Дилемма (Иванов) — ДО

ДИЛЕММА.

По поводу книги Давида Штрауса Ульрихъ фонъ-Гуттенъ.

I.

Человѣческая жизнь, и на малыхъ, и на великихъ сценахъ, всегда преисполнена противорѣчій и часто непримиримыхъ контра стовъ. Въ нравственномъ мірѣ, повидимому, не только возможно, но даже является общимъ правиломъ совмѣстное царство безпросвѣтной тьмы и ослѣпительнаго солнца. И, можетъ быть, вся сущность такъ называемаго прогресса заключается въ смягченіи противорѣчій и устраненіи контрастовъ, а главнѣйшій интересъ исторіи и психологіи — въ изученіи подобныхъ явленій.

Можно бы привести сколько угодно любопытнѣйшихъ примѣровъ и иллюстрацій, но для насъ достаточно самаго общаго взгляда на прошлое и настоящее европейской цивилизаціи, чтобы подойти къ смыслу интересующаго насъ факта.

Если бы намъ потребовалось дать возможно краткія и точныя характеристики величайшимъ культурнымъ періодамъ, мы бы могли античную исторію пріурочить къ принципу, средневѣковую — вѣры, новую — науки Эллины — это истинная раса жрецовъ искусства, племя, спеціально и не въ примѣръ прочимъ одаренное художественными талантами и изумительнымъ чувствомъ прекраснаго.

До послѣднихъ дней въ нашихъ музеяхъ драгоцѣннѣйшими сокровищами творчества остаются произведенія античныхъ мастеровъ, Аполлонъ Бельведерскій и Венера Милосская — образцами никѣмъ не превзойденной жизненной правды и художественной красоты. До сихъ поръ предъ этими мраморами поэты слагаютъ восторженные гимны, а художники ищутъ вдохновенія и непогрѣшимыхъ учительскихъ внушеній.

И они правы. Но стоитъ заглянуть дальше этихъ безсмертныхъ памятниковъ, въ самую дѣйствительность, ихъ создавшую, и васъ охватитъ чувство, отнюдь не похожее на восторгъ.

Какимъ жестокимъ и узкимъ былъ этотъ эстетическій народъ! Онъ такъ умѣлъ изображать красоту, а женщину держалъ въ рабствѣ, узаконилъ самый оскорбительный взглядъ на женскую природу, призналъ ее нарочито склонной ко злу и отказалъ женщинѣ въ правѣ когда-либо достигнуть совершеннолѣтія. Если мужчина, совершившій предосудительный поступокъ, желалъ спастись отъ суда и безславія, ему оставалось только доказать, что поступокъ совершенъ по внушенію женщины, и фактъ считался недѣйствительнымъ.

Матерямъ и женамъ неприлично было, да неприлично , именно, обнаруживать свои чувства къ мужьямъ и дѣтямъ. И когда, напримѣръ, послѣ Херонейской битвы, на порогахъ домовъ появились женщины и разспрашивали спасшихся воиновъ о судьбѣ родныхъ, городъ, по мнѣнію эллинскаго историка, представлялъ недостойное зрѣлище.

Женщинѣ надлежало сидѣть дома, всю жизнь оставаться простымъ пассивнымъ матеріаломъ для производства новыхъ гражданъ, и единственный изъ эллинскихъ поэтовъ, Эврипидъ, дерзнулъ выразить состраданіе къ судьбѣ этой «несчастнѣйшей въ мірѣ породы» и протестовать противъ рабскаго униженія женщины.

А дальше, уже подлинные рабы, эта живая военная добыча, въ теченіе вѣковъ на своихъ плечахъ выносившая блестящую эллинскую культуру! И опять греку не казалось это ни противоестественнымъ, ни сколько-нибудь несправедливымъ. Величайшій философъ древности, Аристотель, всей силой своей мысли оправдаетъ рабство, докажетъ, что милліоны людей родятся уже готовыми рабами, въ родѣ того, какъ являются на свѣтъ хромые, глухіе. И варвару законно и естественно быть рабомъ.

Такъ же думалъ и самъ идеальный, поэтически-вдохновенный Платовъ. Одного только онъ хотѣлъ бы — не распространять рабства на природныхъ эллиновъ.

Но это piurn desiderium неосновательнаго мечтателя! Вѣхъ тотъ же Аристотель допускалъ разбойничьи набѣги для пріобрѣтенія «одушевленнныхъ орудій» труда, не все ли равно, на какую страну эти набѣги совершаются, разъ побѣжденный можетъ стать таковымъ орудіемъ?

Такъ именно рѣшала сама жизнь. Историки считали нужнымъ указывать на годы периклова правленія, когда эллинамъ не грозило рабство у ихъ же соплеменниковъ. Это исключительное время, оно прошло, и ни международныя понятія аѳинянъ, ни ихъ уровень гуманности не измѣнились.

Да и могъ ли измѣниться, когда, кажется, въ самой аѳинской крови жилъ инстинктъ аристократизма и культъ силы? Принята очень много писать и говорить о великихъ художникахъ Эллады, объ ихъ вліяніи на государственныхъ людей, объ уваженіи къ нимъ гражданъ. И все это было. Но здѣсь "же рядомъ непоколебимые предразсудки, ничѣмъ не уступающіе «хорошему тону» французскаго салона XVII вѣка.

Про македонскаго паря Филиппа разсказываютъ, будто онъ обратился къ своему сыну Александру, отличному музыканту, съ такимъ укоромъ: «Какъ тебѣ не стыдно такъ хорошо играть!..»

Такъ говорилъ царь принцу. Но такъ же думалъ и Периклъ, и всякій благороднорожденный аѳинянинъ. Плутархъ приписываетъ либеральнѣйшему государственному мужу Эллады такое сужденіе: ни одинъ благородный юноша, созерцая Зевса Фидія, не захочетъ стать Фидіемъ, любуясь Герой — Поликлетомъ и не позавидуетъ судьбѣ ни единаго великаго поэта, восхищаясь сколько угодно его произведеніями.

