Первые драматические опыты Шекспира (Боткин) — ДО

СОЧИНЕНІЯ ВАСИЛІЯ ПЕТРОВИЧА БОТКИНА.

ТОМЪ II.

СТАТЬИ ПО ЛИТЕРАТУРѢ.

Изданіе журнала «Пантеонъ Литературы».

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Паровая Типо-Литографія Муллеръ и Багельманъ. Невскій, 148.

1891

ПЕРВЫЕ ДРАМАТИЧЕСКІЕ ОПЫТЫ ШЕКСПИРА.

Изъ статьи нашей: «Литература и театръ въ Англіи до Шекспира», читатели могли видѣть, въ какомъ положеніи былъ англійскій театръ, на который вступилъ Шекспиръ, переселясь въ Лондонъ, — равнымъ образомъ показаны были въ ней, въ бѣгломъ очеркѣ, общія черты современныхъ Шекспиру драматическихъ произведеній Марлова, Грина, Лоджа и Четля. Теперь, слѣдуя тому же сочиненію Гервинуса, мы. приступимъ къ обозрѣнію первоначальныхъ драматическихъ опытовъ Шекспира.

Мы видѣли, что въ своихъ первоначальныхъ драматическихъ произведеніяхъ Шекспиръ хотя и слѣдовалъ упомянутымъ нами поэтамъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ нельзя не замѣтить, что онъ старается уже освободиться отъ грубости, натянутости и неопредѣленности формы современныхъ ему драматическихъ произведеній. Съ самыхъ первыхъ пьесъ его видно, что ученически еще слѣдуя за современными поэтами, — онъ уже начинаетъ обнаруживать въ себѣ самостоятельнаго мастера. Первоначальныя пьесы Шекспира были ничто иное, какъ обработки или передѣлки чужихъ драмъ. Нѣкоторыя изъ нихъ, къ счастію, сохранились, — такъ что мы теперь, сравнивая ихъ, можемъ видѣть, какъ высоко уже стоялъ передѣлыватель надъ своими современниками. Къ пьесамъ, несдѣланнымъ или обработаннымъ Шекспиромъ, принадлежатъ: «Периклъ», «Титъ Андроникъ»; въ "1-й части Генриха VI"замѣтно участіе по крайней мѣрѣ трехъ рукъ. Изъ"сохранившагося оригинала двухъ послѣднихъ частей «Генриха VI», — вѣроятно, принадлежавшихъ Грину, — видно, какъ Шекспиръ исправлялъ въ нихъ почти каждую строчку. Въ «Комедіи ошибокъ», Шекспиръ, вѣроятно, взялъ себѣ за образецъ старинную англійскую передѣлку плавтовыхъ «Менехмовъ», «Укрощеніе строптивой» — тоже передѣлана имъ изъ очень плохой комедіи. Всѣ наименованныя пьесы считаютъ, — въ чемъ согласны большая часть англійскихъ критиковъ, — за первые драматическіе опыты Шекспира. Въ «Периклѣ» и въ трагедіи «Титъ Андроникъ», Шекспиръ, кажется, находится еще совершенно подъ вліяніемъ своихъ предшественниковъ; въ «Генрихѣ VI», — вполнѣ сохраняя оригиналъ, онъ старается улучшить его прибавленіями: — а въ упомянутыхъ нами обѣихъ комедіяхъ онъ уже далеко превосходитъ прежнихъ авторовъ. Впослѣдствіи, если Шекспиръ и пользовался иногда старыми пьесами для своихъ драмъ, какъ напримѣръ въ «Королѣ Іоаннѣ», или еще болѣе въ «Генрихѣ IV и V», въ «Мѣра за мѣру» и въ «Королѣ Лирѣ», — то онъ пользовался въ нихъ только однимъ сюжетомъ, наравнѣ съ какою нибудь повѣстью или историческимъ разсказомъ, и нисколько не связывалъ себя ихъ формою. Впрочемъ, упомянутыя нами произведенія принадлежатъ и другому времени и другой настроенности поэта. Теперь взглянемъ мы на семь его первыхъ пьесъ и постараемся подсмотрѣть, какъ начинаетъ проявляться творческій духъ молодого поэта, въ той самой мастерской, гдѣ онъ еще находится ученикомъ.

«Титъ Андроникъ» и «Периклъ».

Если только «Титъ Андроникъ» принадлежитъ Шекспиру, то безспорно, — это одно изъ самыхъ первыхъ произведеній его. Бенъ Джонсонъ писалъ въ 1614 году, что «Титъ Андроникъ» данъ былъ за 25 или 30 лѣтъ до этого года, слѣдовательно онъ, очевидно, относится къ первымъ годамъ пребыванія Шекспира въ Лондонѣ. Но совсѣмъ тѣмъ почти всѣ почитатели Шекспира желали бы убѣдиться въ томъ, что пьеса эта принадлежитъ не ему. Нѣкто Равенскроіръ, передѣлавшій эту трагедію въ 1687 году, говоритъ, что онъ слышалъ отъ одного стараго знатока театра, что пьеса эта припадіежитъ другому, а что Шекспиръ прибавилъ только къ одному или къ двумъ главнымъ характерамъ нѣсколько мастерскихъ подробностей. Мнѣнія лучшихъ англійскихъ критиковъ тоже въ этомъ отношеніи раздѣлились. Колліеръ рѣшительно приписываетъ ее Шекспиру и, сравнивая ее съ пьесами Марлова, даже находитъ, что критики не довольно оцѣнили ея поэтическое достоинство. Натанъ Дрэкъ, напротивъ, безусловно отвергаетъ ее. Кольриджъ признавалъ въ ней Шекспировскими только нѣкоторыя мѣста, а Дайсъ полагаетъ, что скорѣе можно приписать Шекспиру «Іоркширскую трагедію», нежели «Тита Андроника». Однакожъ, нѣкоторыя данныя положительно противорѣчать такимъ мнѣніями современника Шекспира Мирсъ (Meres), упоминая въ 1598 году о пьесахъ Шекспира, положительно называетъ между ними «Тита Андроника», — и наконецъ друзья Шекспира, по смерти его, включили эту пьесу въ полное изданіе его сочиненій.

