Гамлет, принц датский (Шекспир; Месковский) — ДО

ГАМЛЕТЪ, ПРИНЦЪ ДАТСКІЙ.

ТРАГЕДІЯ ВЪ ПЯТИ АКТАХЪ

УИЛЬЯМА ШЕКСПИРА.

ПЕРЕВОДЪ И ПРИМѢНЕНІЕ КЪ УСЛОВІЯМЪ СОВРЕМЕННОЙ СЦЕНЫ

Алексѣя Месковскаго.

Второе исправленное изданіе.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Складъ у автора перевода, Знаменская ул, д. № 53, кв. 4.

1891.

Дозволено Цензурою, С.-Петербургъ, 22 Іюня 1891 года.

Измѣненія и исправленія, которымъ я подвергаю свой переводъ во второмъ изданіи предприняты мною съ цѣлью усовершенствованія его.

Противъ четырехстопнаго ямбическаго размѣра, которымъ я пользовался въ своемъ переводѣ, въ печати появились протесты. Съ предубѣжденіями, а тѣмъ болѣе предразсудками всегда приходится считаться, а потому охотно принимаю вызовъ и привожу тѣ основанія, которыя побудили меня отдать передъ пятистопнымъ предпочтеніе четырехстопному ямбу.

При этомъ считаю нужнымъ отмѣтить весьма странное явленіе: къ упомянутымъ протестамъ присоединился и одинъ нѣмецкій критикъ (въ St. Petersburger Zeitung, № 72, 1889 г.), который вѣроятно совсѣмъ упустилъ изъ виду одно крайне назидательное обстоятельство, а именно, что въ геніальнѣйшемъ драматическомъ произведеніи величайшаго германскаго поэта, а именно въ первой части своего «Фауста» (въ которомъ, какъ говоритъ извѣстный нѣмецкій критикъ, Робертъ Прэльсъ, въ своемъ «катехизмѣ драматургіи», на стр. 211 "die deutsche Sprache überhaupt ihren höchsten Triumph feiert), Гёте предпочтительно пользуется четырехстопнымъ ямбическимъ размѣромъ. — Впрочемъ нужно отдать рецензенту нѣмецкой газеты ту справедливость, что въ его вообще очень сочувственномъ отзывѣ (онъ, между прочимъ, рекомендовалъ его для постановки на сценѣ) было нѣсколько весьма дѣльныхъ замѣчаній, которыи въ настоящемъ изданіи мною приняты во вниманіе.

Вотъ кое-какіе преимущества четырехстопнаго ямба, придающія разговорной рѣчи, какъ оживленный характеръ, такъ и вообще различные оттѣнки.

Если цезура встрѣчается въ концѣ большинства строкъ, то чрезъ это рѣчь является оживленною (напр. разговоръ Гораціо съ Марцелло и Бернардо въ началѣ перваго акта).

Если-же стихи въ концѣ строкъ не прерываются цезурою, а напротивъ, она встрѣчается въ срединѣ строки, то рѣчи придаются различные оттѣнки, такъ какъ въ этомъ случаѣ четырехстопный ямбъ можетъ обратиться, при отсутствіи женскихъ стиховъ, въ ямбъ любого размѣра.

Если большинство строкъ заканчивается дополнительнымъ краткимъ слогомъ (женскій стихъ) съ цезурою въ концѣ строки, то этимъ легко можно достигнуть прочувствованнаго характера рѣчи (напр. монологъ Офеліи послѣ свиданія съ Гамлетомъ, приблизительно въ концѣ втораго акта, или разсказъ королевы о гибели Офеліи въ 4-мъ актѣ).

И такъ далѣе. Разумѣется, все это имѣетъ условное значеніе, и достиженіе, въ этихъ случаѣ, извѣстной цѣли зависитъ отъ того, въ какой мѣрѣ и какими способами стихотворецъ съумѣетъ воспользоваться указанными преимуществами четырехстопнаго ямбическаго размѣра. Вѣдь правила объ искусствахъ не въ состояніи еще создавать художниковъ: они могутъ имъ служить лишь указаніемъ, въ какой мѣрѣ и какими способами они могутъ пользоваться своими дарованіями.

