодъ наступленія чревовѣщательства. При этомъ онъ выговаривалъ слова нараспѣвъ и правой рукой отбивалъ по столу тактъ. — Если-бы мы были только русскіе — еще туда-сюда. Но мы не русскіе только, мы — самая сильная отрасль славянскаго племени. Для русскихъ достаточно Москвы и Кіева, не считая Петербурга, для русскихъ и славянъ этого недостаточно. Москва — представительница великорусскаго племени, какъ Кіевъ — малорусскаго, какъ Варшава — польскаго, какъ Прага — чешскаго, какъ Бѣлградъ — сербскаго; но для всѣхъ славянъ нуженъ другой городъ, который-бы отвѣчалъ ихъ утренней, новой цивилизаціи, который былъ-бы центромъ міровой торговли, который служилъ-бы мѣстомъ общенія и обмѣна между Востокомъ и Западомъ, который сдѣлался-бы святынею, цѣлью общихъ стремленій, общаго уваженія и былъ-бы защищенъ отъ всякихъ внѣшнихъ напастей. Такимъ городомъ можетъ быть только Константинополь и никакой другой. Только онъ можетъ соперничать съ столицами Европы, только тамъ можетъ пустить роскошные цвѣты славянская цивилизація.

Макаръ Ивановичъ замолкъ, но, казалось, будто въ столовой еще раздавался этотъ вѣщій голосъ и слышались слова «утренняя» цивилизація… роскошные цвѣты… общеніе и обмѣнъ.

— Да, я вѣрю, вѣрю, вѣрю и вѣрю!.. восторженно сказалъ онъ и очнулся.

— Послушай, братъ, я вѣдь гдѣ-то читалъ твои послѣднія слова… Чуть-ли не въ фельетонѣ гдѣ-то… да именно… И какъ-будто совершенно тѣ-же слова.

— Что-жъ… Быть можетъ: не спорю. Развѣ можно что-нибудь возразить противъ нихъ?

— Положимъ, Макаръ Ивановичъ, робко возразилъ я, — Константинополь взятъ, твой планъ устройства примѣненъ… что-же дальше-то?

— Какъ что? Во-первыхъ, общая радость вмѣстѣ съ одой на взятіе Царьграда; во-вторыхъ, учрежденіе градоначальства и открытіе новыхъ вакансій; въ-третьихъ, постройка постояннаго моста черезъ Черное море; въ-четвертыхъ, постройка желѣзныхъ дорогъ (при 5 % гарантіи, конечно) съ выдачей концессій на оныя гг. Полякову, Губонину, Дервизу и инымъ; въ-пятыхъ, отъѣздъ г. Лохвицкаго и Плевако въ виду могущихъ возникнуть на Балканскомъ полуостровѣ процессовъ; въ-шестыхъ, производительные классы получатъ возможность болѣе легкаго обмѣна сырыхъ продуктовъ…

— Однако, причемъ тутъ производительные классы?

— При своемъ интересѣ. Они, по-прежнему, будутъ производить, а мы потреблять… Обмѣнъ-же мыслей, у кого есть деньги на проѣздъ, въ Константинополѣ. Тамъ-же и общеніе. Напримѣръ, положимъ, какой-нибудь, живя въ Прагѣ, выдумаетъ новый способъ защиты «коммерческой тайны» — сейчасъ и пишетъ, положимъ, другому въ Москвѣ. «Тогда-то и тогда-то, любезный коллега, маршъ въ Константинополь». Условятся насчетъ свиданія и скоро по желѣзнымъ дорогамъ и но постоянному мосту черезъ Черное море пріѣдутъ въ Константинополь, гдѣ и помѣняются мыслями. Смотришь, тогда и въ Прагѣ, и въ Москвѣ, и въ Бѣлградѣ, и въ Варшавѣ цѣна за защиту будетъ одинаково возвышенная, причемъ и разницы на потеря курса не будетъ. «Утренняя» цивилизація дастъ такіе роскошные цвѣты, что мы съ тобою будемъ курить сигары рублей въ 50 сотня, турецкія шали подешевѣютъ, а арабскіе жеребцы будутъ возить не только старыхъ адвокатовъ, но даже и начинающихъ, которые еще содрагаются отъ удовольствія при видѣ лика Екатерины на радужной бумажкѣ. А тѣмъ временемъ производители будутъ производить, а мы потреблять, и такъ-какъ мы будемъ потреблять всего больше, то и недоимокъ будетъ больше… виноватъ, т. е. меньше… Понимаешь, теперь?..

Я хотѣлъ-было сдѣлать маленькое возраженіе, но жена Макара Ивановича усиленно замигала мнѣ, и я замолчалъ.

«Бѣдный Макаръ! думалъ я. — Жилъ себѣ тихо, скромно, любилъ даже въ недавнее время книжки старыхъ журналовъ просматривать и все болѣе о внутреннихъ вопросахъ, какъ вдругъ теперь написалъ уложеніе, собирается дешево купить арабскаго жеребца и жить на дачѣ въ Константинополѣ!»