Но тѣмъ не менѣе, не смотря на эти положительныя свидѣтельства, — драма эта заставляетъ усомниться въ ея шекспировскомъ происхожденіи. По своему содержанію и по стилю, она совершенно принадлежитъ школѣ, предшествовавшей Шекспиру и отъ которой онъ рѣшительно отдѣлился. Читая ее послѣ Шекспировскихъ пьесъ, — чувствуешь, какъ она чужда имъ; — и напротивъ, читая ее вмѣстѣ съ произведеніями Марлова, Лоджа, и особенно читая «Испанскую трагедію» Кида, невозможно не видѣть ихъ совершенно одинаковой почвы. Переходя отъ потрясающихъ драмъ Шекспира жъ безобразнымъ ужасамъ этой трагедіи, — тотчасъ чувствуешь, какъ велико различіе между искусствомъ мыслящимъ и искусствомъ еще грубымъ. Первое всегда глубоко сочувствуетъ изображаемому, имъ несчастію, и, допуская его только въ томъ случаѣ, когда люди носятъ его уже въ винѣ своей или въ своей натурѣ, — съ ужасомъ отвращается отъ него; второе, напротивъ, останавливается не торопясь и съ тупымъ самодовольствіемъ на пространномъ изображеніи страждущей невинности, обрубленныхъ рукахъ, отрѣзанныхъ языкахъ и нарочно выводитъ на показъ всякаго рода мученія.

Хотя впечатлѣнія, производимыя этою кровавою пьесою, и вообще вся ея обработка — никакъ не дозволяютъ приписать ее Шекспиру, — но съ другой стороны, принимая въ соображеніе общественныя отношенія того времени, и въ особенности положеніе начинающаго поэта, нельзя рѣшительно утверждать, чтобы Шекспиръ не могъ бытъ ея авторомъ. Это тонкое чувство мѣры, которое пріобрѣлъ онъ въ своемъ зрѣломъ возрастѣ, не могло же быть неотъемлемымъ его свойствомъ съ самой первой его юности! Если пьеса эта есть дѣйствительно произведеніе его молодости, то непремѣнно надобно предположить, что въ нравственной и артистической натурѣ его очень рано совершился необычайный и быстрый переворотъ. Подобный же переворотъ совершился въ Гете и Шиллерѣ, гораздо слабѣйшихъ поэтическихъ талантахъ: словомъ, весьма вѣроятно, что въ большей или меньшей степени, но во всякомъ случаѣ непремѣнно совершился онъ въ Шекспирѣ. По всей вѣроятности, «Титъ Андроникъ» принадлежитъ разгульному періоду его юности. Пылкая юность легко впадаетъ въ мизантропію и ненависть къ людямъ и очень можетъ статья, что вся эта ненависть, мщеніе и кровожадность трагедіи «Титъ Андроникъ» относятся къ роду юношескихъ произведеній, какъ напримѣръ «Разбойники» Шиллера, «Уголино» Гестенберга и другихъ, явившихся въ Германіи въ 18 вѣкѣ. Не должно притомъ забывать, что въ Англіи, въ концѣ 16 вѣка, самые замѣчательные драматическіе поэты, какъ Марловъ, писали въ точно такомъ же кровавомъ направленія. Начинающему писателю невозможно было не попасть въ ту же самую колею. Въ то время казня я кровавыя событія были дѣломъ очень обыкновеннымъ, и нервы театральной публики гораздо къ нимъ привычнѣе. Бенъ-Джонсонъ положительно говоритъ, что «Титъ Андроникъ» былъ очень любимой пьесой, — вѣдь любили же нѣсколько лѣтъ тому назадъ «Разбойниковъ» Шиллера! — Но кромѣ того, авторъ «Тита Андроника» исполненъ самыхъ свѣжихъ слѣдовъ классической школы, также какъ авторъ «Венеры» и «Лукреціи»; пьеса вообще обнаруживаетъ пристрастіе къ Овидію и Вергилію, къ троянамъ, троянскимъ легендамъ, къ древней исторіи и миѳологіи и усѣяна латинскими цитатами, а мѣстами подражаніями Сенекѣ. Очевидно, авторъ начитался повѣствованій о доисторическихъ временахъ Греціи и Рима, исполненныхъ, какъ извѣстно, самаго кроваваго содержанія, и потомъ изъ разныхъ лоскутковъ басенъ этихъ и нѣсколькихъ старыхъ трагедій составилъ свою собственную трагическую басню. То же самое можно сказать и о формѣ ея, Кольриджъ полагаетъ, что по стихамъ и по стилю своему пьеса эта никакъ не можетъ быть приписана Шекспиру. Дѣйствительно, Шекспиръ никогда больше не писалъ такими правильными бѣлыми стихами, въ которыхъ смыслъ не переносится въ слѣдующую строку, а непремѣнно заканчивается каждымъ отдѣльнымъ стихомъ. Языкъ «Тита Андроника» вообще легкій, не картинный, чуждый мѣткихъ, глубокомысленныхъ выраженій, ловкихъ и необыкновенныхъ оборотовъ и часто впадающій въ напыщенныя, напряженныя фразы — тоже нигдѣ болѣе не встрѣчается у Шекспира. По съ другой стороны, если уже такой начинающій авторъ, какъ Шекспиръ, былъ увлеченъ дурнымъ вкусомъ своего времени, — то развѣ трудно ему было, при его талантѣ, подражать и языку этого дурного вкуса? Если бы не знали самымъ достовѣрнымъ образомъ, что поэмы «Венера» и «Лукреція» принадіежатъ Шекспиру, то едва ли кто рѣшился бы принять ихъ за его произведенія. Шекспиръ впослѣдствіи мастерски умѣлъ подражать стилю пастушеской поэзіи, итальянской лирикѣ или тону саксонской народной пѣсни, точно также, и даже еще гораздо легче, было ему написать пьесу въ громозвучномъ стилѣ какого нибудь Кида или Марлона. Впрочемъ, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ пьесы, языкъ вовсе не такъ далекъ отъ Шекспировскаго языка. Особенно напыщенъ и дико-фразистъ онъ въ третьемъ актѣ: въ первомъ сухъ и блѣденъ, но во второмъ, напротивъ, часто исполненъ онъ овидіевской роскоши, картинности и вообще исполненъ манеры, напоминающей итальянскіе Concetti, въ стилѣ которыхъ написаны «Венера» и «Лукреція». Самъ Кольриджъ, у котораго въ этихъ вещахъ самое тонкое чутье, признавалъ въ этихъ мѣстахъ Шекспировскую руку.

