От ареста до ссылки

II

ЛЕНИНГРАДЪ

1926

От ареста до ссылки.

(По данным семейного архива Ивашевых).

Если от Симбирска ехать вверх по Волге, то в 35 верстах от города, среди живописного ущелья приволжских гор, откроется богатое село Ундоры, называвшееся в XVII веке «селом Новым Воскресенским, что на Ундорских горах», а позднее «селом Воскресенским, Ундоры тож». Место это старое, насиженное. Об этом ясно говорят остатки целых трех укрепленных городков, расположенных на расстоянии нескольких верст вокруг теперешнего села и служивших, по мнению Палласа, становищем разбойничьему атаману Герасиму, а по мнению К. И. Невоструева — восходящих еще ко временам татарским.

Еще в первой половине XVII века в этих местах были верстаны поместными окладами казанец Матвей Змеев с сыновьями Ипполитом и Иваном, а в 1650 году по указу царя Алексея Михайловича казанец же Иван Елизаров Юрьев с сыном Михаилом получил «въ Казанскомъ уѣздѣ по Нагайской сторонѣ дикое поле, Ундоровское городище, Ивану — 150 четвертей, Михаилу — 50 четвертей, да сѣнные покосы на Ундоровскомъ островѣ 1000 копенъ и лѣсъ по рѣкѣ Волгѣ». Сын Михаила Юрьева Григорий продал свою землю богатому помещику, стольнику Федору Алексееву Зеленому, женатому на дочери Ипполита Змеева, принесшей мужу в приданое часть Змеевских земель. По смерти Федора Зеленого, село Новое Воскресенское, что на Ундорских горах, досталось дочери его Марье и в 1694 году принесено ею в приданое мужу ее воеводе Свияжской провинции Борису Ивановичу Толстому. Так Ундоры попали в род Толстых, происходивших от пришедшего в 1353 г. «изъ нѣмцевъ, изъ цесарскаго государства въ Черниговъ мужа честнаго роду, именемъ Индроса». Борис Иванович Толстой и сын его Василий Борисович были люди хозяйственные и постепенно путем покупки, мены и родственных союзов собрали в своих руках все земли, пожалованные некогда Юрьевым и Змеевым. По смерти Василия Борисовича Ундоры достались в 1773 году сыну его, полковнику (впоследствии тайному советнику и первому Симбирскому гражданскому губернатору) Александру Васильевичу Толстому, а от него в 1815 году переходят в составе его других обширных поместий, составлявших свыше 43-х тысяч десятин земли с 2706 душами, к единственной его дочери, жене генерал-майора Петра Никифоровича Ивашева — Вере Александровне. К этому моменту Ундоры представляют из себя обширное благоустроенное имение в 10328 десятин земли, с 616 ревизскими душами, с построенной в 1800 году А. И. Толстым каменной церковью, барским домом, знаменитыми во всей округе оранжереями, суконной фабрикой и пристанью на Волге, близь которой тем же А. В. Толстым устроена слобода из десяти крестьянских дворов, названная по имени ее основателя к Александровским выселком".