Тоже и относительно мысли и философіи.

У софистовъ можно учиться кому угодно и сколько угодно, но самому преподавать философію — для афинскаго аристократа нестерпимый позоръ.

Правда, изъ рядовъ аристократіи вышелъ Платонъ, но за то врядъ ли древній и новый міръ зналъ болѣе ожесточеннаго врага демократіи, чѣмъ выспренній творецъ «царства идей».

Да, много, слишкомъ много тѣней на сверкающемъ красотой эллинскомъ прошломъ, и — кто знаетъ? Можетъ быть, не одно пятно и не одинъ нравственный недугъ перешли въ позднѣйшую цивилизацію путемъ сладкихъ эллинскихъ рѣчей и чарующихъ образовъ классическаго искусства! По крайней мѣрѣ, чудовищное, но до сихъ поръ не умирающее сліяніе жестокости, эгоизма съ чистѣйшими эстетическими восторгами — самый подлинный завѣтъ той среды, гдѣ предъ лицомъ Зевса Фидія поднесли отравленную чашу Сократу и гдѣ, по свидѣтельству греческаго поэта, одно наименованіе рабъ навсегда и безповоротно низводило человѣка до уровня вьючнаго скота.

Міръ красоты и варварской исключительности рушился, настала эпоха христіанства, вѣры, потянулись длинные, темные и таинственные средніе вѣка. На западѣ Европы они создали безпримѣрно могучую власть за основахъ религіознаго ученія, духовный мечъ превознесли на недосягаемую высоту надъ всякой человѣческой силой, и первосвященникъ католичества носилъ тройную корону и давалъ императорамъ лобызать прахъ своихъ ногъ. Что можно было сдѣлать съ такимъ могуществомъ — во имя ученія безграничной любви и терпимости?

Можно бы преобразовать и міръ, и, пожалуй, самую природу людей.

Въ дѣйствительности ничего подобнаго. Никогда не лилось столько крови, не горѣло столько костровъ, не гибло столько жертвъ въ темницахъ и на пыткахъ, какъ въ самый разгаръ папской власти. И во ими чего все это совершалось?

Во имя Бога любви и человѣчности. Съ Евангеліемъ въ рукахъ слуги мірового владыки произносили проклятія надъ цѣлыми государствами и народами, возбуждали междоусобицы вплоть ли нарушенія самыхъ кровныхъ и священныхъ союзовъ, и опустошали цвѣтущія страны. Надъ міромъ носился безпощадный ангелъ мести и злобы въ то время, когда первенствующимъ властителемъ былъ «намѣстникъ Христа»!..

Попробуйте съ помощью самой разнузданной фантазіи измыслить подобную комбинацію! Чудовищнѣйшая изъ аллегорій — обольстительная красавица съ туловищемъ змѣи кажется слабой сравнительно съ уроками неопровержимой исторіи. И римскій первосвященникъ. подписывавшій приговоры провансальскимъ «еретикамъ» несомнѣнно стоитъ чести быть увѣковѣченнымъ рядомъ съ тѣмъ миланскимъ герцогомъ, который травилъ собаками своихъ подданныхъ немедленно послѣ восторговъ и даже слезъ на театральныхъ спектакляхъ и въ картинныхъ галлереяхъ.

Наше время не представляетъ, по крайней мѣрѣ, въ видѣ общаго правила подобныхъ контрастовъ на обширной міровой сценѣ. Какой-нибудь Галеаццо немыслимъ въ концѣ XIX вѣка въ Отаромъ Свѣтѣ, даже если причислить сюда и Азію. Но это не значитъ, будто противорѣчія исчезли окончательно и жизнь человѣчества идетъ гармоническимъ аккордомъ. Напротивъ. Они только перемѣнили поприще, такъ сказать, область своего развитія, и изъ политики перешли въ науку и отвлеченныя идеи.

Вотъ именно наука, столь рѣшительно провозглашенная въ нашъ вѣкъ, и повлекла къ безчисленнымъ недоразумѣніямъ. Блестящіе успѣхи естествознанія возбудили ревность рѣшительно у всѣхъ отраслей знанія. Строгимъ, чуть не математически-точнымъ ученымъ захотѣлъ быть и историкъ, и психологъ, и даже эстетикъ. Всѣ начали грезить законами, аксіомами, и съ особенной горячностью представители общественныхъ наукъ.

Это естественно. Что можетъ быть привлекательнѣе задачи познать тайну человѣческаго развитія, уловить его логически-послѣдовательные пути и, въ результатѣ, располагать настоящимъ и будущимъ по научнымъ и разумнымъ даннымъ!

Вѣдь это почти предѣлъ нашей мудрости и"нашего могущества! И еще античный міръ зналъ историко-философскія системы и слышатъ разныхъ пророковъ на счетъ самыхъ отдаленныхъ цѣлей человѣческаго движенія. Въ восемнадцатомъ вѣкѣ нѣкоторые смѣльчаки даже прямо замышляли провести политику по математическимъ выкладкамъ и править государствами и обществами тѣмъ самымъ методомъ, какимъ въ алгебрѣ рѣшаются уравненія.

Не думайте, чтобы это были мечтанія исключительныхъ энтузіастовъ. Недавно, двадцать пять лѣтъ тому назадъ компанія положительнѣйшихъ современныхъ ученыхъ составила проектъ основать школу политическихъ наукъ. Школа должна была приготовлять будущихъ гражданъ и политическихъ дѣятелей съ такой же основательностью, съ какой любое профессіональное учебное заведеніе создаетъ инженеровъ, техниковъ, художниковъ. Учить политикѣ! Это значитъ разсчитывать устранить вліяніе партій, поставить на изъ мѣсто одну наукой добытую истину и управленіе государствомъ превратить, по меньшей мѣрѣ, въ шахматную игру.