Соображая всѣ эти доводы за и противъ, — всего вѣроятнѣе принять мнѣніе Равенксрофта, что Шекспиръ только передѣлалъ «Тита Андроника» изъ какой нибудь старой пьесы. Въ пользу этого мнѣнія особенно говоритъ грубость характеристики дѣйствующихъ лицъ, недостатокъ обыкновенной вѣроятности въ поступкахъ ихъ и пошлость причинъ, изъ которыхъ вытекаютъ ихъ дѣйствія. Конечно, стиль молодого писателя можетъ быть напыщеннымъ, вкусъ его сначала можетъ попасть на ложную дорогу: — все это не болѣе, какъ внѣшность, частности искусства; но сужденіе о людяхъ, но пониманіе причинъ ихъ дѣйствій, но общее воззрѣніе на человѣческую природу — вотъ что бываетъ врожденнымъ въ человѣкѣ: я, хотя скрытое подъ безсознательнымъ инстинктомъ, очень рано начинаетъ выработываться въ немъ. Какую бы изъ пьесъ Шекспира мы ни приняли за первое его произведеніе, во всякой, начиная съ его поэмъ, характеры очерчены твердою рукой; наконецъ, какъ бы ни были слабы и блѣдны ихъ линіи, но нигдѣ онѣ такъ не угловаты и не исковерканы, какъ въ «Титъ Андроникѣ». И потомъ, для самыхъ несбыточныхъ дѣйствій, которыя иногда заимствовалъ Шекспиръ изъ повѣстей, или старыхъ драмъ, — онъ всегда, съ первоначальныхъ своихъ пьесъ, умѣлъ находить самыя естественныя причины и никогда не строилъ сюжета своей пьесы на такой ношлой невѣроятности, какъ въ «Титѣ Андроникѣ». Вотъ вкратцѣ содержаніе этой трагедіи: Титъ Андроникъ, римскій полководецъ, побѣдившій готоовъ, избирается народомъ, послѣ смерти императора, въ преемники его власти; но движимый вѣрностью къ сыну покойнаго императора, Сатурнину, онъ отказывается отъ предлагаемой ему короны, провозглашаетъ императоромъ Сатурнина и вмѣстѣ съ тѣмъ даритъ ему взятую имъ въ плѣнъ царицу готѳскую Тамару, а въ отмщеніе за павшаго въ битвѣ своего сына приказываетъ убить одного изъ сыновей Тамары. У Тита Андроника нѣсколько сыновей и дочь Лавинія, любящая Вассіана, брата Сатуряннова, и уже помолвленная съ нимъ. Сатурнинъ, въ изъявленіе своей признательности къ Титу, хотѣлъ жениться на дочери его Лавиніи, но сыновья Тита противятся этому и Титъ, въ жару спора, убиваетъ одного изъ нихъ. Сатурнинъ, увидѣвъ Тамару, влюбляется въ нее, бросаетъ Лавннію и женится на готеской царицѣ; а Лавипія выходитъ замужъ за Вассіана. Тамара, жаждущая отмстить Титу за убійство сына ея, пользуясь своимъ новымъ положеніемъ, клянется погубить весь родъ Тита. Мы забыли сказать, что она безъ ума влюблена въ мавра Арона, ужаснѣйшаго злодѣя, который съ помощію двухъ сыновей Тамары, влюбленныхъ въ Лавинію, убиваетъ въ лѣсу брата Сатурнинова, Вассіана, мужа ея, безчеститъ Лавинію, а чтобъ она не могла открыть ихъ злодѣйства, отрѣзываетъ ей языкъ и обѣ руки, а въ убійствѣ Вассіана обвиняетъ двухъ сыновей Тита. Сатурнинъ приказываетъ отрубить имъ головы, а третьяго изъ нихъ, Люцинія, изгоняетъ. Лавинія находятъ, однакожъ, средство открыть отцу своихъ злодѣевъ. Вскорѣ изгнанный сынъ Тита, Люциній, приходитъ къ Риму предводителемъ готѳскаго войска, Сатуриннъ и Тамара, въ страхѣ, идутъ къ нему въ лагерь просить примиренія, гдѣ Титъ убиваетъ Тамару, Сатурнинъ Тита, а сынъ его, Люциній, Сатурнина.

Сравнивая всѣ эти несообразности, все это грубое искусство съ тѣми тонкими чертами, которыя разсыпалъ Шекспиръ въ «Венерѣ» и «Адонисѣ», гдѣ, несмотря на всю искусственность и приторность манеры, оба лица очерчены съ такою опредѣленностью и твердостію, трудно повѣрить, чтобы тотъ же самый поэтъ могъ когда нибудь дойти до такого искаженія своего тонкаго вкуса, которому онъ никогда и нигдѣ не измѣняетъ! Конечно, странно, что Шекспиръ выбралъ себѣ для обработки такую дикую пьесу, но начинающій поэтъ въ этомъ случаѣ очень часто подчиняется вкусу толпы, а въ то время денежные разсчеты шли прежде всего и «Титъ Андроникъ» былъ піесой простонародною, дававшею хорошіе сборы.

