Лара

I

Въ письмѣ къ Томасу Муру изъ Италіи (8-го іюня 1822 г.) Байронъ вспоминалъ объ обстоятельствахъ возникновенія «Лары» въ слѣдующихъ словахъ: «Я писалъ „Лару“ въ разгаръ баловъ и всякихъ сумасбродствъ, по ночамъ, по возвращеніи изъ маскарадовъ и раутовъ…» Это было въ маѣ и іюнѣ 1814 года, когда Байронъ погружался въ вихрь лондонскаго «большого свѣта», незадолго до сватовства къ миссъ Мильбэнкъ, которая вскорѣ сдѣлалась его женою. Этотъ бракъ, какъ извѣстно, имѣлъ роковое значеніе въ жизни Байрона: онъ не принесъ поэту ничего, кромѣ горя и страданій, онъ разсорилъ его окончательно съ англійскимъ обществомъ и принудилъ покинуть Англію навсегда.

Для характеристики того настроенія, въ которомъ находился Байронъ въ такой, повидимому, радостный моментъ жизни, какъ сватовство, «Лара» даетъ интересный матеріалъ. Этотъ плодъ ночного вдохновенія, выдержанный въ сумрачномъ и безотрадномъ тонѣ, былъ грустной прелюдіей къ самому патетическому моменту байроновской жизни.

Сопоставляя своего «Лару» съ поэмой Роджерса «Жакелина», совмѣстно съ которой онъ былъ изданъ въ началѣ августа 1814 г., Байронъ видѣлъ въ произведеніи этого посредственнаго поэта «граціозность, мягкость и поэтичность», свою же поэму называлъ «двумя пѣснями мрака и унынія», въ которыхъ онъ «по горло пресытился ужасами» (выраженіе Макбета, д. V, сц. 5).

И дѣйствительно, «мракомъ и уныніемъ» «Лара» выдѣляется даже среди однородныхъ, т. н. лирико-эпическихъ поэмъ Байрона, отличающихся вообще скорбнымъ и трагическимъ содержаніемъ. Въ большинствѣ этихъ поэмъ, однако, общее грустное впечатлѣніе все же умѣряется чудными картинами природы, на описаніи которыхъ авторъ видимо останавливается съ наслажденіемъ, или мелькающими по временамъ граціозными женскими образами, представляющими своею душевною цѣльностью отрадный противовѣсъ мучительному душевному разладу героя. Напротивъ того, въ «Ларѣ» картины природы почти отсутствуютъ, замѣняясь лишь небрежно набросанными эскизами ночного пейзажа, при таинственномъ свѣтѣ луны, такъ гармонирующемъ съ загадочнымъ сюжетомъ; что касается героини разсказа, выступающей подъ видомъ пажа Каледа, то ея характеръ почти столько же сумраченъ и трагиченъ, какъ и характеръ самого Лары.

Основному тону «мрака и унынія» вполнѣ соотвѣтствуетъ въ «Ларѣ» и общій колоритъ таинственности и загадочности, въ который авторомъ намѣренно окрашено все его произведеніе. Не только Байронъ постоянно подчеркиваетъ отъ себя «загадочность» и «непроницаемость» своего «задумчиваго» героя, но и въ самое содержаніе поэмы онъ вноситъ много темнаго и недоговореннаго. Такимъ туманомъ неизвѣстности окутано все темное прошлое графа Лары внѣ его родины; авторъ не считаетъ нужнымъ посвятить читателя въ тайны этого прошлаго, довольствуясь одними загадочными намеками. Читателю не становятся извѣстными ни причины, заставившія Лару еще въ юности покинуть родовыя владѣнія и отправиться надолго на далекій востокъ, ни обстоятельства его жизни тамъ, которыя такъ отягощаютъ его совѣсть, ни причины его внезапнаго возвращенія въ родной замокъ, ни сущность того тяжелаго обвиненія, которое долженъ былъ возвести на Лару графъ Эццелинъ, такъ таинственно убитый наканунѣ рѣшительнаго момента суда.

II

Разгадку темнаго содержанія «Лары» думали найти въ предположеніи, что эта поэма есть продолженіе «Корсара». Въ рукописи, помѣченной 14-мъ мая 1814 г., она, дѣйствительно, была первоначально озаглавлена: «Лара, продолженіе Корсара», но затѣмъ авторъ счелъ нужнымъ уничтожить два послѣднихъ слова и помѣстить въ предисловіи къ первому изданію слѣдующія строчки: «Читатель — если „Ларѣ“ суждено имѣть его — будетъ, вѣроятно, разсматривать эту поэму, какъ продолженіе „Корсара“; онѣ схожи по колориту, и хотя характеры поставлены въ иныя положенія, фабулы ихъ въ нѣкоторой степени связаны между собою; лицо — почти то же самое, но выраженіе — различно».

На основаніи этихъ словъ, нѣкоторые критики считаютъ себя вправѣ отождествить Лару съ героемъ поэмы «Корсаръ» — Конрадомъ, исчезающимъ, неизвѣстно куда, послѣ смерти Медоры, а пажа Каледа — съ спасенной имъ изъ пламени гарема турчанкой Гюльнарой, убійцей Сеида-паши. Съ такимъ отождествленіемъ врядъ ли, однако, можно согласиться безъ серьезныхъ оговорокъ. Несомнѣнно только то, что «Лара» былъ задуманъ, какъ продолженіе «Корсара». Однако, замыселъ этотъ не былъ доведенъ до конца, такъ какъ Байронъ въ теченіе работы, очевидно, убѣдился, что подъ его руками Лара превращается въ характеръ, далеко не тождественный съ характеромъ Конрада. Не даромъ же онъ счелъ необходимымъ замѣтить въ предисловіи, что оба героя почти одно и то же лице, но съ различнымъ выраженіемъ; относительно фабулъ онъ говоритъ, что онѣ только до извѣстной степени связаны между собою. Такимъ образомъ, Байронъ, не отрицая близкаго сходства между обѣими поэмами въ фабулѣ, колоритѣ и характерахъ, явно старается предохранить читателя отъ слишкомъ поспѣшнаго полнаго отождествленія Лары съ Конрадомъ.

Присматриваясь внимательно къ Ларѣ, мы легко придемъ къ заключенію, что онъ не есть простое повтореніе Конрада, а представляетъ собою новый и очень знаменательный фазисъ въ развитіи байроническаго типа разочарованнаго идеалиста. Самъ Байронъ позаботился о томъ, чтобы съ возможною обстоятельностью раскрыть намъ внутренній міръ героя, посвятивъ его характеристикѣ большую часть первой пѣсни. Однимъ изъ главныхъ недостатковъ своей поэмы Байронъ считалъ то, что въ ней было слишкомъ мало повѣствовательнаго элемента («it is too little narrative» — писалъ поэтъ Ли Гэнту 1-го іюня 1815 г.); но въ этомъ обстоятельствѣ мы склонны видѣть скорѣе достоинство, чѣмъ недостатокъ, такъ какъ Байронъ, удержавшись отъ увлеченія повѣствовательнымъ элементомъ, получилъ возможность главныя свои творческія усилія направить на психологію героя.

Еще другое обстоятельство также способствовало расширенію и углубленію психологическаго анализа. Помѣщая мѣсто дѣйствія своихъ первыхъ поэмъ — «Гяура», «Абидосской невѣсты» и «Корсара» — на востокѣ, Байронъ, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ всего видѣннаго и слышаннаго имъ во время перваго путешествія въ Грецію, удѣлялъ много стиховъ этнографическому элементу, описанію иныхъ народностей съ ихъ своеобразными чертами личности, костюмовъ, обычаевъ и нравовъ. Мѣсто дѣйствія «Лары» перенесено, напротивъ того, въ средневѣковую обстановку западной Европы, намѣченную, правда, лишь самыми общими и довольно блѣдными штрихами. Судя по имени героя, поэма должна быть пріурочена къ Испаніи, но другія имена — Оттонъ, Эццелинъ — звучатъ вовсе не по-испански, да и ничего специфически-испанскаго нѣтъ въ поэмѣ. Когда, еще до выхода поэмы въ печати, Гобгоузъ упрекалъ Байрона въ нарушеніи исторической правды, такъ какъ «рабовъ», о которыхъ говорится въ поэмѣ, въ дѣйствительности никогда въ Испаніи не существовало, — Байрону пришлось сознаться, что въ «Ларѣ» онъ не имѣлъ въ виду ни Испанію, ни какую другую опредѣленную страну. «Только имя героя испанское» — писалъ по этому поводу поэтъ Мэррею 24-го іюля 1814 г.: — «мѣсто же дѣйствія — не Испанія, а луна». Иначе говоря, дѣйствіе «Лары» происходитъ въ какой-то воображаемой странѣ, которой приданы общіе легкіе контуры средневѣковья. Поэтому, ни личнымъ впечатлѣніямъ и воспоминаніямъ, ни этнографическому элементу не могло быть здѣсь мѣста. Тѣмъ болѣе простора, опять-таки, получалъ авторъ для характеристики душевной жизни своего героя.

III

И эта характеристика сдѣлана съ такою обстоятельностью, съ какою Байронъ не очертилъ ни одного изъ болѣе раннихъ своихъ типовъ. Ни «Чайльдъ-Гарольдъ» (I—II пѣсни), ни «Гяуръ», ни «Абидосская невѣста», ни «Корсаръ» не даютъ подобнаго психологическаго анализа. Образъ Чайльдъ-Гарольда блѣденъ и смутенъ и совершенно отступаетъ на задній планъ передъ великолѣпными картинами природы и историческихъ мѣстностей, набросанными кистью великаго мастера и чередующимися съ чудными лирическими изліяніями автора. Чайльдъ-Гарольдъ — просто маска, удобная для субъективныхъ изліяній поэта; это довольно прозрачный псевдонимъ, слегка прикрывающій автора, не умѣвшаго еще тогда объективировать свое настроеніе въ рельефномъ художественномъ типѣ. Первой попыткой создать подобный типъ былъ «Гяуръ». Однако, въ характеристикѣ героя и здѣсь еще много отрывочнаго и смутнаго. Въ лицѣ Селима, героя поэтичной «Абидосской невѣсты», проявляющей все искусство Байрона, какъ разсказчика, байроническій типъ осложняется чертами типа «благороднаго разбойника», возникшаго не безъ вліянія шиллеровскаго Карла Моора. Этотъ типъ благороднаго разбойника разработанъ въ третьей поэмѣ Байрона — «Корсаръ» въ лицѣ Конрада, этого «мужа одиночества и тайны» («that man of loneliness and mystery»). Въ сравненіи со всѣми этими героями образъ Лары очерченъ яснѣе, контуры его опредѣленнѣе, психологическое содержаніе богаче.

Потомокъ знатной и богатой фамиліи, графъ Лара лишился отца въ младенчествѣ и слишкомъ рано «сталъ своихъ поступковъ господиномъ», научившись «повелѣвать другими» въ томъ возрастѣ, когда самъ онъ «нуждался всего болѣе въ руководствѣ» (I, 2). Это была гордая, страстная и мятежная натура, во всѣхъ своихъ увлеченіяхъ доходившая до крайности. «Въ юности, полной движенія и жизни, онъ сгоралъ отъ жажды наслажденій и не уклонялся отъ борьбы». Онъ извѣдалъ рано, и любовь, и войну, и тревоги океана, наслаждаясь или страдая, но никогда не унижаясь «до трусливой и пошлой посредственности». «Въ этомъ напряженіи чувствъ онъ искалъ спасенія отъ мысли: буря его сердца съ презрѣніемъ взирала на ту бурю, которую поднимали болѣе слабыя, въ сравненіи съ нимъ, стихіи, а при своихъ сердечныхъ восторгахъ онъ обращалъ взоры горѣ и спрашивалъ, есть ли на небѣ большее блаженство» (I, 8). Такъ Лара «былъ прикованъ къ излишеству и былъ рабомъ всего крайняго» («Chained to excess, the slave of each extreme»). Какъ настоящій идеалистъ, «въ своихъ юныхъ грезахъ о добрѣ онъ опередилъ дѣйствительность» и готовъ былъ всюду расточать сокровища своего сердца, ибо «у него было болѣе способности любить, чѣмъ удѣляется большинству земныхъ смертныхъ» (1, 18).