Я сталъ-было прощаться.

— Ты куда?

— Да такъ, по Невскому пройти. Кстати посмотрѣть, какъ публика.

— Пойдемъ вмѣстѣ. Мнѣ тоже итти надо. Хочу къ одному человѣчку зайти. Газету издавать собираемся.

— Газету?.. Ты?.. Часъ отъ часу не легче.

— Да, я, въ компаніи съ однимъ человѣчкомъ. Теперь газетамъ самое время. Одна розничная продажа можетъ дать больше, чѣмъ черногорское княжество.

— Какъ будетъ называться ваша газета?

— Еще не придумали названія. Есть, впрочемъ, одно и краткое, но не знаю еще. Какъ тебѣ нравится, напримѣръ, такое названіе: «Отмыкай штыкъ». По моему, не дурно, особенно принимая въ соображеніе, что по нынѣшнему времени газета будетъ преслѣдовать военныя цѣли.

— И редакторъ есть?

— Есть уже. Отставной штабсъ-капитанъ. Теперь онъ будетъ на своемъ мѣстѣ…

III.

Мы вышли. Невскій былъ оживленъ: былъ третій часъ. Мы шли себѣ потихоньку и только отмахивались отъ разносчиковъ, которые, словно мухи, лѣзли съ газетами и телеграммами, причемъ выкрикивали: «переходъ черезъ Дунай! Самыя свѣжія извѣстія!» Макаръ Ивановичъ хотѣлъ-было взять телеграмму, но, пробѣжавъ быстро содержаніе и не увидавъ въ ней никакого «перехода», возвратилъ ее обратно разносчику.

— А гривенникъ?

— А городовой!? — ехидно возразилъ мой спутникъ.

— Помилуйте, господинъ, зачѣмъ же вы читали депешу?

— А ты зачѣмъ добрыхъ людей смущаешь ложными извѣстіями, а?.. За это вѣдь и къ мировому можно.

— Эхъ, господинъ, господинъ! — промолвилъ вслѣдъ, съ прибавленіемъ нѣкотораго прилагательнаго, газетный разносчикъ, снова принимаясь выкрикивать: «переходъ черезъ Дунай!»

Когда мы подходили къ книжному магазину Черкесова, то насъ чуть не столкнулъ выскочившій оттуда, сломя голову, молодой человѣкъ съ книгами подъ мышкой. Не извинившись даже, онъ побѣжалъ впередъ рысью, точно времени у него даже и на Невскомъ не хватаетъ.

— Иванъ Ивановичъ! Иванъ Ивановичъ! — крикнулъ ему вслѣдъ мой пріятель.

Молодой человѣкъ круто повернулся и такъ же рысью пробѣжалъ къ намъ навстрѣчу. Очевидно, онъ спѣшилъ… Онъ былъ весь въ поту, глаза разбѣгались, точно онъ потерялъ что-нибудь.

— Куда это вы такъ спѣшите, словно угорѣлый?

— Угоришь! Сегодня съ поѣздомъ ѣду на Дунай. Неожиданное приглашеніе… — говорилъ онъ, выпаливая залпомъ фразы. — Еще чемоданъ купить… Карту тоже… Вотъ руководство географіи купилъ. Сами знаете нынче… еще и соврать не дадутъ настоящимъ манеромъ, а ужъ обругаютъ… Вотъ не знаю, гдѣ кинжалъ подешевле купить… Быть можетъ, отъ Ивана Ивановича одно воспоминаніе останется… Не то на колъ, не то взорвутъ… И стиховъ не будетъ… Кстати, не помните, въ которомъ году болгарскій царевичъ Боянъ, сынъ царя Симеона, жилъ?

— Не помню.

— Жаль. Гдѣ тутъ справиться… Г. Миллера теперь не застанешь… Ну, все равно… Притоки Дуная въ вагонѣ… будетъ время… тамъ и географію подзубрю между разговорами.

— Да вы зачѣмъ?

— Какъ зачѣмъ? Корреспондентомъ… На курьерскомъ… боюсь опоздать… Письмо изъ вагона, письмо изъ трактира, письмо со станціи, письмо изъ Москвы, изо всѣхъ городовъ… Ну, будьте здоровы… Вотъ чемоданъ въ Гостиномъ… дешевле…

И онъ, сломя голову, пустился въ Гостиный дворъ.

— Да, — умилился по этому случаю Макаръ Ивановичъ. — Нынче, братъ, не то, что прежде было. Прежде жди реляцій, терзайся, пока не узнаешь, что съ нашей стороны два казака убито, а нынче каждая газета шлетъ корреспондентовъ. Ишь вѣдь юркій какой, — говорилъ Макаръ Ивановичъ, слѣдя, какъ молодой человѣкъ пробирался въ прискочку между каретъ. — Какъ ему не пробраться къ Абдулъ-Кериму и не узнать диспозиціи! Непремѣнно проберется и узнаетъ. Одно только жаль: географію плохо знаютъ и подчасъ врутъ хуже мериновъ.