Такими же причинами можно объяснить и выборъ «Перикла», хотя Шекспиръ передѣлалъ его, кажется, уже въ зрѣлыхъ лѣтахъ. Обѣ эти пьесы очевидно назначены для самой простонародной публики и дѣйствительно обѣ очень были ею любимы. Сюжетъ «Перикла» собственно принадлежитъ одному греческому роману V или VI вѣка. Готфридъ Витербскій помѣстилъ его въ своемъ пантеонѣ, откуда исторія эта разнеслась но всему свѣту и на всѣхъ языкахъ въ видѣ романовъ и поэмъ. Герой ея называется собственно Аполлоніемъ Тирскимъ, а имя Перикла получилъ онъ только на англійской сценѣ. Въ Англіи легенда эта была переведена съ латинскаго еще на англо-саксонскій языкъ и до 1393 года поэтъ Гоуэръ переложилъ ее въ латинскіе стихи, а въ 1576 году Твинъ перевелъ ее въ прозѣ на англійскій языкъ. У Колльера, въ его «Шекспировой библіотекѣ», напечатаны оба эти перевода. Кто-то сдѣлалъ изъ Твиповскаго перевода драму, и вотъ эта-то старая драма была потомъ нѣсколько исправлена Шекспиромъ. Легенда объ Аноллоніѣ Тирскомъ была въ свое время въ числѣ самыхъ любимыхъ романовъ: сплетенія различныхъ приключеній особенно правились простонародной публикѣ, какъ въ недавнее время пьесы въ родѣ «Жизни Игрока» и т. п. Повѣствовательная форма разсказа очень дурно передѣлана въ драматическую, и обличаетъ рѣшительное дѣтство искусства. Повѣсть только кое гдѣ переложена на сцены, а чего нельзя представить, то разсказывается «Прологомъ», или дополняется пантомимными представленіями. Въ лицѣ «Пролога» выведенъ самъ старинный поэтъ Гоуэръ: онъ передаетъ зрителямъ свои поясненія четырехстопными ямбами поэтовъ XIV вѣка, языкъ которыхъ въ шекспировское время долженъ былъ казаться публикѣ уже очень устарѣвшимъ и забавнымъ. Прологъ съ добродушнымъ юморомъ подсмѣивается надъ «летучею» сценою, на которой зрители принуждены слѣдовать за героемъ отъ самой юности его и до старости; «хромающія риѳмы его (Пролога) должны нести на себѣ крылатое время, а для уменьшенія пространства призывать къ себѣ на помощь быстроту мысли зрителей и переплывать съ ними моря въ орѣховыхъ скорлупахъ». Въ пьесѣ этой — есть одно только единство лицъ и нѣтъ никакого единства дѣйствія, ни малѣйшей внутренней необходимости событій, словомъ, происшествія создаются одной внѣшней силой и слѣпымъ случаемъ. Отдѣльныя части пьесы не связаны между собой даже никакимъ единствомъ мысли, которое всегда составляетъ душу шекспировскихъ пьесъ: одно только моральное направленіе кое-какъ связываетъ начало пьесы съ концомъ ея. Англійскіе критики рѣшительно не допускаютъ, чтобы этотъ аляповатый и грубый сбродъ разныхъ событій, написанный дурными стихами, принадлежалъ Шекспиру, а полагаютъ, что «Периклъ» былъ старою пьесою, въ которой Шекспиръ сдѣлалъ. только нѣсколько мастерскихъ прибавленій.

Дѣйствительно, всякій, кто со вниманіемъ станетъ читать «Перикла», легко увидитъ, что всѣ тѣ сцены, въ которыхъ есть естественная основа, и въ которыхъ развиваются сильныя страсти, особенно тѣ сцены, въ которыхъ дѣйствуютъ Периклъ и дочь его Марина, рѣзко отдѣляются, своею роскошною полнотой отъ сухости цѣлаго. Въ нихъ рѣшительно замѣтны слѣды шекспировской руки. Напримѣръ, въ началѣ пьесы этотъ тонкій очеркъ преступныхъ отношеній Антіоха къ дочери; сцена морской бури (III. I) и особенно, въ послѣднемъ актѣ, свиданіе Перикла съ своею дочерью, которое можетъ стать за ряду съ лучшими сценами Шекспира. Всѣ качества Шекспировскаго языка, совершенно исчезнувшіе въ «Титѣ Андроникѣ», именно: глубокомысленную краткость рѣчи, метафоры, чуждыя натяжекъ, все это можно найти въ упомянутыхъ сценахъ «Перикла». Правда, что эти поправленныя и дополненныя сцены, и самая обработка обоихъ главныхъ характеровъ, суть не болѣе, какъ очерки, но за то очерки мастерскіе. Напомнимъ вкратцѣ содержаніе пьесы: Дочь Антіоха, могущественнаго владѣтеля Сиріи, славится своею удивительною красотою и ко двору его безпрестанно пріѣзжаютъ принцы просить руки ея. Но Антіохъ, любя дочь преступною любовью, объявилъ, что онъ за того только выдастъ дочь, кто разгадаетъ загадку его; если же не разгадаетъ, то подвергается смертной казни. Периклъ, владѣтель Тира, пріѣзжаетъ просить руки дочери Антіоха, принимаетъ условія, читаетъ предлагаемую загадку, указывающую на преступныя отношенія Антіоха, и видя, что во всякомъ случаѣ грозитъ ему смерть скрывается изъ Антіохіи. Антіохъ, опасаясь открытія своего преступленія, посылаетъ за Першномъ въ погоню убійцу Тальварлд. Возвратясь счастливо въ свой Тиръ, Периклъ опасается однакожъ, что мщеніе Антіоха обрушится на его подданныхъ; онъ рѣшается уѣхать въ Тарсъ, поручивъ правленіе Тира старцу Геликану, и убійца Тальвардъ, пріѣхавъ въ Тиръ, уже не застаетъ тамъ Перикла. Въ Тарсѣ получаетъ Периклъ вѣсть отъ Геликана о преслѣдующемъ его убійцѣ Тальвардѣ и тотчасъ же отправляется вонъ изъ Тарса на кораблѣ; буря разбиваетъ его и выкидываетъ Перикла около Нентополиса. У владѣтеля Пентополиса, Симонида, есть дочь Тайса, красоты необыкновенной. Периклъ является на турниръ, остается побѣдителемъ, пылаетъ любовью къ Таисѣ, которая отвѣчаетъ ему тѣмъ же, и женится на ней. Между тѣмъ вѣрный Геликанъ увѣдомляетъ его, что преступный Антіохъ и дочь его погибли, пораженные небеснымъ гримомъ. Периклъ и Тайса отправляются въ Тиръ; ихъ застаетъ страшная буря, во время которой Таиса родитъ дичь Марину и обмираетъ. Ее считаютъ умершею, задѣлываютъ въ ящикъ и бросаютъ въ море. Периклъ пристаетъ къ Тарсу, остается тамъ годъ и уѣзжаетъ, поручивъ Марину на воспитаніе правителю Тарса, Клеону. Между тѣмъ море выбрасываетъ въ Эфесѣ ящикъ съ тѣломъ Таисы; тамъ открываютъ его, Таиса приходить въ чувство, отъ горести посвящаетъ себя на служеніе Діанѣ и становится ея жрицей. Родившись въ третьемъ актѣ, Марина является въ четвертомъ уже взрослою дѣвицею, преслѣдуемою всякими несчастіями. Діониса, жена Клеона, ненавидитъ Марину за то, что она лучше ея дочери и подкупаетъ убить ее. Но въ то самое время, какъ убійца, заставъ ее гуляющею по морскому берегу, гдѣ она рвала цвѣты на могилу своей няни, хотѣлъ заколоть ее, являются пираты; они похищаютъ Марину и продаютъ ее въ Митиленѣ въ домъ развита, откуда она благополучно освобождается и находитъ потомъ отца своего, дряхлаго и убитаго печалью. Эта послѣдняя сцена, въ которой дряхлый Периклъ переходитъ отъ безнадежнаго горя къ радости, — необыкновенно хороша. Хотя набросанная бѣглыми очерками, она подставляетъ, однакожъ, талантливому актеру полную возможность выказать себя. Всего вѣроятнѣе предположить, что Шекспиръ выбралъ эту во всѣхъ отношеніяхъ плохую пьесу только для того, чтобы доставить случай другу своему Бербеджу показать себя въ этой послѣдней трудной сценѣ. По всѣмъ даннымъ Гервинусъ относить «Перикла» къ самымъ первоначальнымъ трудамъ Шекспира (1588—1589), а если она напечатана была потомъ въ сочиненіяхъ Шекспира подъ 1609 годомъ, то это потому, что въ то время она была только вновь поставлена на сцену для Бербеджа.

ГЕНРИХЪ VI.

Говоря о "Титѣ Андроникѣи «Периклѣ» нашею цѣлью было — опредѣлить, до какой степени Шекспиръ участвовалъ въ ихъ обработкѣ. Съ этой же стороны мы будемъ смотрѣть и на три части «Генриха VI». Обѣ его послѣднія части передѣланы Шекспиромъ изъ чужаго оригинала. Но этотъ оригиналъ такъ значительно отдѣляется отъ всѣхъ историческихъ драмъ, написанныхъ до Шекспира, что, по всей вѣроятности, онъ заохотилъ нашего поэта не только заняться его обработкою, но даже примкнуть къ его основной мысли и событіямъ весь рядъ своихъ историческихъ драмъ, взятыхъ изъ исторіи Англіи. Объ оригиналѣ первой части «Генриха VI», напротивъ, не осталось никакихъ слѣдовъ; по содержанію своему она очень слабо связана съ двумя остальными частями, да и связь эта, какъ кажется, внесена въ пьесу впослѣдствіи. Какъ въ послѣднихъ частяхъ «Генриха VI» представлено возвышеніе дома Ланкастерскаго, такъ въ «Ричардѣ II» и въ «Генрихѣ IV» Шекспира представлена месть дома Іоркскаго. Первая часть «Генриха VI» въ оригиналѣ своемъ заключала въ себѣ только французскія войны Генриха VI и внутренніе раздоры, возникшіе вслѣдствіе потерь, понесенныхъ англичанами во Ф!"анціи. Сатирикъ Томасъ Нешъ намекаетъ въ 1502 году на какую-то пьесу, въ которой, храбрый Тальботъ, ужасъ французовъ, вставши изъ гроба, снова торжествуетъ на сценѣ. Впрочемъ, неизвѣстно, относятся ли эти слова къ нашему «Генриху VI», или къ какой другой пьесѣ подъ тѣмъ же названіемъ, тѣмъ болѣе, что какая-то піеса подъ названіемъ «Генрихъ VI» была играна въ 1592 году трупою Генслова. Однакожъ, въ нашей пьесѣ Тальботъ представляетъ главное лицо. Положительно можно сказать, что все, относящееся къ усиленію герцога Іоркскаго и къ его политинескимъ видамъ, прибавлено Шекспиромъ для связи пьесы съ двумя остальными ея частями; ему же, вѣроятно, принадлежитъ и сцена смерти Тальбота и сына его, что отрицаетъ Гервинусъ и что принимаютъ Кольриджъ и Колліеръ. Кажется, только этимъ ограничивается все участіе Шекспира въ этой первой части. Но въ Англіи рѣшительно отрицаютъ всякое участіе въ ней Шекспира. Дѣйствительно, по хвастливой учености своей, она не имѣетъ ничего общаго съ шекспировскими произведеніями, не говоря уже о языкѣ. Всѣ историческія пьесы Шекспира написаны по извѣстной хроникѣ Голиншеда и строго держатся послѣдовательности въ историческихъ событіяхъ, оставляя въ сторонѣ всѣ легенды и преданія. Первая же часть «Генриха VI», напротивъ, слѣдуетъ преимущественнно хроникѣ Галля (Hall), прибавляя къ ней кой-какія заимствованія изъ Голиншеда и другихъ неизвѣстныхъ источниковъ. Въ пьесѣ встрѣчаются самые грубые историческіе промахи и выдумки, нисколько не сообразныя съ исторіею и внушенныя однимъ патріотическимъ пристрастіемъ; лица перемѣшаны, время спутано: а ничего подобнаго не замѣтно въ шекспировскихъ драмахъ изъ англійской исторіи. Шекспиръ всегда, на сколько возможно, строго держался своихъ историческихъ источниковъ. Кромѣ того, въ этой первой части «Генриха VI» не только нѣтъ единства дѣйствія, но даже и единства лицъ, какъ въ «Периклѣ». Всѣ сцены такъ мало связаны между собою, что большую ихъ часть можно выбросить, не измѣняя для этого ни одной строчки въ остающихся и пьеса отъ этого не только не будетъ хуже, но даже еще выиграетъ. Можно, напримѣръ, выбросить сцену между графинею Овернскою (II, 3) и Тальботомъ, сватовство Соффолька за Маргариту, казнь Іоанны д’Аркъ и послѣднюю сцену, въ которой король выбираетъ Маргариту себѣ въ супруги: а окончаніе пьесы Винчестерскимъ миромъ будетъ несравненно сообразнѣе съ ея главнымъ содержаніемъ.