Да, именно объ этомъ мечтали французскіе историки послѣ разгрома 1871 года. И во главѣ мечтателей стоялъ Тэнъ, именовавшій себя натуралистомъ въ области историческихъ изслѣдованій.

Таковы мечты… А дѣйствительность!

Никогда съ такимъ азартомъ не стремились къ научной исторіи и никогда такъ неотразимо, будто въ силу стихійной необходимости, такъ часто историки не впадали въ партійныя страсти, граничащія съ безнадежнымъ ослѣпленіемъ. И замѣчательно, — такой результатъ оказался неизбѣжнымъ въ силу самыхъ источниковъ новой исторической науки.

Эти источники, повидимому, разъ навсегда парализовали усилія историковъ подняться до уровня естествоиспытателей.

II.

Въ двухъ культурнѣйшихъ странахъ континента надъ колыбелью исторіи XIX вѣка бодрствуютъ величайшія политическія событія, какія только приходилось переживать этимъ странамъ: во Франціи — революція, въ Германіи — объединительное движеніе.

Припомните имена и труды даровитѣйшихъ ученыхъ — вы въ то же самое время непремѣнно назовете какой-нибудь совершенно опредѣленный политическій символъ, партію, часто даже единичную авторитетную личность государственнаго дѣятеля.

Во Франціи съ возстановленіемъ конституціонной монархіи появился рядъ блестящихъ историковъ, я посмотрите, какъ и надъ чѣмъ работаетъ каждый изъ нихъ?

Минье пишетъ исторію революціи, до сихъ поръ удивительно популярную и цѣнную, — пишетъ, повидимому, безъ страсти и гнѣва, но стоитъ прочесть одну главу этой исторіи, чтобы въ спокойномъ и ровномъ стилѣ разсказчика почувствовать неуклоннаго адвоката революціи и столь же убѣжденнаго врага современнаго режима бурбонской реставраціи. Книга въ сущности сплошная передовая статья либеральнаго органа, хотя и очень искусно замаскированная дѣлами минувшихъ дней. Недаромъ историкъ такъ легко могъ въ ближайшемъ будущемъ перейти отъ историческихъ документовъ къ запальчивой газетной агитаціи.

Про друга и сотрудника Минье — Тьера нечего и говорить. Это своего рода Беранже исторіографіи: такъ откровенна и ярка бонапартистская окраска его многотомныхъ исторій! Это даже не партійный, а въ полномъ смыслѣ личный гимнъ избранному идолу, гимнъ изъ цифръ, фактовъ и, на первый взглядъ, необычайно положительныхъ и безпристрастныхъ разсужденій.

Дальше еще болѣе славныя и безусловно авторитетныя имена Гизо, Огюстэна Тьерри… Какая строгость взглядовъ, солидность критики, кропотливость изслѣдованій! Тьерри утратилъ зрѣніе и здоровье надъ старыми фоліантами, буквально отдалъ всѣ свои силы и всю свою жизнь обожаемой наукѣ.

Зачѣмъ? Вы думаете, ради чистаго искусства быть эпическимъ переписчикомъ сѣдой старины, ради безкорыстнаго удовольствія нагромождать одинъ томъ на другой съ своимъ именемъ?

Ничего подобнаго.

Онъ бывшій ученикъ Сенъ-Симона, а этотъ "пророкъ "училъ, что настоящее должно быть разумно и неразрывно связано съ прошлымъ, что, къ счастью, человѣчеству слѣдуетъ идти путемъ изученія исторіи, путемъ философскаго наблюденія надъ прошлымъ par l'étude de l’histoire, par l’observation philosophique du passé. Очевидно, здѣсь исторія съ самаго начала становилась практической школой и Сенъ-Симонъ даже называлъ заранѣе девизъ этой школы: развитіе третьяго сословія, начиная съ освобожденія средневѣковыхъ общинъ и кончая политическими успѣхами буржуазіи XIX-го вѣка.

Девизъ усвоили и Тьерри, и Гизо. Всѣ ихъ труды будто планеты вращаются вокругъ центральнаго свѣтила третьяго сословія, средняго класса, какъ политической силы новаго времени.

И раскройте книги Тьерри… Сколько художественной красоты, благороднѣйшаго сердечнаго жара, глубокаго ума и главное — труда, неустаннаго, самоотверженнаго, подъ конецъ жизни истинно мученическаго труда потрачено на доказательство извѣстнаго политическаго символа! Посмотрите, какъ трогательно умѣетъ историкъ изобразить судьбу побѣжденныхъ въ Англіи во время норманскаго нашествія, съ какимъ энтузіазмомъ трибуна говоритъ объ исконныхъ обитателяхъ и воздѣлывателяхъ Галліи — предкахъ третьяго сословія! Это тѣ же страницы Тацита, восхваляющаго нравы германцевъ, только у новаго историка роль развращенныхъ римлянъ выполняютъ завоеватели, насильники-норманны и франки.

Тьерри разсказываетъ, что при чтеніи древнихъ британскихъ хроникъ онъ проникался какимъ-то родственнымъ чувствомъ къ саксамъ, изъ за фоліантовъ предъ нимъ возставали живыя сцены бѣдствій, яркія фигуры жертвъ нашествія, и историкъ невольно превращался будто въ поэта ясновидца. Онъ это называетъ таинственной связью между авторомъ и его трудомъ.

Скажите, возможна ли здѣсь рѣчь о безпристрастіи натуралиста? Мыслимо ли сліяніе такихъ сильныхъ чувствъ человѣка и гражданина съ безстрастіемъ вивисектора? А историкъ еще, въ заключеніе всей своей работы, называетъ медовымъ мѣсяцемъ время, истраченное на нее! И онъ, дѣйствительно, пріобрѣтаетъ такое же искусство читать тайны прошлаго въ столь часто смутныхъ хроникахъ, какое обнаруживаютъ влюбленные, вглядываясь въ лицо другъ друга. Впослѣдствіи, на верху славы Тьерри обратятся къ современному юношеству съ трогательнѣйшимъ завѣщаніемъ искать вѣры и идеаловъ въ -наукѣ…

Въ какой — всѣмъ было понятно. Не въ наукѣ холоднаго безсердечнаго компиляторства, не въ наукѣ мнимаго естествознанія на сценѣ человѣческихъ страстей и заблужденій, а въ наукѣ граждански просвѣщенной мысли и человѣчески чуткаго сердца.

И Тьерри свое дѣло историка называлъ уплатой «долга сыновней любви» къ труженикамъ, создавшимъ силу и цивилизацію его родины.

Мы назвали самыя блестящія имена французской исторической науки. Къ нимъ мы могли бы прибавить Фюстель-де-Куланжа, и этимъ самымъ привели бы новое вѣское доказательство нашей мысли: не суждено новой исторіи быть безупречной наукой!

Именно Фюстель-де-Куланжъ въ то самое время, когда его товарищи по профессіи проектировали Школу политическихъ знаній, сѣтовалъ на совершенное превращеніе исторіи въ публицистику одинаково и во Франціи, и въ Германіи. Историкъ считалъ фактъ непоправимымъ, находилъ необходимымъ примириться съ винъ и даже приглашалъ своихъ соотечественниковъ выступить «со щитомъ и мечомъ», т. е. во всеоружіи исторіи противъ зарейнскихъ ученыхъ патріотовъ.

И это было столь же практически неизбѣжнымъ, какъ и честнымъ заявленіемъ. Не всѣ современники знаменитаго ученаго оказались способными именно на такую честность и искренность. Нашлись настоящіе «хвастливые солдаты» въ совершенно неподходящей сферѣ, одновременно объявляли себя изслѣдователями «но методу натуралистовъ» и систематически извращали достовѣрнѣйшіе факты и уродовали подлинныя, вполнѣ ясныя лица. Печальные результаты фанфаронадъ Тэна еще ярче подчеркнули траги-комическое положеніе строго-научныхъ претензій историковъ…

Но по сю сторону Рейна вѣдь искони царствовала идеально-спокойная мысль. Здѣсь былъ возможенъ великій философъ, всю жизнь прожившій въ провинціальномъ захолустьѣ и, можетъ бытъ, даже неохотно или совсѣмъ не мѣнявшій квартиры. Здѣсь, повидимому, не мѣсто бы разыгрываться страстямъ и житейской суетѣ нарушать величавую тишину научнаго святилища. Атмосфера настолько застоявшаяся и уравновѣшенная, что самъ бурный и протестующій творецъ Карла Мора довольно скоро превратился въ безобиднѣйшаго созерцателя чистыхъ красотъ искусства. А его другъ и отчасти учитель, изобразившій съ такой силой и искренностью мятежныя страсти молодости, до конца дней открещивался отъ «политическихъ мотивовъ».

Казалось бы, здѣсь и разцвѣсти цѣломудренной музѣ исторіи. Вышло совершенно обратное, и, мы видѣли, именно германскіе историки вызвали своего рода манифестъ Фюстель-де-Куланжа.

И иначе не могло быть.

III.

Новая нѣмецкая историческая наука родилась при самыхъ шумныхъ политическихъ событіяхъ, до такой степени стремительныхъ и мощныхъ, что предъ ихъ натискомъ должны были исчезнуть всѣ кабинетныя идилліи отрѣшившихся отъ міра мудрецовъ. Исходная эпоха — національная война Германіи противъ Наполеона. Участіе приняли всѣ классы и профессіи, университетскіе профессора превратились въ демагоговъ, ученые въ патріотическихъ поэтовъ. Борьба окончилась торжествомъ націи, и естественно, именно нація по всѣмъ правамъ заняла первенствующее мѣсто въ современныхъ политическихъ и научныхъ интересахъ. Исторія неизбѣжно превращалась въ популярную науку, становилась вдохновительницей любви къ отечеству и народной гордости, своими изысканіями стремилась отвѣтить на запросы новой государственной силы.

Впослѣдствіи одинъ изъ знаменитѣйшихъ германскихъ историковъ, Зибель, будетъ съ благодарностью вспоминать о времени, когда исторія, эта исконная добыча филологовъ и юристовъ, «сдѣлалась живымъ источникомъ освѣженія и нравственнаго подъема дли цѣлаго народа». И историкъ видитъ въ этомъ преобразованіи желательнѣйшій прогрессъ своей науки. Прошлое въ трудахъ новыхъ изслѣдователей пріобрѣло неразрывную связь съ настоящимъ и будущимъ, сложилась могучая идея національности, какъ цѣльной народной личности, выроставшей и мужавшей на пространствѣ вѣковъ.

И трудно перечислить, сколько благодѣяній для другихъ наукъ принесла исторія, вступившая на путь служенія національнымъ интересамъ, покинувшая педантическіе закоулки ради широкой общественной сцены.

Изученіе языка, права, религіи, обычаевъ и нравовъ — все направилось къ одному великому германскому идеалу, познать, за внѣшними проявленіями, душу и сущность народнаго генія, открыть корни и глубочайшія основы современныхъ нравственныхъ и политическихъ явленій и, если возможно, начертать программу будущаго.

И все это явилось результатомъ политики, а не чистой науки. Да и возможна ли чистая наука при такомъ всеобхватывающемъ дыханіи жизни!

Могутъ назвать Ранке…

Да, это на рѣдкость спокойный, терпимый, такъ сказать, безтемпераментный историкъ, но отнюдь не безъидейный въ самомъ прямомъ политическомъ смыслѣ.