Корреспондентъ уже скрылся изъ нашихъ глазъ и мы продолжали нашъ путь. Макаръ Ивановичъ началъ-было объяснять, почему нынче корреспондентовъ посылаютъ, а прежде газеты не посылали, и почему «внутренніе» корреспонденты не такъ важны, какъ внѣшніе, какъ его остановилъ надтреснутый, мрачный голосъ, произнесшій: «Здравствуйте, Макаръ Ивановичъ».

Передъ нами былъ старикъ въ формѣ отставного офицера. Костюмъ, плохо выбритое лицо и осанка свидѣтельствовали, что бывшій передъ нами субъектъ еще не получилъ мѣста, а существуетъ на половинной пенсіи.

— А, капитанъ! Откуда?

— Да вотъ, былъ въ редакціи.

— Стихи носили?

— Стихотворенія и самыя патріотическія… На взрывъ броненосцевъ, на взятіе Ардагана, на лорда Биконсфильда, на Андраши… и, что всего удивительнѣе, — не приняли! Бывало, въ 1853 году я нашивалъ стихи къ Ѳадею Венедиктовичу и Николаю Ивановичу; тѣ всегда принимали и печатали, хоть гонорара и не платили. Помните. «Вотъ въ воинственномъ азартѣ» какого шума надѣлало, а теперь — странное дѣло — отказываютъ, хотя и гонораръ нынче платятъ недурной. Я и спрашиваю господина редактора: «что за причина, господинъ редакторъ? Или стихосложеніе неправильно? Или, говорю, мысль не достаточно сильно выражена? Такъ вы укажите, говорю, я поправлю и стихосложеніе, и мысль». — «Нѣтъ, отвѣчаетъ редакторъ, — и стихосложеніе недурно, и мысли самыя вѣрныя, но стиховъ не требуется, такъ-какъ эти самыя мысли мы въ передовыхъ статьяхъ излагаемъ и почти что стихами ихъ пишемъ, но только платимъ за нихъ по пятачку. Да и публика — прибавилъ онъ — больше прозѣ вѣритъ, чѣмъ стихамъ. Вотъ мы въ прозѣ и пишемъ: „мерзавцы англичане“, алтынники, торгаши, а турокъ и турецкихъ министровъ такъ костимъ, что страсть, не смотря на то, что они министры и могутъ давать предостереженія; ну, публика на стѣну и лѣзетъ. Стихамъ вѣры нѣтъ. Въ 1853 году было много стиховъ, а что изъ этого вышло?»

Такъ говорилъ капитанъ, мрачно поглядывая на насъ.

— А вы въ другую редакцію снесите.

— Развѣ въ другую… Удивительно… Удивительно! — шепталъ онъ, раскланиваясь и крѣпче сжимая свертокъ со стихами.

— Ну, вотъ здѣсь мой редакторъ живетъ. Сегодня у насъ совѣщаніе. Не хочешь ли? — проговорилъ мой спутникъ, заворачивая въ Казанскую улицу.

— Нѣтъ, благодарю.

Макаръ Ивановичъ пошелъ къ редактору, а я поворотилъ назадъ.

IV.

Странное, ей-богу, созданіе русскій читатель. Всему-то онъ вѣритъ и на все надѣется! Сегодня ему говорятъ, что «интересы Россіи» требуютъ похода на Гималаи и вслѣдствіе того появится «заря новой жизни», и онъ, вслѣдъ за первымъ оголтѣлымъ публицистомъ, оретъ, что только «слово скажи» и мы будемъ на самыхъ Гималаяхъ, и ждетъ при этомъ «зари», точно она и въ самомъ дѣлѣ уже напечатана на столбцахъ «Правительственнаго Вѣстника». Завтра какой-нибудь родной или побочный сынъ «о духѣ» Ѳадѣя Венедиктовича Булгарина стыдитъ читателя за то, что читатель вдругъ рискуетъ усомниться, что русскій человѣкъ, хотя и хорошій человѣкъ, но все-таки однимъ ногтемъ никакъ не придавитъ всю Европу, хотя, въ случаѣ приказанія по сему предмету, и противъ Европы пойдетъ, — смотришь, читатель какъ-будто и устыдится за то, что усомнился, будто Ѳадѣй давно умеръ, а не воплотился въ разныхъ публицистахъ и фельетонистахъ, продолжающихъ пѣсню о «русскомъ ногтѣ». «Неужели, наконецъ, Европа забыла, что наша сила лежитъ не въ одной арміи, не въ вооруженіи ея, не въ блестящемъ состояніи финансовъ, а въ томъ характерѣ всего народа, который далъ намъ возможность два раза со славою бороться, почти голыми руками, съ коалиціями почти всей Европы?..» восклицаетъ — и, главное, не безъ пафоса — новѣйшій Ѳадѣй Булгаринъ.

Читатель какъ-будто умиленъ. Въ самомъ дѣлѣ, если съ «голыми руками» противъ всей Европы шли, то что будетъ, если мы пойдемъ съ руками, въ которыхъ бердановское ружье, дающее 12 выстрѣловъ въ минуту?..