Что касается рода Ивашевых, в который отныне перешли Ундоры, то род этот является одним из коренных Симбирских дворянских родов. Ивашевы известны с 1597 года и служили по городам: Москве, Казани, Симбирску и Мурому. Как видно из родословия Ивашевых, первым из них, служившим по Симбирску, был прадед Петра Никифоровича — Никифор Матвеевич. Сам Петр Никифорович был сыном секунд-майора Никифора Семеновича, богатого помещика, владевшего 1160 душами крестьян и землями в наместничествах Рязанском, Симбирском и Казанском, и жены его Дарьи Петровны, рожденной Окоемовой. Петр Никифорович родился в 1767 году и, как большинство тогдашних молодых дворян, еще в раннем детстве был записан на службу в Преображенский полк, — где к 1-му января 1787 года и выслужил уже семь лет в унтер-офицерских чинах. После этого Петр Никифорович служил в Полтавском легко-конном полку, с которым участвовал в штурме Очакова, в Сумском легко-конном, состоя в котором штурмовал Измаил, и в Фанагорийском гренадерском. Затем участвовал в строении Одессы и южных крепостей, потом при покорении Царства Польского исправлял должность генерал-квартирмейстера. Наконец, в 1798 году был произведен в генерал-майоры и назначен шефом Таганрогского драгунского полка. В том же году Ивашев вышел в отставку, в которой и пробыл до 1810 г., когда вновь вступил на службу в Корпус инженеров путей сообщения. В 1812—1814 г.г. Петр Никифорович состоял военным директором путей действующих армий, а с 1815 по 1817 г. начальником 3-го округа путей сообщения. В 1817 году он вновь, и на этот раз окончательно, был уволен но прошению в отставку. За время своей службы Ивашев был награжден орденами Анны І-ой степени, Георгия 4-ой степени, Владимира 3-й степени, Прусским орденом Красного Орла 2-го класса, золотым крестом очаковским, золотым крестом измаильским, милиционной медалью 1807 года и медалью 1812 года. Однако, всем этим Ивашев гордился не так, как своей близостью во время службы к гениальному Суворову, лично хорошо знавшему Петра Никифоровича и неизменно к нему расположенному. Воспоминания об этом замечательном полководце всегда были дороги Петру Никифоровичу, и совсем уже на склоне своих лег он написал эти воспоминания на французском языке и в 1838 г. переслал их в Туринск сыну своему Василию Петровичу для перевода их на русский язык. В свободное от службы время Петр Никифорович усердно занимался хозяйством. Женившись на Вере Александровне Толстой, он стал жить по зимам в Симбирске или Москве, где у Ивашевых были свои дома, а остальную большую часть года проводить в имении своей жены — Ундорах. Здесь, к тем хозяйственным усовершенствованиям, которые были сделаны еще его тестем, он добавил ряд новых, как-то: выстроил винокуренный завод, организовал образцовое овчарное заведение, устроил мельницу. Заботясь о хлебопашестве, Ивашев стремился и здесь ввести различные технические улучшения; так известно, что он сам изобрел жатвенную машину. Стремясь идти в ведении хозяйства наравне с передовыми хозяевами своего времени, Петр Никифорович участвовал в различных русских и иностранных сельско-хозяйственных обществах. При всем том Ивашев, по словам составителя его некролога «Симбирскія Губернскія Вѣдомости» 1838 г. № 47), имел «умъ просвещенный высшимъ образованіемъ, свойства души истинно-благородныя, характеръ кроткій, сердце доброе».... Вполне под стать к нему была и Вера Александровна, являвшаяся, но всем имеющимся о ней данным, женщиной исключительно достойной. Деятельная, подобно своему мужу, она не ограничила своих забот кругом семьи, но приняла участие и в общественной работе, основав в Симбирске «Общество христианского милосердия», имевшего своей целью помогать неимущим и организовавшего «Дом трудолюбия», впоследствии преобразованный в женскую гимназию.

Супруги Ивашевы имели четырех дочерей: Елизавету, впоследствии вышедшую замуж за гиттенфервальтера Петра Михайловича Языкова, Екатерину, ставшую женой камер-юнкера князя Юрия Сергеевича Хованского, Александру, по мужу Ермолову, жену гвардии штабс-капитана Александра Петровича Ермолова, и глухонемую Марию, вышедшую замуж за полковника Л. В. Дроздовского. Кроме того, у Ивашевых был единственный сын Василий, бывший любимцем и баловнем всей семьи. Первоначально все дети Ивашевы воспитывались дома, девочки под руководством гувернантки Ледантю, матери будущей жены Василия Петровича, а сын под руководством гувернера Динокура. Однако, позднее Марья Петровна была отвезена в Петербург, где и была определена в училище для глухонемых, а Василий Петрович четырнадцати лет от роду был отдан в Пажеский корпус. По всему, что мы знаем о нем, Василий Петрович получил, но понятиям своего времени и круга, очень хорошее образование. Не говоря уже о знании иностранных языков, бывших тогда обязательными для людей хорошего общества, молодой Ивашев учился музыке у знаменитого Фильда, считавшего его одним из лучших своих учеников, обучался рисованию, интересовался и хорошо изучил изящную литературу. Все это, в соединении с красивой наружностью, хорошим воспитанием, природным умом, мягким характером и добрым привязчивым сердцем, вполне оправдывало исключительную любовь к нему родителей и сестер, из которых старшая, Елизавета Петровна, доводила эту любовь почти до экзальтации. По окончании Пажеского корпуса Василий Петрович был выпущен в 1815 году корнетом в Кавалергардский полк, в 1821 году произведен в ротмистры и вскоре затем был назначен адъютантом к главнокомандующему 2-ою армией графу Витгенштейну.

С 1821 по 1825 год Ивашев, согласно сведениям, сообщаемым «Алфавитом Декабристов», «все почти время находился то на водах, то в домовых отпусках», куда его, повидимому, влекла та тесная дружба и глубокая искренняя любовь, которая соединяла всех членов семьи Ивашевых.

Так, ни в чем не нуждаясь и ни у кого не заискивая, занимаясь деятельностью полезною не только для себя, но и для окружающего их общества, крепко спаянная родственной любовью изнутри, окруженная общим уважением и дружбой извне, жила эта крепкая старая семья.

И вот, наступил роковой 1825 год. С февраля этого года Василий Петрович Ивашев находился в отпуску у своих родителей, проживая то в Симбирске, то в родных Ундорах. Таким образом 14 декабря его не было ни в Петербурге, ни в Тульчине, и приказ об аресте его, как члена Южного Общества, последовал лишь после того, как на одном из допросов его назвал Комаров. В знаменитом «Алфавите Декабристов», лежавшем, по преданию, всегда на письменном столе императора Николая Павловича, против фамилии Ивашева было написано: «Принят в Южное Общество в 1820 году. Находился в совещании, бывшем в Тульчине в 1821 году по случаю объявления о разрушении Союза Благоденствия, и согласился на продолжение на юге Общества и введения республиканского правления, одобрял революционный способ действия с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны. Причем избран начальником отдельной Управы, но не был оным. Кроме одного сего совещания ни на каких других не присутствовал и с 1821 г., но само взятие его в Москве, все почти время находился то на водах, то в домовых отпусках. Сие подтвердили князь Барятинский, Басаргин и штаб-лекарь Вольф, присовокупляя, что Ивашев неоднократно говорил, что Общество гибельно, что они неосторожно сделали, вступив в оное, и что надобно оставить его». Такова квинт-эссенция предъявлявшихся Ивашеву обвинений. Понятно поэтому, что, зная все это за собой, Василий Петрович, осведомившись о разыгравшихся событиях, выехал 14-го январи 1825 года из деревни на Москву, вероятно, с намерением проехать дальше в Тульчин. Вслед за его отъездом в Симбирск прибыл приказ об его аресте, который и настиг его в Москве, где он был арестован и с квартальным поручиком Чиплевским 26-го января того же года доставлен в Петербург на Главную гауптвахту, а оттуда того же числа переведен в Петропавловскую крепость. Автор статьи «Декабрист Ивашев и его семья» О. К. Буланова, на основании семейной переписки и одновременного с сыном отъезда в Москву старика Ивашева, полагает, что Василий Петрович еще до отъезда признался родителям о своем участии в тайном обществе. Сообщения эти не лишены значительной доли правдоподобности. Однако, несколько против него говорят данные, сообщаемые Д. П. Родионовым в «Замѣткѣ о Родіоновыхъ». Вот что мы там читаем: «Старикъ H. Н., — нѣкогда адьютантъ Суворова, — при арестѣ сына, молодого кавалергарда, отправился хлопотать о его участи въ Петербургъ. — Здѣсь подалъ онъ государю Николаю Павловичу прошеніе, въ которомъ ручался въ неучастіи сына въ заговорѣ, и закончилъ письмо просьбою: что ежели бы дѣйствительно сынъ его оказался виновнымъ, то сугубою строгостью подвергнуть его наказанію. Сохранилось семейное преданіе, что это вмѣшательство отца было пагубою молодого декабриста, что письмо заставило обратить вниманіе слѣдственной комиссіи на человѣка, котораго вся вина заключалась въ томъ, что былъ богатъ и открыто жилъ. Въ домѣ его толпилась молодежь высшаго круга, а въ числѣ ихъ были люди, задумавшіе переворотъ. Вообще, можно сказать, что заговоръ не былъ тайною современному высшему петербургскому обществу: можетъ быть цѣль конечная не всѣмъ была ясна, какъ не ясна была она и для большинства главныхъ дѣятелей тайного общества. Старикъ всю жизнь мучился, обвиняя себя въ невольной причинѣ несчастія сына; жена его Вѣра Александровна (рожденная Толстая), женщина непреклоннаго нрава, — всю жизнь корила мужа въ томъ-же». Как видим, подавая государю заявление о невиновности сына, Петр Никифорович либо должен был заведомо лгать, но этому противоречит прямой и правдивый его характер, а также знание того, что открытие этой лжи лишь ухудшит положение его сына, либо должен был невольно отдаться вполне искреннему порыву честного убежденного консерватора, недопускавшего даже мысли о том, что его родной сын может быть виновным. Последнее нам лично кажется более правдоподобным. Как увидим ниже, неведение Петра Никифоровича подтверждается и нашими письмами.

Как бы то ни было, старый Ивашев поскакал вслед за сыном, нагнал его близ Мурома, вместе с ним приехал в Москву, 23-го января проводил арестованного сына в Петербург и 2-го февраля сам приехал туда же. Убитая горем семья его оставалась все это время в Ундорах и Симбирске, и туда-то посылал Петр Никифорович, едва ли не с каждой почтой, письма жене с подробным изложением петербургских слухов и толков о ходе следствия и позднее процесса, скудных фактических сведений и своих личных чаяний и упований. Письма эти, написанные частью по русски, частью по французски, полны интереснейших бытовых подробностей и в целом являются весьма любопытным памятником эпистолярной литературы первой четверти XIX века. Однако, большое количество и значительный объем каждого из них не дают нам возможности привести их полностью. Поэтому, с грустью оставляя пока в стороне все, что не касается непосредственно развертывавшихся тогда крупных исторических событий, ограничимся лишь теми выдержками из этих писем, которые касаются личности и судьбы Василия Петровича, расположив их хронологически и связав между собою необходимыми пояснениями. Заметим здесь, что то восхищение и преклонение пред императором Николаем Павловичем, которыми полно большинство писем старого Ивашева, и те громы, которые он щедрою рукою мечет в главарей декабрьского восстания, могут быть объяснены с одной стороны как истинные мысли старого консерватора, а с другой стороны объяснены и вполне основательным подозрением Петра Никифоровича, что письма его читаются цензурой. В письме от 2-го апреля 1826 г. Ивашев пишет жене: «Мнѣ очень жаль, что письма твои нисколько задерживаются на почтѣ, вчерась бы должно было получить, и я бы могъ тебѣ отвѣтить въ семъ письмѣ, но видно ихъ тамъ просматриваютъ, ибо приносятъ безъ всякой остановки разпечатанныя; въ прочемъ, я очень радъ, что переписка наша будетъ извѣстна правительству; я далее бы желалъ совсѣмъ мои письма не печатать, пусть читаютъ, пусть заимствуютъ ежели хотятъ всю святость нашихъ чувствъ семейныхъ, паши помыслы о благѣ промышленности, что составляетъ пользу общую и истинную для самаго государства, и наши чистыя чувства къ Богу, нашу надежду на него и Его помазанника. — Ежели-же и поговоримъ худо о притѣсняющихъ насъ, притесняющихъ въ мѣстѣ и успехи государственной промышленности, пусть прочтутъ, пусть вѣдаютъ, что ихъ трактуютъ, какъ злостныхъ употребителен врученной имъ доверенности. — Хуже сего не найдутъ они въ перепискѣ и въ сердцахъ Ивашевыхъ». Ясно, что вся эта тирада написана для цензуры, а потому кто знает, что писалось для нее-же в других письмах Петра Никифоровича?

Нам известна та роль, которую играл Николай I в процессе декабристов, роль двойственная, весьма плохо согласующаяся с идеей неограниченного «монарха — отца своих подданных». Эта двойственность не могла ускользнуть от взоров честного Петра Никифоровича. Фальшь и пенскренность глубоко печалили и оскорбляли его. Если внимательно вчитываться в его письма, то сквозь плотную завесу общепринятой тогда верноподданнической терминологии, ясно увидим, каким испытаниям подвергались порой монархические чувства старика. Он болел душой за сына, болел за мать и за себя, но не менее болел и за того, кого он привык искони считать источником всякой справедливости и милости и кто на его глазах превращался в судию пристрастного и жестокого. Он пытался оправдать его то соображениями государственной необходимости, то невозможностью обидеть избранных им же судей, но, видимо, сам мало верил в это. И можно с уверенностью сказать, что за время процесса декабристов старики Ивашевы, быть может, сами того не сознавая. много потеряли из своей любви и преданности Николаю I.

Но, кроме этих сторон характера и ума Петра Никифоровича, вырисовывается и ряд других, как-то: исключительная любовь к жене и детям, благожелательство к окружающим его людям независимость и полнейшее отсутствие искательности по отношению к лицам, стоящим выше его, интерес ко всему новому в хозяйстве, большой практический смысл и ряд других положительных качеств. Все это делает образ Петра Никифоровича крайне симпатичным, а подлинным письмам его придает какую-то особую прелесть, которая, быть может, и не вполне будет ясна для читателей, знакомящихся с ними лишь в приводимых нами здесь выдержках. Но перейдем к самим этим выдержкам, оговорив предварительно, что французский текст дается нами в переводе и отмечен звездочками.

Первое из наших писем датировано 18-м января 1826 г. и послано из Москвы. Вот что пишет в нем старый Ивашев: «После нашего счастливого соединения с Базилем около Мурома, мы прибыли сюда сегодня в час ночи прямо к кузену Мишелю, который уже спал, но дети прибежали, чтоб меня увидеть. Только в 9 часов утра кузен и кузина вышли, чтобы обнять меня, вручив мне твое дорогое письмо от 12-го, предшествующее тому, что принес Базиль. Прошу нашего Бога Спасителя сохранить вас в добром здоровье. Вас и всех наших дорогих детей обнимаю от всей глубины моего сердца, целую руки моей кузины Надежды и плачу съ нею по поводу ее скорби — скорби, которая тяготеет над множеством здешнихъ фамилий; нет дня, чтоб не отправляли кого-нибудь совсем неожиданно, но что касается его, он находится уже в числе тех, кто оправданы и даже вознаграждены. Следовательно, это паллиатив на безпокойство моей кузины. Молодые сорванцы, зачинщики этой пустой игры их воображения, вписали в свой лист имена молодых людей, которых они даже и не знали, чтобы предоставить им какое-нибудь место, занятие для заполнения функционирующих должностей, другие сами подписали этот роковой лист обманным образом, будучи уверены, что они вносят дар на богоугодное дело; какъ молодой богачъ Шереметьев, молодой Суворов и столько других. После, однако, подобных ошибок, назначенных для адского заговора, можно быть уверенным, что имена не всех будут скомпрометированы *. Я былъ у Тютчевыхъ, они соболѣзнуютъ, но не тужатъ о своихъ зятьяхъ Мур[авьевѣ] и Якуш[кинѣ]. Тутъ были Голицыны, они тоже о сынѣ своемъ говоря — пусть оправдываются, зная и вполнѣ удостоверены въ судѣ, на строгой и милосердной справедливости основанномъ. И это буквально здѣсь всѣ въ одно слово благословляютъ мѣры, взятыя къ украшенію и уничтоженію сего злаго-адскаго плана, всѣмъ ненавистнаго. Растопчинъ умирая правду говорилъ, что во Франціи революцію сделали сапожники, кузнецы и подобнаго сословія люди, чтобъ сдѣлаться благородными, а здѣсь благородные думали ее сдѣлать, чтобъ содѣлаться кузнецами и золотарями. Какое вѣрное уподобленіе!».

Таково было впечатление Ивашева от первого знакомства его с делом декабристов. В письме его ясно сквозит желание, но возможности, успокоить жену и дочерей указанием на то, что далеко не все привлекавшиеся к следствию действительно замешаны в деле, что невинных освобождают и даже награждают. Наряду с этим он сразу же спешит указать на свое отрицательное отношение к заговору и главным его зачинщикам.

В этих своих суждениях Петр Никифорович не подымается над общим уровнем того круга общества, к которому он принадлежал и который в массе своей всячески спешил высказать свою лойяльность но отношению к власти и осуждение заговорщикам.

Второе письмо написано тоже из Москвы утром и вечером 27-го января того же года. В нем Ивашев продолжает описывать московские слухи о ходе следствия и связанные с последним факты из жизни Московского общества. Вот что мы там читаем: «на сей почтѣ я не имѣлъ утѣшенія, мой сердечной другъ, получить твоихъ писемъ; и никто не получилъ отъ милой Надежды Львовны, которая должна уже получить утешительное извѣстіе отъ Дмитр[ія] Иринарх[овича] о совершенномъ оправданіи и милостивомъ къ нему обращеніи государя императора въ самой день его пріѣзда, — обойми ее за меня и поздравь съ сею безподобною радостію, также и милую мою Катерину Иринарховну. — Старшій сынъ Сергѣя Васильевича Толстова вчерась возвратился самымъ лѣстнымъ образомъ изъ Петербурга и разсказываетъ чудеса милосердія и общей очарованности къ монарху. Онъ радуется каждому оправдавшемуся, и уже множество примѣровъ: опубликованной между проч[ими] злодѣемъ — Сомовъ, совершенно оправданъ; сынъ свѣтл[ѣйшаго] Лопухинъ, генералъ-майоръ, тоже, — два сына генерала Раев[ского] и пр. и пр. и Комаровъ. — Злодѣи оговариваютъ самыхъ невинныхъ, и ихъ вызываютъ безпрестанно изо всѣхъ мѣстъ отъ сюда нѣтъ дня, чтобъ каво нибудь не вызывали, и всѣ ѣдутъ безъ трепета, такъ, какъ и нашъ Базиль безъ малѣйшаго опасенія и съ большимъ спокойствіемъ по вызову поѣхалъ по утру 23-го, и я съ спокойною душою и въ уверенности какъ на милость Бога, такъ и на ево слова и на правосудіе императора ево отпустилъ. Существо дѣла предпринятого злоумышленниками противу престола и на совершенную гибель отѣчества должно быть въ совершенную ясность привѣдено, и пепелъ замысла долженъ быть развеянъ, сего требуетъ цѣлость отѣчества и незыблемость престола, которыя между собою тесно связаны для блага общаго — слѣдственно, необходимо всехъ слышать и всё узнать, и потому то, мой другъ, прашу тебя святымъ имянемъ Бога, нашего покровителя и надежду, безъ огорченія терпеливо ожидать ево и моего извѣщенія»…

2-го февраля Петр Никифорович был уже в Петербурге, где остановился на Почтовой ул. в доме графа Сиверса. От этого числа имеются, повидимому, целым два его письма к жене. Одно из них было им послано утром с симбирским помещиком М. И. Беляковым, другое вечером с Александром Михайловичем Языковым. Первого из этих писем не имеется в нашем собрании, но, судя но некоторым фразам второго письма, которым мы располагаем, можно думать, что в нем говорилось о заключении Василия Петровича в крепость. Подробности об этом должен был передать Вере Александровне изустно податель второго письма Александр Михайлович Языков. В нашем письме старый Ивашев пишет: «Есть ли въ состояніи буду выѣхать завтра къ Татищеву, попрошу ево узнать, нѣтъ-ли ему въ чемъ надобности; въ прочемъ, надобно имѣть терпеніе и уповать на милость Бога Спасителя».

Однако, как видно из письма от 3-го февраля, на другой день после своего приезда, старик Ивашев чувствовал себя настолько уставшим, что отложил свое посещение военного министра А. И. Татищева до следующего утра, о чем он и сообщает жене в следующих словах: «вчерась 4-е утромъ я былъ у любезнаго моего Александра Ивановича Татищева, президента Комиссіи. Онъ меня дружески принялъ, встрѣтивъ сими словами: „Знаю мой, другъ, за чѣмъ ты пріѣхалъ“. — Не просить Васъ о пощадѣ, а напротивъ, а есть ли онъ не изъ числа изверговъ адскаго гнезда злыхъ умысловъ, то по деликатности ево сложенія прошу о сухости ево жилья. — „Нѣтъ, онъ не изъ числа злодѣевъ, а по другимъ обстоятельствамъ принадлежитъ къ объясненіямъ“. — Вы облѣгчаете сердцѣ мое. — „Если хочешь писать къ нему, можешь черезъ меня“. — Доколе не будетъ оправданъ, никакова сношенія съ нимъ имѣть не буду. — „Жалею, что вчерась не удалось мнѣ разпознать о ево комнатѣ, завтра узнаю и тебя увѣдомлю; а какъ тебѣ извѣстно, что я не имѣю врѣмени видется с тобою кроме обѣда, то пожалуйста по старой дружбѣ приходи, когда заблагоразсудишь“. — У васъ много обѣдаютъ, а съ моею непріятною миною быть въ обществѣ не къ статѣ и для васъ обременительно. — „У меня никто не обѣдаетъ, а ты пожалуйста пріежай но чащѣ“. — Вотъ первый сеансъ мой съ нимъ, и инова покуда дѣла съ нимъ говорить не могу. Хотя тяжело, но обѣдать сегодня къ нему поѣду, и что буду знать, тебѣ, мой другъ, слово до слова сообщать буду. Знаю, что онъ здаровъ».

Обещания своего не сноситься с сыном, ранее чем он оправдается, П. Н. Ивашев, конечно, сдержать не смог.

К следующему своему письму от 9-го февраля Петр Никифорович приложил уже первую записку от сына, которая, однако, к сожалению, до нас не дошла, как и остальные его довольно многочисленные записки к родителям из крепости. Очевидно, записки эти являлись для семьи Ивашевых чем-то священным и хранились особо от писем передававшего их отца. Надо думать, что, по условиям строгой тюремной цензуры, записки Василия Петровича вряд-ли были многословны и, вероятнее всего, содержали в себе лишь сведения о состоянии его здоровья да еще изъяснения сыновних и братских чувств. Со своей стороны Петр Никифорович, пересылая эти записки, пополнял их теми сведениями о сыне, которые ему удавалось добыть из устных бесед с лицами, так или иначе прикосновенными к делу. В упомянутом письме от 9-го февраля он пишет: «Базиль написал тебе письмо, которое я присоединяю здесь. — Я просил министра Татищева позволить ему писать тебе каждую почту через мое посредство все время его заключения; он здоров, и что мне даст возможность вздохнуть более свободно, это то, что Татищев меня убедил, что он совсемъ не в числе этой гнусной банды, вдохновленной адом, и имена которых внушают ужас даже их родителям. Слава милосердному Богу, мой друг, это еще громадное утешение въ нашемъ несчастии; мы имеем надежду на святое сострадание, доброту, справедливость и милосердие нашего ангела — императора, который входит во все обстоятельства и выказывает во всем самую строгую справедливость, соединенную съ божественным великодушием. Все эти случаи заставляют нас видеть, что Бог покровительствует России, что все адские интриги, посеянные извне, и все мины, которые диавол разбрасывает внутри, чтобы взорвать на воздух христианского колосса, делаются только для того, чтоб показать ее более блестящей над разсеянными облаками и еще более любимой небом. И, в сущности, какое счастье может быть более счастья жить под правлением, таким человечным и благополучным. Чего хотели эти легкомысленные головы? Рискуя всемъ, для кого? К чему? Случаю к совершенному ниспровержению счастья и даже жизни лучших их соотечественников. Говорят, что это были умные головы, но где их раз — судок? и к чему громадный ум без чуточки разсудка? Это всепоглащающее пламя без конца и без цели. Я надеюсь, что, по милости Божией, наш не был в этомъ числе. Успокоимся, мой друг, и с уверенностью будем ждать справедливого решения, которое великодушный Государь произнесет над его участью. Если это время, столь желанное, не придет тотчас? знайте, что число заключенных значительно и что нужно время, чтобы свести их на очную ставку…»*