Достигнуть упомянутыхъ результатовъ съ помощью пятистопнаго ямбическаго размѣра, въ такой-же мѣрѣ, едва-ли возможно уже потому, что пяти стопъ въ строкѣ слишкомъ много, чтобы придать рѣчи, напр. оживленный характеръ, почему этотъ размѣръ всегда будетъ имѣть болѣе однообразный, а именно эпическій характеръ и, вслѣдствіе этого, для драмы оказывается крайне тяжеловѣсенъ. Переносы съ одной строки на другую отдѣльныхъ, очень часто весьма короткихъ, разговорныхъ предложеній, умѣщающихся въ одномъ четырехстопномъ стихѣ, встрѣчаются въ стихахъ пятистопнаго размѣра чуть-ли не на каждомъ шагу. А если писатель старается избѣгать этого неудобства, то ему приходится прибѣгать къ ненужнымъ словамъ, т. е. къ балласту. Стоитъ только сравнить мой переводъ, сдѣланный четырехстопнымъ ямбомъ, съ переводами другихъ переводчиковъ, чтобы убѣдиться сколько ненужныхъ словъ у нихъ замедляетъ рѣчь дѣйствующихъ лицъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ходъ самого дѣйствія.

Впрочемъ сравненіе это было-бы, въ сущности, неумѣстно, потому-что трудно извѣстный размѣръ сравнивать съ размѣромъ неизвѣстнымъ, такъ какъ, написаны-ли переводы, напр. Полевого или г. Загуляева, четырехъ- пяти- или шести- стопнымъ размѣрами, мнѣ не удалось и едва-ли когда-либо удастся разгадать; и я вполнѣ увѣренъ, что если-бы я не упомянулъ въ предисловіи къ первому изданію о размѣрѣ, котораго я придерживался, то гг. критики, пожалуй, вовсе и не замѣтили-бы моего нововведенія, подобно тому, какъ прошли незамѣченными вольные размѣры переводовъ упомянутыхъ моихъ предшественниковъ.

На указанія одного рецензента о яко-бы отсутствіи въ моей передачѣ «Гамлета» образности языка Шекспира замѣчу слѣдующее.

Стремленіе моихъ предшественниковъ къ буквальной передачѣ этой образности рѣшительно превращаетъ Шекспира, въ русскомъ переводѣ, въ скучнаго фразера. То, что сказано Шекспиромъ въ одной строкѣ, мои собраты на каждомъ шагу передаютъ въ двухъ, даже чуть-ли не въ трехъ строкахъ. Если-бы оно касалось не драмы, а эпическихъ произведеній, то это можно было-бы съ грѣхомъ пополамъ допустить; но такъ какъ размѣръ драмы ограниченъ, то передавать всю цвѣтистость языка Шекспира порусски было-бы все равно, что заставить зрителя нашихъ временъ высидѣть въ театрѣ десять часовъ времени.

Затѣмъ: англійская образность языка Шексиира, во всей ея мѣрѣ, рѣшительно несовмѣстима съ простотою русской рѣчи. Англійскія слова большею частью столь немногосложны, что если-бы Шекспиръ не прибѣгалъ къ образности, то слогъ его вышелъ-бы невозможно сухимъ. Гдѣ образность языка не затемняетъ смысла и не вредитъ тону рѣчей въ русской передачѣ, тамъ она мною оставлена во всей ея неприкосновенности. Передавать въ точности и во всѣхъ случаяхъ всю образность языка Шекспира, а заразъ смыслъ и тонъ рѣчей подлинника, все равно, что гнаться за нѣсколькими зайцами. Этому служатъ яркимъ доказательствомъ труды моихъ предшественниковъ: желая передать въ точности означенную образность, они для русскаго человѣка сдѣлали её непонятною и вмѣстѣ съ тѣмъ не только затемнили, но и исказили самый смыслъ рѣчей подлинника, а тона ихъ вовсе не передали.

Сколько труда составляетъ для читателя понять, а для актера придать выразительность, напр. одной фразѣ изъ монолога Гамлета «То be or not to be?», если передать ее, какъ это сдѣлалъ г. Аверкіевъ (см. фельетонъ «Новаго Времени» № 5057) слѣдующимъ образомъ: «отъ блѣднаго оттѣнка мысли хилѣетъ (!) здоровый румянецъ рѣшимости». У меня эта фраза передана такъ: «подъ гнетомъ мысли блекнетъ смѣлость». Дѣло переводчика поломать голову и раскусить, что «здоровый румянецъ рѣшимости» есть ничто иное какъ «смѣлость»; зачѣмъ-же навязывать этотъ трудъ зрителю или читателю? зачѣмъ требовать отъ актера, чтобы онъ придавалъ выразительность невозможнымъ на русскомъ языкѣ плеоназмамъ?