Если взять сцены между Іоркомъ и Соммерсетомъ, Мортимеромъ и Іоркомъ, Маргаритою и Софролькомъ, очевидно, вставленныя, и читать ихъ отдѣльно отъ пьесы, то невозможно не признать въ нихъ близкаго сходства съ сценами шекспировскихъ историческихъ пьесъ, съ тою только разницею, что эти вставленныя сцены представляютъ первые опыты Шекспира въ драматическомъ искусствѣ. Въ нихъ уже видно искусное, остроумное веденіе разговора, видѣнъ въ зародышѣ шекспировскій картинный языкъ; въ сценѣ смерти Мортимера и въ его скрытной, молчаливой политикѣ замѣтно уже шекспировское знаніе людей, какое впослѣдствіи обнаруживаетъ онъ въ политическихъ сценахъ другихъ своихъ пьесъ. Конечно, во всемъ этомъ нѣтъ еще той полноты и мастерства, какими запечатлѣны его позднѣйшія произведенія, это еще только зародыши, но по нимъ уже можно предчувствовать будущее развитіе поэта. Всѣ эти сцены рѣзко отдѣляются отъ скучныхъ военныхъ сценъ и, то напыщенной, то пошлой вражды Гростера съ Винчестеромъ; въ нихъ чувствуется та поэтическая свѣжесть, какую большой талантъ обыкновенно оставляетъ на своихъ юношескихъ произведеніяхъ. Изъ этихъ сценъ заимствовалъ Шиллеръ нѣкоторыя прекрасныя черты и даже основную мысль своей «Орлеанской дѣвы». Предположеніе, что Шекспиръ вставилъ всѣ эти сцены, очень легко объясняется тѣмъ, что онѣ тѣсно связываютъ первую часть «Генриха VI» со второю и третьею, которыя безъ нихъ не имѣли бы съ нею рѣшительно никакой связи. Герцогъ Іоркскій, главный герой двухъ послѣднихъ частей «Генриха VI», уже въ первой части начинаетъ обнаруживать свои честолюбивые замыслы; Маргарита, являющаяся впослѣдствіи главнымъ лицомъ послѣ него, въ первой части, только что очерчена; послѣдняя сцена первой части нарочно поставлена въ близкую связь съ начальной сценой второй части. «Ричардъ II», написанный Шекспиромъ гораздо позже и составляющій по содержанію своему историческую противуположность тремъ частямъ «Генриха VI», находится уже въ связи съ этими вставленными сценами.

На обѣ послѣднія части «Генриха VI» можно смотрѣть какъ на одну пьесу, какъ на драматизированную историческую хронику въ десяти актахъ. По своему внѣшнему расположенію и по мысли своей, онѣ не отдѣляются одна отъ другой. Событія во Франціи, составляющія главный предметъ первой части, въ двухъ остальныхъ находятся уже совсѣмъ на заднемъ планѣ: читателю даже едва замѣтны тѣ мѣста, въ которыхъ говорится, что Соммерсетъ посылается во Францію и теряетъ тамъ прежнія завоеванія Англіи. Содержаніе обѣихъ послѣднихъ частей собственно составляетъ борьба домовъ Ланкастерскаго и Іоркскаго, упадокъ англійскаго могущества при слабомъ, благочестивомъ «Генрихѣ VI» и возвышеніе герцога Іоркскаго, отца страшнаго Ричарда III. Впослѣдствіи Шекспиръ написалъ въ «pendant» къ этимъ двумъ пьесамъ — Ричарда II, содержаніе котораго составляетъ возвышеніе дома Ланкастерскаго въ лицѣ хитраго, честолюбиваго Болинброка надъ слабымъ, легкомысленнымъ Ричардомъ II. Во второй части «Генриха VI» (IV, 1) въ одномъ мѣстѣ, которое принадлежитъ Шекспиру, прямо высказано, что паденіе «Генриха VI» есть возмездіе за преступное убійство Ричарда II Ланкастеромъ. Изъ многихъ мѣстъ ясно видно, что Шекспиръ, перерабатывая оригиналы обѣихъ послѣднихъ частей «Генриха VI», имѣлъ подъ руками хронику Голиншеда. Вѣроятно, эта первая историческая обработка и послужила ему поводомъ вникнуть въ поэтическое и историческое значеніе борьбы домовъ Ланкастерскаго и Іоркскаго и составить себѣ планъ для цѣлаго отдѣла историческихъ драмъ, который онъ вскорѣ послѣ того и выполнилъ подъ вліяніемъ, можно сказать, одной господствующей мысли — возмездія.