В письме от 12-го февраля П. Н. Ивашев пишет: «На прошедшей почтѣ я къ тебѣ писалъ, мой другъ, и приложилъ письмо отъ 6-го отъ Базиля. Надѣюсь, что ты ево получила и успокоилась на щотъ ево здоровья. — Теперь до двухъ часовъ, т. е. до последняго времени для отсылки почты, ожидалъ я въ новь отъ него письма черезъ посредство Александра Ив[ановича] Татищева, у котораго я вчерась для этого остался обѣдать, но, видно за множествомъ предмѣтовъ, онъ забылъ взять отъ него письма, но есть ли получу, то съ завтрешней почтой пошлю — можетъ быть еще застанетъ въ Москвѣ Симбирскую. Я однакоже имѣю свѣденіе, что онъ здаровъ. Вотъ, мой другъ, покуда все, что я знаю»…

Дальше, повидимому, следовало какое-то не дошедшее до насъ письмо Петра Никифоровича, к которому была вновь приложена записка Василия Петровича. По крайней мере, в письме от 19-го февраля Ивашев пишет: «На послѣдней почтѣ я послалъ къ тебѣ письмо отъ нашего В:[асилия] П:[етровича], оно должно тебя успокоить касательно ево здоровья и содержанія по милости Государя. Я ожидалъ, что и съ сею почтою могу тебѣ за новое же доставить, но всякое высочайшее снисхожденіе какъ то умѣютъ у насъ принимать въ свою пользу съ такимъ излишествомъ, что невольно заставляютъ положить преграду. Не письмы, тетради ежедневныхъ переписокъ начались пересылаться между жонъ и мужей — и между родственниками — до того, что просматривать их должно бы было установить особую комиссію, — и теперь никто не получаетъ свѣденія. Мнѣ бы ничего более знать не желалось, какъ о состояніи ево здаровья, и то кажется успею я испросить, хотя словесное известіе. — О ходѣ дѣла сего — хотя и полагали, какъ обыкновенно объявлено было въ вѣдомостяхъ, что скоро довѣдено будетъ до окончанія, но, кажется, не такъ еще скоро. * Чтобы искоренить зло, надо найти его корни всюду, где оно могло их пустить.* По чему знать, можетъ быть обстоятельства вынудятъ продержать и самыхъ мало-виноватыхъ долѣе, нежели великодушное сердце Государя по собственнымъ чувствамъ того требовало»…

Как видим, приведенное письмо наполнено жалобами на неосторожных корреспондентов, из-за которых была приостановлена переписка всех остальных заключенных. О том же говорится и в письме от 25-го февраля: «На прошедшей нѣдѣлѣ я писалъ къ тебѣ, мой другъ, что переписка до того затруднила и Коммиссію и самаго Государя, что приказано установить срочный порядокъ, — и потому получать сведеніи сдѣлалось затруднительнѣе и рѣже. Вчерась однакоже я былъ у А. И. Т[атищева]; онъ при мнѣ приказалъ принять письмо отъ В[асилия] П[етровича] и ко мне доставить по позволенію, но видно еще не получено сегодня, за тѣмъ и не посылаю. А знаю, что онъ, слава Богу, здоровъ. Надѣюсь съ слѣдующею почтою доставить тебѣ сіе утѣшеніе».

В письме от 27-го того же месяца Петр Никифорович возвращается вновь к тому же больному вопросу. *"Но у меня нет писем от Базиля, несмотря на словесное приказание Татищева доставлять их мне — причина понятна: т. к. вся подобная корреспонденция проходит через руки Государя Императора, т. к. он очень занят и т. к. церемония приема похоронной процессии у него отнимает время, то эти письма, м. б., остаются въ его кабинете. Конечно, их наберется еще более и удлинит продолжительность следствия. Бог знает, когда настанет очередь разбора дела, касающегося нашего Базиля; многие получили свободу. Надеюсь на Бога, что он не будет так виноват, чтоб подвергнуться наказанию более жестокому, чем обычное заключение. Я надеюсь, что ты получила его письма отъ 5—6 февраля, он не жалуется ни на свое помещение, ни на содержание, — говорят, что он чувствует себя хорошо…"*

5-го марта Петр Никифорович пишет жене, что, по полученным им словесным известиям о сыне, последний здоров, и прибавляет: «Я слава Богу такъ же здаровъ и объ немъ ничево более не знаю; говорятъ, что скоро решится ихъ участь. Но есть ли сообразить все важныя занятія попечительнаго Государя, общій занятіи печальною церемоніею, которая завтрешній дѣнь 6-го войдетъ въ столицу и продлится дней 6, то едва ли слѣдственная коммиссія не продлится во весь постъ; въ прочемъ все зависитъ въ упованіи нашемъ на соизволеніе Божіе и имъ благословенное милосердіе Государя, котораго начало правленія ознаменовывается справедливыми, мудрыми и строгими правилами правленія. Я тебя уже прежде увѣдомлялъ о причинѣ остановленной переписки, а теперь за многими дѣлами и вовсе прекращена между ими и родными: безразсудность во зло употребила милость высочайшую, и отъ таво терпятъ таперь все тѣ, которые несмѣли ничего болѣе желать знать, какъ о здоровьѣ ихъ».

7-го марта Ивашев пишет: *"Я в восторге, что получил Ваше письмо к Базилю, я его снесу Татищеву — оно, равно как и письма моих дорогих детей и Языкова, будут бальзамом для его сердца, такого доброго, честного и желающего добра всемъ, даже в ущерб себе самому. Этими то возвышенными чувствами он и был вовлечен в свое настоящее несчастна. Я вполне убежден, что никакой преступный умысел не осквернил его чистого сердца, в вину ему может быть поставлено только знание. Но так как он был связан знакомством и общею службою со всеми теми, кто замешан серьезно в неизвестной мне Тульчинской конгрегации, и сам, по своей прямоте, признался в том, что о ней знал, не будучи однако ее участником, то задержали его, очевидно, для того, чтобы получить от него некоторые разъяснения. Говорят даже (я не знаю верно ли это), что сами его товарищи считают его наименее виновным и признают, что онъ не был замешан непосредственно. Уже это одно — большое для нас утешение, дорогой друг. И наконец я так надеюсь на милость Божию и на справедливую доброту Государя".

В письме от 12-го марта Ивашев вновь говорит о пресечении переписки с сыном. «Многія и знакомые и вновь знакомыя интересуются, обѣщаютъ узнавать, вызываясь сами (потому что я за правило поставилъ не просить никаво), и иныя после сказываютъ, что узнали наверно, что онъ здаровъ. Но переписка вовсе пересечена особливо но случаю нахождѣнія здѣсь 6-й день тѣла покойнаго Государя Императора въ Казанскомъ соборѣ»… И дальше продолжает: «Татищевъ хоть и приказывалъ при мнѣ, чтобъ доставить мнѣ письмо отъ В., но уже 12 дііѣй прошло что я не получаю. Сегодня мнѣ сказывали, что получу можетъ быть завтра. Ежели получу, то жалеть буду, для чего не ныне, чтобъ я могъ тебѣ доставить новое успокоеніе; я очень чувствую, какое дало тѣбѣ перьвое Ево письмо. Твое же письмо и милыхъ мнѣ Петра Михайловича и Лизы на другой же дѣнь отдалъ я А. И. Татищеву, ѣхавшему тотъ день въ кр[епость]. Я думаю, что они ему будутъ большимъ облегченіемъ въ ево положеніи. Чтожъ я не писалъ къ тебе по 2 раза въ нѣделю, это точно отъ таво, что я всякой дѣнь ожидалъ ево писемъ, для пересылки къ тебѣ». Еще далее, после ряда хозяйственных дел, Петр Никифорович сообщает: «Меня только что уверяли, что после похоронъ Государя сначала дѣла Комиссіи будутъ закончены и наиболее виновные судимы, но что все это должно разъясниться конфирмаціей, которая, конечно, будетъ опубликована».