Но опытъ жизни заставилъ его «пробудиться отъ безумныхъ грезъ» (I, 8). Какъ это случилось, мы не знаемъ, да и самъ герой — «того, увы, не могъ бы разсказать». Разочаровавшись въ окружающемъ, молодой графъ отправился въ продолжительное путешествіе въ «далекій, безвѣстный» край, «страну борьбы» (а land of strife).

Черезъ много лѣтъ вернулся Лара изъ своего загадочнаго путешествія на востокъ, сильно измѣнившимся физически и нравственно:

Его года замѣтно измѣнили

Чѣмъ-бы ни сталъ, но онъ — не то, что былъ.

Съ смертельной блѣдностью лица, оттѣнявшеюся густыми локонами его волосъ, онъ «былъ похожъ на выходца изъ могилы». Вѣчно грустные глаза его имѣли одну особенность, унаслѣдованную отъ него Печоринымъ: они не смѣялись, когда губы его складывались въ улыбку. Всѣ страсти его «давно уснули», теперь онъ больше «не сгоралъ любви и славы жаждой». Появляясь иногда среди феодальной аристократіи, онъ «въ душѣ не раздѣлялъ ни ихъ заботъ, ни шумнаго веселья». На празднествѣ графа Оттона, Лара, не вмѣшиваясь въ толпу, безучастно глядѣлъ на нее, «прислонившись къ высокой колоннѣ и скрестивъ на груди руки» — въ позѣ, сдѣлавшейся у многочисленныхъ подражателей Байрона почти обязательной для ихъ героевъ. Лара такой-же «мужъ одиночества и тайны», какъ и его ближайшій предшественникъ Конрадъ. Избѣгая человѣческаго общества, онъ проводитъ цѣлые дни въ лѣсу или въ твердыняхъ своего феодальнаго замка «безмолвенъ и унылъ», иногда съ раскрытой книгой и глазами, устремленными на человѣческій черепъ. Съ приближеніемъ ночи имъ овладѣваетъ безпокойство: онъ не находитъ себѣ мѣста въ мрачныхъ и темныхъ залахъ своего замка, гдѣ «тѣнь его блуждаетъ вмѣстѣ съ нимъ по стѣнамъ», увѣшаннымъ портретами предковъ и скудно освѣщеннымъ таинственнымъ свѣтомъ луны, проникающимъ сквозь росписныя окна. Здѣсь, въ полночный часъ, посѣщаютъ его видѣнія, которыя доводятъ его до обморока.

Въ этомъ тяжеломъ душевномъ состояніи Лара «наконецъ спуталъ понятія добра и зла и готовъ былъ акты своей воли счесть за дѣянія судьбы: слишкомъ благородный для того, чтобы отдаться вульгарному эгоизму, онъ могъ иной разъ для блага другихъ пожертвовать своимъ благомъ, но вовсе не изъ состраданія и не по чувству долга, а по нѣкоторой странной извращенности мысли, которая подталкивала его съ затаенною гордостью къ совершенію того, чего никто не сдѣлалъ-бы или сдѣлали-бы лишь немногіе. Тотъ-же самый импульсъ могъ при случаѣ увлечь его душу одинаково и къ преступленію» (I, 18).

Потерявъ нравственное равновѣсіе, Лара представляетъ собою причудливую смѣсь отрицательныхъ и положительныхъ свойствъ: «въ немъ непонятнымъ образомъ смѣшались многія качества, какъ достойныя любви и пріязни, такъ и — ненависти и боязни» (I, 17). Онъ обладалъ способностью привязывать къ себѣ многихъ, ибо «сердце его не было жестокимъ отъ природы». По отношенію къ своимъ вассаламъ Лара былъ мягкимъ, гуманнымъ и щедрымъ властителемъ, а по отношенію къ слугамъ — ласковымъ и милостивымъ господиномъ. Онъ давно мечталъ объ отмѣнѣ рабства и провозгласилъ эту отмѣну, когда задумалъ поднять возстаніе въ краѣ противъ феодаловъ. Въ этомъ возстаніи онъ и погибаетъ, смѣшивая личные интересы съ общественными и до конца оставаясь непоколебимымъ и таинственнымъ.

IV

Лара — одинъ изъ варіантовъ типа разочарованнаго идеалиста, оскорбленнаго въ своихъ лучшихъ чувствахъ, потерявшаго нравственное равновѣсіе и гордо замкнувшагося въ самомъ себѣ. «Его умъ, гнушаясь земной бренности, воздвигъ свой тронъ далеко отъ здѣшняго міра, въ своихъ собственныхъ сферахъ» (I, 18) — въ этихъ словахъ хорошо подчеркивается основное его идеалистическое настроеніе. Лара представляетъ промежуточное звено между предыдущими байроническими типами, съ одной стороны, и типами Манфреда и Каина — съ другой.