Мы сказали, что Шекспиръ эти двѣ послѣднія части «Генриха VI» передѣлалъ изъ двухъ пьесъ, приписываемыхъ Роберту Грину. Оригиналы ихъ сохранились и недавно изданы. Сравнить ихъ съ передѣлкою Шекспира — все равно что заглянуть внутрь его юношескаго поэтическаго генія. Если бы даже эти пьесы и не имѣли другого значенія кромѣ того, что навели мысли Шекспира на высшую историческую сферу, то и по одному уже этому онѣ должны занять важное мѣсто въ исторіи его духа.

Особеннымъ, необыкновеннымъ счастьемъ для англійскаго театра было то, что онъ, съ самаго начала своего развитія, попалъ на національную исторію. Причина, почему испанскій театръ такъ далеко остался позади англійскаго, заключается преимущественно въ томъ, кажется, что у него вовсе не было этой исторической основы. Источники, изъ которыхъ тогда черпали всѣ вообще драматическіе писатели, были: рыцарскіе романы среднихъ вѣковъ, древніе миѳы, легенды, повѣсти и простонародныя книги сказочнаго содержанія. Во всѣхъ этихъ повѣствованіяхъ, безвкусія было еще больше, чѣмъ неестественности. Искусство драматическихъ писателей было очень слабо; если сюжетъ представлялъ много простору ихъ собственной фантазіи, то произведенія ихъ рѣшительно становились уродіивыми. Такимъ образомъ явились драмы, какъ «Титъ Андроникъ» и «Периклъ». Но обратясь къ наивнымъ и простымъ хроникамъ своей исторіи, англійскіе поэты нашли въ ея событіяхъ и величавый матеріалъ, и родную природу, и народъ, который они знали, и понятные имъ характеры: а главное они наконецъ ощутительно и очевидно нашли въ нихъ — психологическую истину, за которою тщетно гонялись они въ пьесахъ, сюжеты которыхъ были изъ чуждой имъ сферы. «Эти первыя попытки національной исторической драмы явились въ то время, когда Шекспиръ только что началъ писать для театра. Между такого рода, какъ ихъ тогда называли, „Исторіями“ были и эти двѣ пьесы Грина о „Генрихѣ VI“, которыя и по содержанію, и по обработкѣ своей лучше всѣхъ пьесъ подобнаго рода, являвшихся до Шекспира. Правда, что драмы эти состоять большею частью изъ переложенія исторической хроники въ сухія сцены, по эта самая простота тѣмъ болѣе обнаруживаетъ значительность и величіе содержанія.

Русскимъ читателямъ обѣ эти пьесы Грина неизвѣстны — и къ сожалѣнію, ени не могутъ сличить ихъ съ шекспировскою передѣлкою, потому мы считаемъ не лишнимъ остановиться на нихъ для того, чтобъ показать, въ какомъ видѣ взялъ ихъ Шекспиръ для своей передѣлки, и что именно въ нихъ могло возбудить его къ сочиненію своихъ историческихъ драмъ; потомъ укажемъ мы, что Шекспиръ прибавилъ къ нимъ.

Тикъ говоритъ, что лучшія пьесы Шекспира не могутъ сравниться съ планомъ и расположеніемъ дѣйствія въ его „Генрихѣ VI“, гдѣ драматическій интересъ постепенно возрастаетъ и расширяется. Другой нѣмецкій критикъ, Ульрици, также принимаетъ „Генриха VI“ за дѣйствительно шекспировское произведеніе. По мнѣнію Гервинуса оба эти критика — ошибаются и ошибка ихъ произошла оттого, что они не отдѣлили содержанія отъ формы и не сравнили хроникъ, по которымъ написаны эти драмы, съ ихъ сценическою обработкою. Что касается до плана и расположенія дѣйствія, то едва ли можно придавать имъ большое значеніе въ такой пьесѣ, которая, съ немногими исключеніями, просто слѣдуетъ повѣствованію хроники, представляя вслѣдъ за нею рядъ сценъ, изъ которыхъ иныя находятся въ весьма слабой связи съ великимъ движеніемъ цѣлаго. Всякій, кто будетъ читать повѣствованія Галля и Голиншеда вмѣстѣ съ этими пьесами о „Генрихѣ VI“, все равно Гринъ ли написалъ ихъ или Шекспиръ, непремѣнно убѣдится, что пьесы эти суть самый точный списокъ этихъ хроникъ. Все возмущеніе Кэда, напримѣръ, (во 2 части Генриха VI) написанное въ такомъ народномъ юморѣ — взято изъ хроники до такой степени, что даже рѣчи этого грубаго бунтовщика, которыя, казалось бы, должны принадлежать поэту, находятся почти слово въ слово въ хроникѣ. Потомъ, необыкновенно поэтическія сцены, какъ: предсказаніе Генриха VI о Ричмондѣ, смѣлый отвѣтъ Принца Валлійскаго, взятаго въ плѣнъ, убійство молодаго Рутланда и другія, не только взяты изъ хроникъ, но послѣдняя сцена и у Голипшеда производитъ сильное поэтическое впечатлѣніе. Постепенное возрастаніе и расширеніе драматическаго интереса, о которомъ говоритъ Тикъ, находится и въ самыхъ событіяхъ и въ хроникѣ; чтобы убѣдиться въ этомъ, стоитъ только прочесть въ Голиншедѣ мѣста, гдѣ, послѣ убійства Глостера, исторія становится богаче и увлекательнѣе. Точно тоже и въ драмѣ. Все великое и увлекательное этихъ пьесъ — заключается въ ихъ содержаніи; а эти качества, въ самой простой и наивной исторической формѣ, находятся уже въ хроникѣ. Гибельное столкновеніе всѣхъ силъ государства, разрывъ всѣхъ кровныхъ связей, хаосъ, въ которомъ злодѣйство гибнетъ отъ злодѣйства, преступленіе растетъ надъ преступленіемъ и наконецъ непримиримая Немезида, слѣдующая по пятамъ всѣхъ этихъ, преступныхъ людей, — все это заключаетъ въ себѣ столько потрясающаго и могучаго, что не имѣетъ надобности ни въ какихъ придумкахъ поэта; напротивъ, само должно увлекать его. Эта картина постепеннаго упадка всѣхъ государственныхъ силъ есть чисто историческая истина, дѣйствительныя событія, а не изобрѣтеніе поэтической фантазіи, и если они производятъ на душу впечатлѣніе, равное по глубинѣ своей съ впечатлѣніемъ искусства, то это потому, что въ нихъ заключается то нравственное правосудіе, безъ котораго мы не можемъ обойтись въ созданіяхъ искусства. Это нравственное правосудіе не отъемлемо и вѣчно заключается въ историческихъ событіяхъ — и преимущественно во времена смутъ, когда яснѣе раскрываются передъ нами побужденія, дѣйствія и судьба людей.

Во второй части „Генриха VI“, гибнетъ прежде всего протекторъ королевства отъ собственной слабости, а потомъ жена его отъ своего преступнаго честолюбія. Ихъ губятъ соединенныя силы враждебнаго имъ дворянства, которое съ самаго царствованія Ричарда II было причиною всѣхъ смутъ въ Англіи. Впрочемъ, здѣсь поэтъ въ наказаніяхъ своихъ нѣсколько усилилъ историческую истину: положительно неизвѣстно, что Гомфри былъ убить Соффолькомъ и Винчестеромъ, и что Винчестеръ умеръ, измученный вслѣдствіе этого совѣстью. Далѣе паденіе Соффолька и возмущеніе Кэда представлены какъ наказаніе аристократіи за ея угнетеніе низшихъ сословій и жестокость къ нимъ. Но народное возмущеніе тоже падаетъ отъ собственной глупости и безумства? проповѣдуемое Кодомъ равенство начинается тѣмъ, что онъ производитъ самаго себя и другихъ въ рыцари и требуетъ для себя самую возмутительную изъ всѣхъ привилегій дворянства. На разсѣянныхъ остаткахъ дворянства и возмущеннаго народа возстаетъ Іоркъ новымъ протекторомъ, опираясь на свою силу, благоразуміе, народное расположеніе и свои военныя заслуги. Увлеченный своими честолюбивыми стремленіями впадаетъ онъ въ клятвопреступленіе — и наказаніе тотчасъ же постигаетъ его: онъ страшно гибнетъ съ однимъ изъ сыновей своихъ, Рутландонъ. Наконецъ и король, — слабый, безхарактерный и благочестивый, — среди этого распаденія государственныхъ силъ, подстрекаемый королевою, — самъ дѣлается клятвопреступникомъ и попадаетъ въ руки враговъ своихъ. Изъ пролитой крови Рутланда и принца Валлійскаго возстаетъ новая мстительная судьба: Клиффордъ, убившій Рутланда, — гибнетъ: Эдуардъ, бывшій при убійствѣ принца Валлійскаго, — колеблется на своемъ тронѣ, — гибнетъ и храбрый Варвикъ, перешедшій, изъ оскорбленнаго самолюбія, къ враждебной партіи. Между всѣхъ этихъ гибелей и наказаній проходитъ королева Маргарита, — не тронутая, какъ представительница самой судьбы, — но для того, чтобы испытать потомъ самую утонченную месть Немезиды. — Она переживаетъ свое прежнее высокое положеніе: горькую чашу этого постепеннаго паденія она принуждена пить капля по каплѣ до самаго дна....

Это, слегка очерченное, развитіе драмы — нисколько не зависѣло отъ поэтическаго плана автора, — напротивъ, все это чистѣйшая исторія. Удары правосудія, которые такъ соотвѣтствуютъ общему плану драмы и кажутся такими поэтическими — просто взяты прямо изъ хроники. Въ томъ мѣстѣ, гдѣ Клеренсъ, Глостеръ, Грей, Дорсетъ и Гастингсъ убиваютъ принца Валлійскаго, въ хроникѣ Голиншеда находится слѣдующее замѣчаніе: „за это преступное дѣло почти всѣ виновники его испили впослѣдствіи туже чашу, по подобающему правосудію и наказанію Божію“. Въ этомъ духѣ писали тогда исторію и первоначально вездѣ такъ пишутъ ее. Эта же самая мысль и съ такою же очевидностью, проведена потомъ Шекспиромъ въ Ричардѣ IIL — Быть можетъ, — хотя съ нашей стороны это не болѣе какъ предположеніе, — быть можетъ, изъ этой пьесы и изъ драмы о Генрихѣ VI — перенесъ Шекспиръ въ свое творчество — эту необходимую потребность поэтическаго правосудія. Правда, что первоначально, и именно въ „Ричардѣ Ш“, который собственно есть продолженіе „Генриха VI“, это правосудіе выступаетъ уже до того рѣзко, что перестаетъ быть поэтическимъ; но можно сказать, что вообще мысль о поэтическомъ правосудіи, очевидно, проникаетъ всѣ его позднѣйшія произведенія и во многихъ изъ нихъ выражена съ удивительною тонкостію. Не изъ какой нибудь эстетической теоріи или тамъ менѣе изъ произведеній предшествовавшихъ ему поэтовъ перенесъ Шекспиръ эту мысль въ свое драматическое творчество, — но единственно изъ наблюденій своихъ надъ человѣческою природою и судьбою. Впрочемъ, почти всѣ старинныя хроники признаютъ, что судьба человѣка зависитъ прямо отъ природы его; и хотя они понимаютъ это довольно темно, по тѣмъ не менѣе вообще представляютъ людей творцами судьбы своей.