Его младшіе современники жестоко издѣвались и до сихъ поръ продолжаютъ издѣваться надъ его манерой писать исторію. Трейчке съ презрѣніемъ отзывался объ аристократическихъ пріемахъ знаменитаго историка, его представленіе объ исторіи сравнивалъ съ идеей тонкой шахматной игры, порицалъ исключительный интересъ къ дипломатическимъ документамъ и пренебреженіе къ народной жизни и къ исторической роли націй.

Молодые ученые пошли еще дальше и подвергли сомнѣнію самый принципъ Ранке — отрѣшеніе отъ собственной личности ради героевъ и событій прошлаго.

На всѣ эти упреки можно какъ угодно смотрѣть, считать ихъ основательными или нѣтъ. Гораздо любопытнѣе, что Ранке лично не могъ удержаться отъ политики, и весьма характерной.

Извѣстно, что въ искусствѣ, въ сущности, нѣтъ произведеній, лишенныхъ всякой тенденціи. Именно стремленіе устранить ее изъ творчества уже есть тенденція и часто въ высшей степени напряженная и нетерпимая.

Современный французскій психологъ дать превосходное опредѣленіе вдохновенію: «эмоція, подчиняющаяся идеѣ».

И эта идея всегда и вездѣ существуетъ, за исключеніемъ развѣ только абсолютно невмѣняемыхъ словоизверженій декадентскаго направленія, но и здѣсь невмѣняемость тоже своего рода система, если только декадентъ не безусловный паціентъ психіатрической больницы. Стихотвореніе можетъ не выражать никакой опредѣленной идеи нравственнаго или общественнаго содержанія, но авторъ его непремѣнно держится какого-нибудь принципа, и даже легко догадаться — какого именно, разъ онъ устраняетъ всякую идею изъ своего творчества.

Чистые художники въ искусствѣ на практикѣ реакціонеры, представители атавистическихъ воззрѣній и самыхъ удивительныхъ пережитковъ старины.

Этотъ законъ можно провѣрить на безчисленныхъ примѣрахъ во всѣхъ областяхъ искусства всѣхъ эпохъ и народовъ. Самое почтенное настроеніе, какое свойственно чистому художнику въ практической жизни — равнодушіе и эгоизмъ. И этого уже слишкомъ много: чаще всего, сладкопѣвцы — самые откровенные поборники силы и тьмы.

То же самое и въ такъ называемой чистой исторической наукѣ.

Ранке чрезвычайно гуманный и, пожалуй, любвеобильный разсказчикъ давно совершившихся событій. Даже Филиппъ II испанскій не способенъ возмутить его прекраснодушныхъ настроеній. Историкъ любитъ исторію во имя самого историческаго процесса, и именно онъ, если угодно, ближе всѣхъ другихъ своихъ собратовъ подошелъ къ методу натуралистовъ.

Но тотъ же самый Ранке — публицистъ очень яркой окраски. Въ качествѣ редактора журнала онъ типичный выразитель прусскихъ традицій въ духѣ патріархальной солдатчины. Онъ желаетъ оберечь Пруссію отъ идеологовъ, конституцій и парламентовъ. Ея назначеніе — быть военной монархіей. Онъ почти во всемъ солидаренъ съ задушевнѣйшими идеалами Бисмарка и объ этой солидарности будетъ заявлено публично по кончинѣ историка.

Канцлеръ не могъ практически осуществить всѣхъ своихъ думъ: пришлось многимъ поступиться въ пользу духа времени и особенно изъ-за другихъ нѣмецкихъ народовъ, вошедшихъ въ составъ объединенной Германіи. Ранке, работая на бумагѣ, могъ быть послѣдовательнѣе и не переставалъ толковать объ опасностяхъ всеобщей подачи голосовъ, а побѣду Пруссіи надъ Франціей приписывать исключительно вѣрности традиціяхъ… Какъ будто одна Пруссія побѣдила Францію!..

Къ такихъ результатамъ въ политикѣ сводилась идеально-научная работа въ исторіи! Очевидно одно, — нѣтъ силъ, даже ученымъ съ талантомъ Ранке, пребыть in templis seren is, въ ясныхъ сферахъ чистаго «естественно-научнаго» изслѣдованія. И мы, отдавая всю справедливость неутомимому труженичеству и культурной терпимости знаменитаго историка, рядомъ съ десятками его ученыхъ томовъ, не забудемъ его совсѣмъ некультурной и неученой дружбы съ Фридрихомъ-Вильгельмомъ, отожествлявшимъ либерализмъ съ холерой или съ болѣзнью спинного мозга, а демократію считавшимъ за исчадіе ада и смерти.

Другіе несравненно смѣлѣе и откровеннѣе.

Зибель, питавшій большое почтеніе къ Ранке, заявилъ все-таки, что онъ не мыслятъ историка безъ опредѣленнаго нравственнаго міросозерцанія, а всякое дѣйствительно нравственное міросозерцаніе невозможно представить внѣ связи съ великими міровыми вопросами религіи, политики, національности. Историкъ, вознамѣрившійся сохранить нейтралитетъ и аристократическую неприкосновенность въ этой области, окажется или бездушнымъ, или аффектированнымъ. Его трудъ никогда не пріобрѣтетъ всей правды я полноты дѣйствительной жизни и, сколько бы авторъ ни гонялся за красотой стиля, его работа не стяжаетъ нравственнаго вліянія на современниковъ, не будетъ имѣть никакого воспитательнаго значенія ни въ настоящемъ, ни въ будущемъ.

Зибель приходитъ къ тому же критическому выводу, какъ и Фюстель-де-Куланжъ. Историческая наука безповоротно вступила на путь политики и патріотизма. Нѣмецкій ученый считаетъ этотъ моментъ началомъ великаго культурнаго смысла исторіи и ме думаетъ снова отдать ее въ руки безстрастныхъ созерцателей и безразличныхъ архивныхъ ищеекъ.

«Всякій историкъ, — говоритъ Зибель, — имѣвшій какое-либо значеніе, носилъ извѣстную окраску. Она была или религіозной, или атеистической; протестантской или католической, либеральной или консервативной, были историки всѣхъ партій, но уже не было больше ни одного объективнаго, безпартійнаго, историка безъ крови и нервовъ. Въ высшей степени значительный прогрессъ!..»

Очевидно, если и прогрессъ, то отнюдь не въ пользу чистой научности и общественнаго натурализма.

Такъ Зибель говорилъ сорокъ лѣтъ тому назадъ. Съ тѣхъ поръ доказательствъ набралось гораздо больше, чѣмъ историкъ приводилъ въ своей статьѣ, и все въ высшей степени эффектные и неопровержимые.

О Трейчке нечего и говорить. Человѣкъ, сопровождавшій эпоху франко-прусской войны патріотическими, точнѣе, прусскими, крайне шовинистскими гимнами, обнаруживалъ самое яркое и опредѣленное «міросозерцаніе». И онъ этого не скрывалъ.

Университетскія лекціи, всегда блестящія и одушевленныя, чередовались съ публицистикой, всегда страстной и воинственной. На каѳедрѣ нѣмецкаго университета воскресли времена французской реставраціи, когда историки изъ редакцій спѣшили въ архивы заручиться новыми документами для борьбы съ ненавистными партіями и идеями.

Трейчке умеръ въ цвѣтѣ таланта и популярности; его пережилъ едва ли еще не болѣе даровитый, во всякомъ случаѣ болѣе ученый — Моммзенъ. Въ то самое время, когда Трейчке сочинялъ задорные гимны въ честь прусскихъ побѣдъ, Моммзенъ не побрезгалъ разжечь національную рознь между германцами и галлами. Мало этого. Свой огонь перенесъ на страницы своей Римской исторіи, здѣсь увѣнчалъ Цезаря несказанными лаврами, и не спроста это сдѣлалъ, а на счетъ галловъ, припомнилъ и новѣйшихъ ирландцевъ. Они также должны погибнуть, какъ племя, неприспособленное къ политическому прогрессу…

Естественно, цѣломудріе и любвеобильность Ранке Моммзену казались не менѣе комическими и безсмысленными, чѣмъ Трейчке.

По мнѣнію Моммзена, Ранке извратилъ личности почти всѣхъ историческихъ дѣятелей. Въ силу безпримѣрной снисходительности историка, люди у него являются не такими, какими они были на самомъ дѣлѣ, а какими могли бы выйти развѣ подъ вліяніемъ сверхестественной благодати.

Вотъ краснорѣчивая, хотя и краткая, картина новѣйшей исторической науки! Развѣ она не поучительна и не представляетъ сплошного противорѣчія, подчасъ, даже курьоза?

Такое строгое, положительное наше время! Столько оно произвело восторженныхъ поклонниковъ чистой науки, столько взбаломутило честолюбивыхъ головъ и внушило имъ своего рода гипнотическую идею — свести все человѣческое знаніе къ пяти-шести аксіомамъ и заключить въ пригоршнѣ цѣлые вѣка и народы!..

И вдругъ, полный разгромъ не только научности, — даже объективности и обыкновеннаго безпристрастія. Нѣтъ исторіи внѣ партіи, нѣтъ книги, свободной отъ «тезиса», нѣтъ ученаго безъ политическихъ умысловъ. И намъ говорятъ: такъ и слѣдуетъ. Въ этомъ весь смыслъ современныхъ историческихъ изысканій единственная возможность историку стать дѣятельной культурной силой.

Слѣдовательно, ежедневно открываются новые документы, совершенствуются способы ихъ изученія, изощряется проницательность и ловкость изыскателей, и все за тѣмъ, чтобы на событіяхъ прошлаго отразить свѣтъ и краски новаго времени. Наивныя суевѣрія среднихъ вѣковъ исчезли, больше нѣтъ и помину о младенческой довѣрчивости лѣтописцевъ… Но не были ли эти крайне несовершенные историки въ дѣйствительности объективнѣе и, слѣдовательно, ближе къ наукѣ, чѣмъ современные патріоты и политики? И если какой-нибудь монахъ гибель народа или города оправдывалъ религіозными выводами, напримѣръ, ссылался на безбожіе и безнравственность погибшихъ, чѣмъ онъ ниже и, ненаучнѣе того же Моммзена, приговаривающаго ирландцевъ къ политической смерти, потому что они — кельты? И если тотъ же лѣтописецъ темныхъ временъ въ простотѣ душевной нанизывалъ всевозможныя мрачныя небылицы на богоотступниковъ, еретиковъ "иновѣрцевъ, только потому, что они вѣровали въ другого бога, — чѣмъ опять виновнѣе этотъ сказатель, хотя бы, напримѣръ, Тэна, предающаго анаѳемѣ тысячи людей и цѣлую эпоху исторіи по столь же пристрастному и слѣпому внушенію? И развѣ сущность дѣла мѣняется, произведено ли это внушеніе религіознымъ или политическимъ фанатизмомъ?

Для одного сарацины точь-въ-точь то же самое, что для другого якобинцы, и оба историка, одинъ XIII-го вѣка, другой конца XIX-го, одинаково далеки и отъ правды, и отъ подлинной исторіи. Второй еще дальше, потому что имъ деспотически управляетъ партійный преднамѣренный азартъ, а не наивное, почти безсознательное чувство вѣры.

Вотъ до какой параллели дожило наше время, и если бы мы обратились къ подробностямъ, эффектъ вышелъ бы еще поразительнѣе. Благочестивые лѣтописцы не ощущали и малой доли тѣхъ побужденій лгать, да, въ буквальномъ смыслѣ, и извращать дѣйствительность, какія часто будто кошмаромъ давятъ головы новѣйшихъ историковъ. Пусть въ средневѣковыхъ фоліантахъ отыщутъ что-нибудь подобное исторіи католика Янсена. И пусть потомъ вникнутъ въ громадность архивной ученой работы, произведенной этимъ историкомъ во славу святѣйшаго престола и за позоръ проповѣдникамъ протестантизма!

Есть ли послѣ этого смыслъ въ громогласныхъ декламаціяхъ за счетъ непогрѣшимой научной исторіи? На каждомъ шагу одновременнаго европейца одолѣваютъ злобы дня, изъ каждаго угла кричитъ политика, тотъ или другой жгучій вопросъ современности, государство непрестанно призываетъ его къ исполненію гражданскаго долга, какъ избирателя, какъ законодателя, и именно онъ, знатокъ прошлаго своей родины, обязанъ отдавать особенно строгій отчетъ въ этихъ вопросахъ и этомъ долгѣ! И онъ убережется отъ всѣхъ искушеній и повелительнѣйшихъ обязательствъ? Онъ или добровольно подвергнетъ себя гражданской смерти, или рѣшится на роль гражданина, какого аѳинскій законодатель и мудрецъ приговорилъ бы къ изгнанію.

Очевидно, требуется исключительная натура, исключительная отнюдь не въ лестныхъ смыслахъ, чтобы осуществился въ дѣйствительности «методъ натуралистовъ» въ исторіи. До сихъ поръ, по крайней мѣрѣ, историкъ, громче всѣхъ взывавшій объ этомъ методѣ, былъ Тэнъ, авторъ Исторіи французской революціи. Эта книга должна бы надолго изъять изъ обращенія гордыя слова и переконфузить всѣхъ, кто рѣшился бы ихъ повторить послѣ безпримѣрнаго фіаско «натуралиста».

Но неужели такъ и недостижимо удовлетвореніе нашему научному времени? Неужели одной музѣ исторіи суждено волноваться гнѣвомъ и страстью, въ то время, какъ ея сестры пребываютъ въ гордомъ олимпійскомъ величіи безстрастнаго проникновенія въ разнообразныя тайны природы?

Дилемма удовлетворительно и, главное, практически справедливо рѣшается историкомъ, вызвавшимъ насъ на бесѣду.

«Когда пишутъ о властителяхъ Ниневіи — говорилъ Штраусъ въ полемикѣ по поводу его историко-богословскихъ сочиненій, — или объ египетскихъ фараонахъ, — могутъ проявлять лишь чисто-историческій интересъ. Но христіанство до такой степени живая сила, и вопросъ объ его происхожденіи связавъ съ столь важными послѣдствіями для самаго непосредственнаго настоящаго, что слѣдуетъ сожалѣть объ ограниченности критиковъ, которые вносятъ въ этотъ вопросъ чисто-историческій интересъ».

Это значитъ, лишь совершенно закончившіяся, окаменѣвшія явленія подлежатъ объективному историческому изученію. Если такое изученіе прикасается къ фактамъ, еще продолжающимъ развиваться, — историкамъ, въ силу невозможности спасти объективный духъ, приходится отдѣлываться словами.

Наступитъ время, когда даже и XIX-й вѣкъ можетъ стать предметомъ, равнозначущимъ для историческихъ наблюденій съ ассирійскими преданіями. Но пока это время далеко, историкамъ приходится искренне и честно отказаться отъ жреческой мантіи и довольствоваться тѣмъ или другимъ мундиромъ, самой несвященной будничной окраски, — какой собственно, — мы слышали, — подробное перечисленіе цвѣтовъ отъ Зибеля.

И результаты при такомъ откровенномъ поведеніи неизмѣримо достойнѣе и плодотворнѣе, чѣмъ шарлатанская игра въ натуральный методъ.

Предъ нами одинъ изъ самыхъ блестящихъ примѣровъ — книга Штрауса объ одномъ изъ самыхъ пламенныхъ дѣятелей нѣмецкой реформаціи.

IV.

Чтобы приняться за біографію и характеристику нѣкоторыхъ историческихъ героевъ, нужно самому историку обладать особеннымъ талантомъ не по размѣрамъ, но по внутренней силѣ, по чуткости и жизненнымъ стремленіямъ.

Есть предметы, которые непремѣнно надо любить, чтобы описывать: иначе картина можетъ выйти блѣдной, неполной, или даже просто фальшивой. И эта любовь необходима именно тамъ, гдѣ на сценѣ убѣжденный и въ то же время неукротимо рѣшительный дѣятель, гдѣ каждый шагъ сопровождается увлеченіемъ, страстью, вообще крайностями, слѣдовательно, всегда возможны ошибки, даже несправедливости и практически роковыя послѣдствія.

Все это необходимо понять, потому что нерѣдко приходится прощать. Не преступленія собственно, и не тяжкія прегрѣшенія, а тотъ часто жестокій, безпощадный азартъ, ту односторонность натиска, все, что нераздѣльно съ энтузіазмомъ во имя какой бы то ни было идеи.

И прочтите характеристику Гуттена, напримѣръ, у Янсена. Вы подумаете, на сценѣ одной изъ величайшихъ историческихъ эпохъ дѣйствовалъ какой-то лизоблюдъ, страннымъ образомъ сливавшій въ себѣ паразитскіе инстинкты съ неукротимо-разрушительной стихіей.

Irgend еще grossartig Idee hat ihn nie bewegt, т.-е. имъ, Гуттеномъ, никогда не двигала ни одна возвышенная идея, и дальше сообщается, какъ Гуттенъ восхвалилъ нѣкоего архіепископа только за его знатное происхожденіе…

Но рядомъ съ этой способностью писать оды меценатамъ, тотъ же Гуттенъ, по словамъ историка, какой-то бѣшеный истребитель всего существующаго во имя просто истребленія. Во имя призрака свободы онъ все считаетъ позволительнымъ.

Какъ же все это согласить? Анархія и культъ знатнаго происхожденія, слѣпая стремительность къ свободѣ и нѣкое хамство души?… Возможно ли это даже психологически?

Но собственно дѣло не въ противорѣчіяхъ и несообразностяхъ историка, а въ натурѣ его героя, дающей то или другое основаніе для подобныхъ навѣтовъ.

Въ глазахъ человѣчества обыкновенно очень мало имѣетъ дѣвы «азартъ въ пользу идеи», какъ выражался русскій критикъ. Человѣчество инстинктивно не любитъ и избѣгаетъ безпокойныхъ людей, слишкомъ наклонныхъ вмѣшиваться въ чужое благоденствіе изъ-за «призраковъ». А Гуттенъ именно одинъ изъ типичнѣйшихъ представителей этой породы: естественно преувеличить егj недостатки и не оцѣнить по достоинству его заслугъ.

Нужно по натурѣ быть близкимъ къ такому дѣятелю, потому что многое приходится не столько прослѣдить по достовѣрнымъ фактамъ, сколько угадать по психологической логикѣ. А эта логика часто драгоцѣннѣе для цѣльнаго изображенія исторической личности, чѣмъ какія угодно краснорѣчивыя цитаты изъ документовъ.

Давидъ Штраусъ какъ нельзя болѣе подходилъ къ задачѣ. Рѣдко приходится ученому и вообще писателю работать надъ такой свойственной и нравственно — близкой темой, какъ Штраусу, посвятившему свой трудъ интереснѣйшему и оригинальнѣйшему гуманисту и реформатору.

Да, именно интереснѣйшему и оригинальнѣйшему.

Гуманизмъ и реформація два тѣсно связанныхъ и современныхъ теченія. Но это связь болѣе общекультурная, чѣмъ личная, связь въ идеяхъ, а не въ дѣятеляхъ. Есть даже несомнѣнныя точки разъединенія между гуманистами и реформаторами: одни преимущественно литераторы и философы, другіе — проповѣдники и дѣятели. Одни тяготѣютъ къ ученому кабинету и какой-нибудь аристократической академіи, другіе — къ церковной каѳедрѣ, къ уличной толпѣ. Одни въ сильной степени эстетики, воздѣлыватели отвлеченной мысли и чистой филологической науки, другіе — агитаторы, люди открытой борьбы, народные пророки. Наконецъ, у гуманистовъ на первомъ планѣ философія и наука, у реформаторовъ — вопросы нравственности и религіи.

Въ результатѣ и орудія дѣятельности различны: гуманисты-классики, ихъ языкъ — латинскій, реформаторы — романтики своего времени, ихъ языкъ и даже стиль — народная рѣчь, нѣмецкій грубый, но сильный и всѣмъ доступный діалектъ.

Несомнѣнно, всѣ эти умственныя, нравственныя и практическія различія на каждомъ шагу могли сливаться въ одно теченіе. Латинскій трактатъ, посвященный строго-филологическому изслѣдованію, хотя бы, напримѣръ, переводу Библіи, ученое изданіе какого-нибудь древняго памятника католической церкви должны были внести богатѣйшій вкладъ въ реформаторскій арсеналъ.

Въ этомъ отношеніи нѣкоторыя примѣры поразительны.

Гуманистъ издаетъ древнее сочиненіе Лоренцо Валлы, одного изъ обличителей папскихъ историческихъ поддѣлокъ и лжей, — Лютеръ читаетъ книгу и не можетъ опомниться отъ изумленія: какъ такіе обманы могли въ теченіе цѣлыхъ вѣковъ считаться истинами!

И съ этихъ поръ у вождя реформаціи является непоколебимое убѣжденіе: что папа — живой антихристъ.

Такихъ примѣровъ можно бы привести множество: гуманистическая наука и философія въ силу своей научности, здравомыслія и положительности, являлись жестокими врагами папства, даже не всегда разсчитывая на подобную цѣль.

И въ наше время Дарвинъ, навѣрное, не подозрѣвалъ всѣхъ многообразныхъ послѣдствій его естественно-научной работы, трудясь надъ происхожденіемъ видовъ, не предчувствовалъ потрясеній, какія книга должна произвести во всѣхъ наукахъ, даже въ области нравственныхъ идей и практической жизни.

Для автора это — неожиданное столкновеніе его открытій съ чуждыми ему сферами. Но столкновеніе можетъ быть прямымъ, заранѣе разсчитаннымъ. Ученый можетъ свой трудъ направить на жизненныя задачи своего времени. Это не значитъ, будто онъ долженъ измѣнить достоинству ученаго и превратиться въ запальчиваго публициста. Нѣтъ. Онъ только будетъ дѣлать выборъ предметовъ, подлежащихъ его изслѣдованію.

Напримѣръ, онъ могъ бы написать книгу о переселеніи гунновъ, о завоеваніяхъ ассирійскихъ царей или о реформаціи. Онъ выберетъ послѣднюю тему, и она не помѣшаетъ ему остаться такимъ же добросовѣстнымъ изыскателемъ, какимъ онъ былъ бы въ «пыли вѣковъ». Собственно, отъ выбора предметовъ и зависитъ культурная плодотворность исторической работы, и этотъ выборъ безошибочно характеризуетъ умственный уровень изслѣдователя и даже его нравственную личность. Потому что во всѣхъ отношеніяхъ неизмѣримо усложняется отвѣтственность историка живой жизни сравнительно съ тѣмъ, кто предусмотрительно оградилъ себя непроницаемымъ мракомъ могилъ и смутными тайнами давно истлѣвшаго праха. Какое здѣсь раздолье самымъ фантастическимъ комбинаціямъ и какое впечатлѣніе глубокомыслія можетъ произвести на непосвященнаго тунеядная игра въ цитаты, въ слова, даже въ знаки препинанія! Недаромъ Шлоссеръ на находилъ словъ заклеймить эпидемическій недугъ новыхъ историковъ къ особенно таинственнымъ бумажнымъ документамъ, въ родѣ дипломатическихъ донесеній и записокъ «ближнихъ лицъ».