Между Ларою и Манфредомъ есть нѣсколько точекъ соприкосновенія. Ихъ образы рисуются намъ на различномъ фонѣ, но между ними существуетъ несомнѣнное духовное родство. Образъ Манфреда возстаетъ передъ нами на яркомъ фонѣ величественнаго альпійскаго пейзажа съ снѣговыми вершинами, неприступными скалами и низвергающимися въ бездну потоками; образъ Лары, напротивъ того, связывается въ нашемъ воображеніи съ представленіемъ о пустынныхъ и мрачныхъ залахъ готическаго замка, въ которыхъ въ лунную ночь гулко раздаются шаги мучительно-страдающаго человѣка, «похожаго на мертвеца». Манфредъ, какъ и самъ Байронъ въ періодъ созданія этого типа, находитъ себѣ извѣстное удовлетвореніе въ чувствѣ пантеистическаго общенія съ «вѣчною красою» природы; предшественникъ его Лара еще томится за душными стѣнами своего замка, ни въ чемъ не находя себѣ удовлетворенія. Оба уединились въ своихъ владѣніяхъ, проводя нерѣдко безсонныя ночи въ раздумьи и терзаніяхъ. Чисто манфредовскою чертою Лары является его жажда знанія:

Онъ въ книгу углубился, до того

Лишь человѣкъ былъ книгою его.

Въ Ларѣ уже намѣчается образъ чернокнижника Манфреда, находящагося въ общеніи съ міромъ духовъ. Если Манфредъ является передъ читателемъ получеловѣкомъ и полутитаномъ, полусмертнымъ и полудухомъ, и во всякомъ случаѣ существомъ, стоящимъ выше обычной человѣческой мѣрки, то уже въ Ларѣ сказывается стремленіе Байрона повести развитіе своего излюбленнаго типа въ этомъ направленіи, сблизивъ его съ сверхъчувственнымъ міромъ: «блуждающій духъ, низвергнутый изъ другого міра, онъ былъ чужимъ на нашей землѣ» (1,18). Въ образы Лары и Манфреда уже привходятъ черты будущаго байроновскаго Люцифера. Недаромъ Гете замѣчаетъ, что Лара «стоитъ на границѣ царства духовъ». Онъ составляетъ переходную ступень къ «метафизическимъ» типамъ Манфреда и Каина. Самъ Байронъ думалъ, что его Лара «слишкомъ метафизиченъ для того, чтобы нравиться массѣ читателей». (Письмо къ Ли Гэнту 1 іюня 1815 г.).

Въ развитіи байроническаго типа замѣчается постепенное уменьшеніе эгоистическихъ чувствъ героевъ и нарастаніе въ нихъ чувствъ гуманистическихъ и альтруистическихъ. Послѣдняго рода мотивы берутъ рѣшительный верхъ въ «Каинѣ», герой котораго является ходатаемъ и страдальцемъ за обездоленный человѣческій родъ. Каинъ — это новый Прометей, возмущающійся противъ Божества въ интересахъ человѣчества. Прометеевскія черты не чужды и Манфреду, а въ предшественникѣ его, Ларѣ, чувствуется уже приближеніе прометеевскаго настроенія, предвѣстниками котораго выступаютъ его гуманистическіе инстинкты, проявляющіеся и въ отношеніяхъ къ «меньшей братіи», и въ попыткѣ свергнуть феодальное иго. Пусть къ его дѣйствіямъ въ послѣднемъ случаѣ примѣшиваются нѣкоторые эгоистическіе мотивы — желаніе отсрочить свое паденіе, но все-же онъ погибаетъ въ борьбѣ за общее дѣло освобожденія, въ противоположность другимъ героямъ Байрона (припомнимъ Гяура, Альпа, Гуго, Мазепу и др.), руководящихся исключительно чувствомъ личной мести. Самая возможность дѣйствовать уже показываетъ, что Лара въ своемъ пессимизмѣ не дошелъ еще до такого отчаянія, какъ Манфредъ, который просилъ у духовъ, какъ высшаго дара, только одного: «забвенія! забвенія самого себя!»

V

Въ душевной жизни Лары, какъ и Манфреда, женщины играютъ выдающуюся роль. Таинственная Астарта въ «Манфредѣ» занимаетъ такое же положеніе, какъ та неизвѣстная женщина, по которой постоянно, въ мукахъ совѣсти, сокрушается Лара.

Лара скорбитъ о женщинѣ, любимой имъ и погибшей преждевременной и, повидимому, трагической смертью:

Но та, что духъ его больной тревожитъ,

Увы, внимать ему уже не можетъ!

Эта женщина не была соотечественницей Лары, потому что въ припадкѣ галлюцинаціи онъ обращается къ ея тѣни на языкѣ Каледа. Ясно также, что смерть ея не была роковою случайностью, противъ которой Лара ничего не былъ въ силахъ подѣлать, — иначе скорбь его не сопровождалась 6ы такими бурными и мучительными, леденящими кровь пароксизмами, которые возможны только при мукахъ грѣховной и покаянной совѣсти. Стало быть, трагизмъ положенія Лары заключается въ томъ, что онъ сдѣлался прямою или косвенною причиною смерти той самой женщины, которую онъ любилъ высокою любовью, доступною «только избранникамъ».

Совершенно такой же мотивъ затронутъ въ «Манфредѣ» въ лицѣ Астарты и ея таинственныхъ отношеній къ герою драмы, и разработанъ подробнѣе и полнѣе: если образъ умершей возлюбленной Лары угадывается лишь въ трудно уловимыхъ намекахъ, не сразу раскрываемыхъ, то Астарта, стоящая въ центрѣ душевной жизни Манфреда, представляется необходимымъ драматическимъ факторомъ произведенія.

Трагическая любовь къ Астартѣ уничтожаетъ въ Манфредѣ всякую мысль о какой-либо новой любви. Но Ларѣ скорбь объ одной женщинѣ не мѣшаетъ принимать благосклонно поклоненіе со стороны другой. Въ противоположность абсолютному одиночеству Манфреда, рядомъ съ Ларою стоитъ безумно влюбленная въ него женщина, скрывающаяся подъ видомъ пажа. Съ Гюльнарой, съ которою многіе ее отождествляютъ, она имѣетъ мало сходства: это не восточная гаремная женщина, а женскій варіантъ «мірового скорбника» «Роковая печаль гнететъ ея духъ борьбою и сомнѣньемъ», «въ ея глазахъ видится мятежный блескъ» (I, 26). Подобно Ларѣ, она то бродитъ по цѣлымъ часамъ въ лѣсу въ полнѣйшемъ одиночествѣ, то въ книгахъ ищетъ отвѣта на мучащіе ее вопросы. «Во всѣхъ ея поступкахъ проявлялись мятежный пылъ и гордость, не знавшіе препятствій на своемъ пути… Она гордо, какъ Лара, отвращала взоръ и сердце отъ благъ и радостей земли и не принимала отъ нея даровъ, за исключеніемъ горькаго дара жизни». Однимъ словомъ, по характеру, настроенію и интересамъ, эта женщина близка къ Ларѣ и является предшественницей Астарты съ ея высокимъ духовнымъ развитіемъ, стоящимъ на одномъ уровнѣ съ развитіемъ самого Манфреда. Трогательная смерть на могилѣ безумно любимаго Лары смягчаетъ ея нѣсколько суровый образъ.

VI

Относясь всецѣло къ романтическому періоду байроновскаго творчества, характеръ Лары не взятъ изъ наблюденія окружающей жизни: онъ чисто субъективнаго происхожденія и является, прежде всего, не чѣмъ инымъ, какъ попыткою художественнаго воспроизведенія духовнаго міра самого поэта. Лара гораздо ближе къ самому Байрону, чѣмъ герои его предыдущихъ «восточныхъ» поэмъ. Если намъ очень трудно представить себѣ Байрона въ роли непосредственнаго предшественника Лары — Конрада, въ роли атамана разбойничьей шайки, дѣлающей пиратскіе набѣги, то гораздо легче сблизить поэта-лорда, владѣтеля средневѣкового Ньюстэдскаго аббатства, съ графомъ Ларою, гордо уединившимся отъ міра въ родовомъ замкѣ.

Еще Вальтеръ Скоттъ замѣчалъ, что въ «Ларѣ» Байронъ «разсказываетъ свою собственную исторію». Дѣйствительно, уже 2-ая строфа поэмы, повѣствующая объ обстановкѣ дѣтства героя, — чисто автобіографическаго содержанія. Характеристика юности Лары въ 8-й и слѣдующихъ строфахъ также полна личными, субъективными чертами, какъ и разсказы о жизни героя въ замкѣ, передающіе многія личныя впечатлѣнія Байрона отъ Ньюстэдскаго аббатства и жизни въ немъ до перваго путешествія на Востокъ. Ларѣ придалъ поэтъ многія своеобразныя особенности своей личности: стремленіе окружать себя ореоломъ загадочной натуры (какъ Лара, Байронъ «съ раннихъ поръ считалъ за наслажденье загадкой быть»), представленіе о роковомъ предназначеніи быть, подобно Печорину, «топоромъ въ рукахъ судьбы», броженіе мятежной воли, «просящей бури», презрѣніе къ «золотой серединѣ» и природное тяготѣніе ко всему крайнему, муки ненасытимаго сердца и чуткой совѣсти, страданія идеально-настроеннаго духа и т. д.

Эта субъективная основа поэмы должна была, по вкусу времени, явиться въ эффектномъ романтическомъ освѣщеніи, быть расцвѣченной прихотливыми цвѣтами романтическаго воображенія. Почерпнувъ психологическое содержаніе «Лары» изъ глубины своей души, — въ колоритѣ и фабулѣ поэмы Байронъ находился подъ вліяніемъ шаблонныхъ продуктовъ романтическаго творчества. Въ Ларѣ есть много сходства съ героемъ той самой повѣсти миссъ Гарріэтъ Ли «Крюцнеръ», которая впослѣдствіи послужила основою для драмы Байрона «Вернеръ»: отсюда взятъ мотивъ таинственнаго убійства, внезапно устраняющаго съ дороги опаснаго врага. Полный всякихъ ужасовъ и грубыхъ эффектовъ романъ миссъ Рэдклиффъ «Удольфскія тайны» также далъ Байрону нѣкоторыя краски для внѣшней характеристики его героя. Изъ дѣйствительной жизни взятъ только разсказъ о томъ, какъ таинственный всадникъ, въ которомъ читателю предоставляется угадать Лару, сбрасываетъ въ потокъ трупъ Эццелина; здѣсь Байронъ довольно точно слѣдуетъ повѣствованію одного итальянскаго хроникера, передающаго подробности объ убійствѣ герцога Гандіи, сына папы Александра VI (Ср. Byron’s Works, edited by Coleridge, III, 367—369).

Весь романтическій декорумъ, всѣ крайности и рѣзкости красокъ таинственной личности сумрачнаго и отчасти ожесточившагося героя не должны, однако, скрывать отъ насъ идеальной и благородной основы его характера, носящаго въ себѣ общія черты разочарованнаго и страдающаго индивидуалиста начала XIX вѣка.

На перепутьѣ къ великимъ и общечеловѣческимъ образамъ Манфреда и Каина, критикъ не можетъ не остановиться съ особеннымъ интересомъ на личности ихъ болѣе скромнаго предшественника — Лары1).

М. Розановъ.

1) Ставъ на другую точку зрѣнія, И. И. Ивановъ, авторъ помѣщеннаго выше предисловія къ «Корсару», гораздо строже относится къ нравственной личности Лары. Къ этимъ различнымъ пониманіямъ мы еще вернемся въ общемъ очеркѣ жизни и литературной дѣятельности Байрона. Ред.

ЛАРА.

Повѣсть.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

I.

Среди владѣній Лары — ликованье,

Вассаловъ цѣпь — легка рабамъ его;

Ихъ вождь, себя обрекшій на изгнанье,

Но не забытъ — вернулся изъ него.

Веселая толпа въ палатахъ Лары,

Развѣшены знамена, блещутъ чары,

Сквозь окна расписныя на луга

Ложится свѣтъ привѣтный очага,

У камелька — вассаловъ разговоры,

Безпечный смѣхъ, сіяющіе взоры.

II.

Вернулся онъ изъ чужеземныхъ странъ.

Но почему бѣжалъ за океанъ?

Ставъ сиротой и полноправнымъ съ дѣтства,

Скорбь получилъ онъ отъ отца въ наслѣдство.

Мучительный удѣлъ! Въ груди людской

Живетъ она, отнявъ души покой.

Кто во-время предѣлъ его стремленью

Вдоль по путямъ, ведущимъ къ преступленью,

Могъ положить могучею рукой?

Когда всего нужнѣй руководитель —

Надъ взрослыми онъ самъ былъ повелитель;

За шагомъ-шагъ не намъ слѣдить за нимъ,

Какъ несся онъ, въ пути — неудержимъ.

Недолгій путь! Но мчался онъ съ разбѣга,

И былъ въ концѣ полуразбитъ отъ бѣга.

III.

Онъ край родной оставилъ съ юныхъ лѣтъ,

И вотъ, со дня послѣдняго прощанья,

Все болѣе его терялся слѣдъ,

Стиралося о немъ воспоминанье.

Отецъ былъ мертвъ; о немъ сказать одно

Могли въ странѣ: что онъ исчезъ давно,

Вѣстей не шлетъ, не ѣдетъ, — и росла тревога

Въ душѣ иныхъ, но было ихъ немного.

Лишь изрѣдка въ стѣнахъ его чертога,

Гдѣ со стѣны портретъ его глядитъ —

Владѣльца имя гулко прозвучитъ.

Утѣшилась съ другимъ невѣста Лары;

Онъ юнымъ — чуждъ, тѣхъ — нѣтъ, что были стары.

И все-жъ онъ живъ, хотя надѣть бы радъ

Его наслѣдникъ траурный нарядъ.

Въ пріютѣ, гдѣ вкушая сонъ спокойный,

Въ тѣни гербовъ почіетъ прахъ отцовъ —

Его лишь нѣтъ межъ близкихъ мертвецовъ

Въ часовнѣ ихъ подъ колоннадой стройной.

IV.

Онъ наконецъ вернулся — одинокъ.

Откуда онъ — вассаламъ неизвѣстно,

И не пріѣздъ, а то, что долго могъ

Онъ быть вдали, — имъ кажется чудесно.

Безъ свиты онъ вернулся: молодой

При немъ былъ пажъ, дитя страны чужой.

Какъ дни бѣгутъ — равно для тѣхъ знакомо,

Кто странствовалъ и оставался дома.

Отсутствіемъ извѣстій окрыленъ

Ходъ времени бываетъ, и съ сомнѣньемъ

Всѣ думали: теперь-ли съ ними онъ?

Прошедшее-ли было сновидѣньемъ?

Онъ — въ цвѣтѣ лѣтъ, но время и труды

Оставили на немъ свои слѣды.

Грѣхи его — ихъ люди не забыли —

Искуплены позднѣй быть можетъ были;

Молва о немъ молчитъ не первый годъ,

Онъ можетъ быть еще прославитъ родъ;

Изъ гордости и жажды наслажденья,

Въ дни юности впадалъ онъ въ заблужденья;

Не закоснѣвъ въ порокѣ глубоко,

Вину онъ можетъ искупить легко.

V.

Его года замѣтно измѣнили,

Чѣмъ-бы ни сталъ, но онъ — не то, что былъ.

Морщины на челѣ слѣды страстей хранили,

Былыхъ страстей. Надменность, но не пылъ

Дней юности; съ осанкой благородной

Небрежность обхожденья, видъ холодный

И острый взоръ, что проникаетъ вмигъ

Въ чужую мысль; насмѣшливый языкъ —

Орудье тѣхъ, кто былъ ужаленъ свѣтомъ,

И жалить самъ, какъ бы шутя, привыкъ

До боли онъ, хотя сознаться въ этомъ

Тѣ не хотятъ, кого уколъ постигъ, —

Все было въ немъ, и съ примѣсью иного,

Чего не передастъ ни взоръ, ни слово.

Любовь, и честолюбье, и успѣхъ

Желанны всѣмъ, доступны не для всѣхъ;

Угасли въ немъ, смирились ихъ порывы,

Хотя они недавно были живы,

Но отблескомъ глубокихъ чувствъ на мигъ

Порою озарялся блѣдный ликъ.

VI.

Онъ не любилъ разспросовъ. О чудесномъ,

О тѣхъ краяхъ, гдѣ онъ бродилъ безвѣстнымъ —

Онъ никогда не заводилъ разсказъ.

Разспрашивать пытались незамѣтно

Пажа его, въ глазахъ читали тщетно:

Не вынося, что видѣлъ, на показъ,

Онъ все таилъ отъ постороннихъ глазъ;

Настаивалъ-ли кто неосторожно —

Нахмурясь, отвѣчалъ онъ односложно.

VII. Привѣтливый пріемъ со всѣхъ сторонъ

Въ домахъ вельможъ пріѣзжему оказанъ,

Высокаго происхожденья онъ,

Со многими родствомъ и властью связанъ.

Онъ наблюдалъ, смотря на карусель,

Какъ эти забавлялись, тѣ — скучали,

Но не дѣлилъ забавъ ихъ и печали,

Ихъ вѣчно ускользающую цѣль:

Тѣнь славы, благъ житейскихъ обладанье,

Успѣхъ въ любви, соперника страданье.

Онъ былъ какимъ-то кругомъ обведенъ,

И всѣмъ къ нему былъ доступъ прегражденъ;

Въ глазахъ его свѣтилась тѣнь упрека,

Державшая людей пустыхъ далеко,

А робкій человѣкъ, когда встрѣчалъ

Его вблизи, — смущался и молчалъ.

Лишь меньшинство мудрѣйшихъ сознавалось,

Что лучше онъ, чѣмъ съ виду имъ казалось.

VIII. Не странно-ли? Въ быломъ избытокъ силъ

Онъ ощущалъ, любовь его манила,

Борьбу и море, женщинъ — онъ любилъ,

Все, гдѣ насъ ждетъ блаженство иль могила.

Поочередно все онъ испыталъ,

Въ награду-же — былъ счастливъ иль страдалъ.

Средины онъ не зналъ, и въ напряженьѣ

Сильнѣйшемъ чувствъ — искалъ отъ думъ спасенья.

Передъ грозой души его — слаба

Казалася ему стихій борьба.

Онъ жаждою высокаго томился,

И къ высшему, что въ мірѣ есть, — стремился.

Всѣмъ крайностямъ отдавшійся во власть,

Очнулся онъ — но какъ отъ тѣхъ мечтаній?

Чтобъ сердце изсушенное проклясть,

Что не могло разбиться отъ страданій.

XI.

Онъ въ книги углубился; до того

Лишь человѣкъ былъ книгою его;

Теперь-же онъ въ гнетущемъ настроеньѣ

По цѣлымъ днямъ искалъ уединенья.

Въ такое время рѣдко звалъ онъ слугъ,

Но по ночамъ они слыхали звукъ

Шаговъ его вдоль галлереи длинной,

Гдѣ хмурился портретовъ рядъ старинный.

И (втайнѣ это слѣдуетъ хранить)

Тамъ голоса звучали неземные,

И многое видали тамъ иные,

Чего нельзя понять и объяснить.

Надъ черепомъ, кощунственно изъ праха

Исторгнутомъ, лежавшимъ на столѣ,

Зачѣмъ сидѣлъ онъ съ думой на челѣ?

Зачѣмъ не зналъ, подобно прочимъ, страха?

Зачѣмъ не спалъ, когда повсюду — сонъ?

Не звалъ гостей, пѣвцовъ не слушалъ онъ?

Неладное тутъ крылось, и возможно,

Что зналъ иной — въ чемъ дѣло, но разсказъ

Затянется, — и мудрый осторожно

О томъ, что зналъ, лишь намекалъ не разъ.

А захоти — онъ могъ-бы… Такъ вассалы

Болтали всѣ въ стѣнахъ старинной залы.

X. Настала ночь, и въ зеркалѣ волны

Блестящихъ звѣздъ лучи отражены,

И кажется: едва струятся воды,

Но вдаль валы бѣгутъ, какъ счастья годы,

И отражаютъ сказочно они

Безсмертные небесные огни.

Вдоль береговъ видны деревьевъ чащи

И тѣ цвѣты, что для пчелы всѣхъ слаще,

Изъ нихъ Діана вьетъ вѣнки свои

И въ даръ ихъ рветъ Невинность для Любви.

Рѣка блеститъ извивами змѣи,

Такою тишиной и миромъ вѣетъ,

Что страхъ внушить и призракъ не посмѣетъ,

И злое все бѣжитъ невольно прочь

Отъ красоты такой въ такую ночь.

Разлито всюду лишь добра дыханье;

Такъ думалось и Ларѣ, и въ молчаньѣ

Къ себѣ обратно въ замокъ онъ пошелъ.

Видъ красоты былъ для него тяжелъ.

Онъ дни ему напоминалъ иные,

И небеса — прекраснѣй, чѣмъ родныя,

Плѣнительнѣе — ночи, и сердца,

Которыя… Нѣтъ, бурю до конца

Онъ выдержитъ, лишь ночи этой чары —

Насмѣшка злая надъ страданьемъ Лары.

XI. Вновь передъ нимъ палатъ пустынныхъ сѣнь

Высокая его мелькаетъ тѣнь

Вдоль стѣнъ, и съ нихъ глядятъ портретовъ лики.

Отъ тѣхъ, что были грѣшны иль велики —

Вотъ, что осталось. Скрылися навѣкъ

Дѣянья ихъ и прахъ во тьмѣ гробницы,

И возвѣстятъ о нихъ изъ вѣка въ вѣкъ

Лишь лѣтописи пышной полстраницы.

Она хвалу вѣщаетъ и хулу,

Правдоподобно лжетъ, весьма правдиво —

Такъ думалъ онъ. Сіяли прихотливо

Сквозь переплетъ оконный на полу

Лучи луны. Въ ихъ странномъ отраженьѣ

Молящихся святыхъ изображенья

На окнахъ расписныхъ и сводъ рѣзной —

Ожили вдругъ, но жизнью неземной.

И траурныя кудри, колыханье

Пера его, и мрачное чело —

Все призрачнымъ казалось и могло,

Какъ страхъ могилы, вызвать содраганье.

XII. Полночный часъ. Повсюду — сонъ глубокій

Лишь огонекъ мерцаетъ одинокій,

Какъ бы страшась разсѣять мглу на мигъ.

Но чу! Въ покояхъ Лары — шепотъ, крикъ,

Звукъ голоса, о помощи воззванье,

Протяжный громкій вопль и вслѣдъ — молчанье.

До спящихъ слугъ безумный стонъ достигъ,

Они встаютъ, отважно боязливо

Спѣшатъ они туда, на звукъ призыва.

Дрожитъ огонь полузажженныхъ свѣчъ,

Отстегнутый рука сжимаетъ мечъ.

XIII. Тамъ — холоденъ, какъ мраморъ, на полу

Блѣднѣй, чѣмъ лучъ, скользящій по челу,

Лежалъ, нездѣшнимъ ужасомъ сраженный,

Ихъ господинъ. Мечъ полуобнаженный

Онъ выронилъ, но въ сумрачныхъ чертахъ,

Безчувственный, хранилъ онъ вызовъ гордый,

И, до конца отпоръ давая твердый,

Лежалъ съ угрозой смерти на устахъ.

Въ нихъ замерли: крикъ гордости смятенной,

Слова угрозы недоговоренной…

Былъ мрачный взоръ его полузакрытъ,

Но прежнее хранилъ онъ выраженье.

Казалося: покоясь безъ движенья,

Онъ взоромъ гладіатора глядитъ.

Вотъ подняли, несутъ его. Онъ дышитъ,

И снова кровь окрашиваетъ ликъ,

И взоръ его вокругъ блуждаетъ — дикъ.

Онъ говоритъ, но ясно тѣмъ, кто слышитъ,

Что эти звуки — не родной языкъ.

На языкѣ нездѣшнемъ раздавались

Его слова, столь чуждыя для нихъ;

Но для кого они предназначались —

Тотъ не слыхалъ, не могъ услышать ихъ.

XIV. Пажъ подошелъ. Понятенъ лишь ему

Смыслъ этихъ словъ, но — блѣдностью покрыто —

Лицо имъ говоритъ, что никому

Значенье словъ не можетъ быть открыто.

Спокойнѣй всѣхъ, склонившись надъ больнымъ,

На языкѣ, что былъ ему роднымъ,

Онъ говоритъ, — и звуками разсѣянъ

Тотъ страхъ, что сномъ на Лару былъ навѣянъ.

Ужели былъ причиной страха — сонъ,

И онъ мечтой такъ сильно потрясенъ?

XV. Что на яву онъ видѣлъ иль во снѣ

Что вспоминалъ — въ душевной глубинѣ

Онъ это скрылъ. Жестоко потрясенный,

Съ зарей возсталъ онъ съ силой обновленной.

Не призванъ былъ ни врачъ, ни духовникъ.

Чтобъ облегчить его страданій бремя,

Онъ такъ же какъ всегда проводитъ время,

Не болѣе угрюмъ иль ясенъ ликъ,

И если ночи темной приближенье

Теперь страшитъ его воображенье —

Отъ слугъ его невольный трепетъ скрытъ,

Но ими ужасъ ихъ не позабытъ.

Попарно лишь и трепетомъ объяты,

Проходятъ мимо страшной имъ палаты.

Шуршанье тканей, шелестящій стягъ,

Захлопнутая дверь и гулкій шагъ,

Деревьевъ тѣнь, нетопырей мельканье,

Пѣснь вѣтерка ночного — содраганье

Вселяютъ въ нихъ, едва ночная мгла

Старинный замокъ грустью облекла.

XVI. Напрасный страхъ! Не повторился мигъ

Неизъяснимый ужаса. Личину

Забвенія носить ли онъ привыкъ?

Но всѣ, страшась, дивились господину.

Придя въ себя, забылъ ли онъ свой бредъ?

Въ лицѣ, въ глазахъ — не видно измѣненій,

Не сохранился въ нихъ малѣйшій слѣдъ

Мучительныхъ душевныхъ потрясеній.

То было ль сномъ? Его ли дикій стонъ

И голоса его ль то были звуки

Безумные, прервавшіе ихъ сонъ?

Его ли сердце, истомясь отъ муки,

Въ біеніи остановилось вдругъ?

Его ли взоръ вселилъ въ сердца испугъ?

И могъ ли онъ забыть о томъ страданьѣ,

Что зрителей приводитъ въ содраганье?

Безмолвствовалъ не потому ли онъ,

Что глубоко, для словъ невыразимо,

Воспоминаньемъ въ тайны погруженъ,

Грызущія намъ сердце, но — незримо?

Всѣ видятъ лишь послѣдствія одни.

Не вѣдая чѣмъ вызваны они.

Но отъ людей тая въ груди кручину,

И дѣйствіе скрывалъ онъ, и причину.

У смертныхъ устъ нѣтъ словъ для думъ такихъ,

Слова безсильны: мысль задушитъ ихъ.

XVII. Вражду, любовь, и ужасъ, и влеченье

Онъ возбуждалъ. Различны были мнѣнья.

О немъ съ его таинственной судьбой —

Хваля, хуля — твердили межъ собой.

Молчаніе его рождало споры,

Работали умы, слѣдили взоры.

Что онъ? Чѣмъ былъ? Лишь родъ его знакомъ,

Но самъ онъ не чужой ли межъ своими?

Быть можетъ, онъ явился къ нимъ врагомъ?

Всѣхъ веселѣй бывалъ онъ между ними,

Но замѣчаетъ каждый, кто тайкомъ

Въ лицо его внимательнѣе взглянетъ:

Въ усмѣшкѣ злой его улыбка вянетъ.

Лишь на устахъ скользитъ она всегда,

Но нѣтъ въ глазахъ веселости слѣда.

Въ нихъ мягкое свѣтилось выраженье

По временамъ; онъ сердцемъ не былъ сухъ,

Но эту слабость въ немъ гордыни духъ

Вмигъ побѣждалъ. Явивъ пренебреженье

Къ возможности снискать ихъ уваженье,

Себя онъ самъ на кару осудилъ.

Въ немъ вызвала бы нѣжность — колебанье,

Онъ бодрствуя на стражѣ у страданья,

Имъ вдохновленъ для ненависти былъ

За то, что прежде много онъ любилъ.

XVIII. Таилось въ немъ презрѣнье ко всему

Что худшее могло грозить ему?

Среди живыхъ онъ въ мірѣ этомъ — странникъ,

Отвергнутый загробнымъ — духъ изгнанникъ.

Онъ — жертва темныхъ силъ, ему въ удѣлъ

Назначившихъ опасности; случайно

И не напрасно ль, — онъ спастись успѣлъ.

О нихъ мечталъ, почти жалѣлъ онъ тайно.

Сильнѣй любить, чѣмъ любитъ большинство,

Была въ душѣ способность у него.

Онъ истину опередилъ въ стремленьѣ

Своемъ къ добру; дней зрѣлыхъ наступленье

Внесло съ собой крушенье юныхъ сновъ

Средь думъ о томъ, что тратилъ рядъ годовъ

И силъ, достойныхъ цѣли благородной,

Въ погонѣ онъ за призракомъ безплодной.

Онъ думалъ о страстяхъ, опустошившихъ

Пути его волною огневой,

И лучшихъ чувствъ боренье возбудившихъ,