Авторъ художественнаго, въ настоящемъ случаѣ, «русскаго» перевода классическихъ произведеній вовсе не долженъ имѣть въ виду одну буквальность передачи, а вполнѣ вправѣ себѣ сказать, напр.: если-бы Шекспиръ былъ русскій и жилъ въ наше время, то онъ несомнѣнно написалъ-бы своего «Гамлета» не такъ, какъ онъ имъ написанъ почти триста лѣтъ тому назадъ: нѣтъ! «Гамлетъ» написанный порусски и въ наше время, долженъ быть понятенъ русскому читателю или зрителю и отвѣчать условіямъ современной сцены. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, разумѣется, обязанность автора художественно-литературнаго перевода, по возможности (но не болѣе) не отступать отъ подлинника. Вотъ цѣль, которою я задался при переводѣ «Гамлета» на русскій языкъ и которую и впредь буду имѣть въ виду при дальнѣйшихъ переводахъ твореній Шекспира. Если-бы кому удалось подойти къ этой цѣли ближе, чѣмъ мною это сдѣлано, то мнѣ оставалось-бы только порадоваться этому обстоятельству и удовольствоваться тѣмъ, что мною указана цѣль, къ которой долженъ стремиться авторъ художественно-литературныхъ переводовъ, а цѣль эта — сдѣлать красоты подлинника доступными пониманію его соотечественниковъ. *)

) Не смотря на томящія меня сомнѣнія, я отъ души желаю, чтобы предстоящая на казенной сценѣ постановка «Гамлета», въ новомъ переводѣ, оправдала мои ожиданія.

Начавъ ссылкою на Гете, окончу указаніемъ на Шиллера.

Съ какимъ благоговѣніемъ я ни отношусь къ переводамъ Шлегеля и Тика на нѣмецкомъ языкѣ, но всё-же причисляю ихъ труды скорѣе, такъ сказать, къ научнымъ изслѣдованіямъ твореній Шекспира, изслѣдованіямъ, которыми я во многихъ случаяхъ пользовался. Но если-бы меня спросили: кто въ литературномъ и сценическомъ отношеніяхъ, лучше перевелъ трагедію «Макбетъ»: Шиллеръ, или упомянутые оба переводчика, то я не задумываясь, отдалъ-бы огромное предпочтеніе Шиллеру, такъ какъ послѣдній далъ нѣмцамъ «Макбета» не только отвѣчающимъ условіямъ современной ему сцены, но и вполнѣ доступнымъ ихъ пониманію, хотя и нѣсколько измѣнилъ его и вставилъ кое-что по своему усмотрѣнію, подобно тому какъ, слѣдуя его примѣру, я поступилъ при переводѣ на русскій языкъ «Гамлета».

Кстати о вставкахъ. Сильно ошибаются тѣ, которые полагаютъ, что серьезный переводчикъ драмъ такого генія, какъ Шекспиръ, не имѣетъ права дѣлать кое-какія вставки, которыя онъ находитъ необходимыми для уясненія того, что современному читателю, а главнымъ образомъ зрителю, можетъ казаться непонятнымъ. Переводчикъ, имѣющій въ виду условія современной сцены, долженъ быть вмѣстѣ съ тѣмъ и толкователемъ Шекспира. Для уясненія непонятныхъ мѣстъ онъ долженъ изучить не только подлинникъ, но и источники, которыми Шекспиръ пользовался, и тогда только онъ самъ въ состояніи многое понять, что, 300 лѣтъ тому назадъ, было безъ того уже достаточно понятно. Переводъ свой онъ можетъ снабдить комментаріями только въ книгѣ, а провозглашать ихъ со сцены онъ въ состояніи не иначе, какъ вложивъ въ уста дѣйствующихъ лицъ нѣсколько лишнихъ словъ, не говоря уже о ремаркахъ, которыя нужно имѣть въ виду при постановкѣ.

Авторъ перевода.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Клавдій, король Датскій.

Гертруда, королева Датская, (мать Гамлета).

Гамлетъ, сынъ покойнаго короля и племянникъ Клавдія.

Полоній, главный камергеръ.

Лаэртъ, сынъ его.

Офелія, дочь его.

Гораціо, другъ Гамлета.

Вольтимандъ, |

Корнелій, |

Розенкранцъ, } придворные.

Гильденштернъ, |

Осрикъ, |

Марцеллъ, |

Бернардо, } офицеры.

Франциско, |

Придворный.

Актеры.

Два могильщика.

Слуга.

Матросъ.

Вѣстникъ.

Призракъ отца Гамлета.

Фортинбрасъ, принцъ Норвежскій.

Англійскіе послы.

Придворные кавалеры и дамы, офицеры, пажи, солдаты, матросы и др.

Дѣйствіе происходитъ въ Даніи, въ Гельсиньёрѣ (лѣтней резиденціи короля).

АКТЪ I.

СЦЕНА I.

Тронный залъ. Чрезъ главный средній входъ, который открытъ, видна галлерея съ колоннами, за которыми стоятъ часовые.

(Входятъ оживленно разговаривая между собою: