Обида (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

— Ну, ваше превосходительство, заварили вы кашу, извольте ее теперь сами и расхлебывать, а я въ этомъ дѣлѣ положительно умываю руки!

Съ этими раздражительно произнесенными словами, сильно жестикулируя руками, вошелъ въ просторную столовую стариннаго помѣщичьяго дома высокій и статный мужчина съ длинными сѣдыми усами, одѣтый въ панталоны съ красными лампасами и въ бѣлый китель съ генеральскими погонами. Еще довольно молодая или, вѣрнѣе, моложавая на видъ женщина, къ которой были обращены эти раздражительныя слова, съ недоумѣніемъ подняла свои голубые глаза на вошедшаго и, опустивъ на колѣни канву, но которой она вышивала шерстями, съ легкой усмѣшкой спросила:

— Какую кашу? Что расхлебывать? Я, Александръ, ровно ничего не понимаю! Что случилось?

Ее, видимо, нисколько не встревожили ни рѣзкій тонъ говорившаго, ни обращенныя къ ней слова «ваше превосходительство», которыя обыкновенно обозначали сильнѣйшую степень раздраженія генерала.

— А то, что Иванъ Ивановичъ Селезневскій самъ своею персоною сегодня пріѣдетъ къ намъ! — пояснилъ генералъ, многозначительнымъ тономъ.

— Пріѣдетъ? Наконецъ-то. Ну, слава Богу! — воскликнула она съ нескрываемою радостью и поспѣшно отложила канву и шерсти на рабочій столикъ, охваченная любопытствомъ. — Ты видѣлъ его? Разсказывай скорѣе! — торопила она мужа.

— Что разсказывать-то? — ворчливо произнесъ генералъ, немного озадаченный ея радостью. — Со стыда сгорѣлъ я на старости лѣтъ, встрѣтивъ его у Анучиныхъ. Сквозь землю готовъ былъ провалиться…

— Полно, Александръ, глупости говорить, полно! — перебила его жена нетерпѣливо. — Говори, что онъ сказалъ, какъ отнесся къ дѣлу. Радъ, что увидитъ сына? О, я воображаю, съ какимъ нетерпѣніемъ онъ хочетъ его обнять!

— Матушка, да когда же ты перестанешь институткою быть! — воскликнулъ съ комичнымъ отчаяніемъ генералъ. — Чего ему радоваться, чего ему ликовать, когда мы поставили его въ самое пренеловкое и щекотливое положеніе? Вотъ я тебѣ все передамъ по порядку…

Генералъ вынулъ изъ кармана панталонъ серебряный портсигаръ, закурилъ толстую папиросу съ длиннѣйшимъ мундштукомъ и заговорилъ: — Заѣхалъ я къ Анучинымъ поздравить старушку Елену Константиновну и какъ разъ натолкнулся у нихъ на Ивана. У нихъ теперь эта племянница или пріемышъ, чортъ ее знаетъ кто она, — будетъ по обыкновенію гостить, такъ онъ ое привозъ… Да, кстати, они въ страшномъ переполохѣ: пріѣхалъ къ нимъ на именины Елены Константиновны Данила Лукичъ Селезневскій да и свернулся: кандрашка его хватилъ…

— Ахъ, какое несчастіе! — воскликнула генеральша, — Я воображаю, какъ поражена Елена Константиновна. Вѣдь они съ Данилой Лукичемъ двоюродные братъ и сестра, росли вмѣстѣ…

И, перебивая сама себя, она опять заторопилась:

— Ну, разсказывай, разсказывай, что же Иванъ Ивановичъ?

— Разсказывай! разсказывай! — ворчливо передразнилъ ее генералъ. — Сама же, перебила… Вотъ потолковали мы всѣ, о всякихъ пустякахъ, потомъ Иванъ улучилъ минуту и отозвалъ меня незамѣтно на террасу. «Я, говоритъ, долженъ къ тебѣ заѣхать… благо я уже тутъ по сосѣдству… Мой сынъ писалъ мнѣ еще изъ Петербурга, что онъ у тебя репетиторомъ пристроился…» Я, матушка, человѣкъ прямой, а не юла, — я сейчасъ же ему и брякнулъ: «это все затѣи ея превосходительства, а не мои; я вовсе не желалъ брать этого молодого человѣка съ собою въ деревню. Навязался онъ къ намъ еще съ позапрошлой зимы въ репетиторы…»

— Вовсе онъ не навязывался! — возразила генеральша недовольнымъ тономъ. — Кто тебѣ это сказалъ?

— Какъ же не навязался? Пришелъ съ улицы, напросился учить дѣтей, — загорячился генералъ.

— Да вѣдь мы же сами искали репетитора, и не съ улицы онъ пришелъ, я давно знала его мать, десятокъ лѣтъ… — пояснила она. Десятки репетиторовъ набѣжали съ предложеніемъ услугъ, когда мы публиковали въ газетахъ, но я сама вспомнила тогда о Петрѣ Ивановичѣ и предложила ему мѣсто… Меня точно что осѣнило тогда…

— Ну, и чортъ съ нимъ! — оборвалъ ее генералъ. — Ну, не навязался онъ, а я сказалъ, что навязался… Ну, голову, что ли, мнѣ за это срубятъ? Да и не въ этомъ, матушка, суть, не въ этомъ! Сказалъ я это Ивану, а онъ мнѣ въ отвѣтъ: «Развѣ я тебя виню?.. А даже и Марью Аркадьевну не виню… Это случайность и я долженъ былъ ждать, что гдѣ-нибудь и когда-нибудь мнѣ придется непремѣнно встрѣтиться съ этимъ молодымъ человѣкомъ».

— Такъ и сказалъ: «съ этимъ молодымъ человѣкомъ!» — въ ужасѣ воскликнула Марья Аркадьевна. — Нѣтъ, нѣтъ! это ты выдумалъ самъ!

— Я, матушка, еще ничего въ жизни не выдумывалъ и не старался выдумывать, — сердито возразилъ генералъ. — Нашла тоже выдумщика!

— И это говоритъ отецъ! — ужаснулась генеральша. — «Съ этимъ молодымъ человѣкомъ!»

Ея круглое полное лицо раскраснѣлось пятнами отъ охватившаго ее негодованія.

— Ну да, отецъ! — сердито произнесъ генералъ. — Вѣрно, у него есть свои серьезныя основанія не особенно радоваться этой встрѣчѣ… «Я, говоритъ онъ, на его мѣстѣ, конечно, не поѣхалъ бы на кондиціи въ вашу семью, зная, что у васъ въ деревнѣ можно встрѣтить отца, бросившаго мою мать, и поставить его и себя въ неловкое положеніе… Но характеры и взгляды различны… Этотъ молодой человѣкъ даже любезно предупредилъ меня, что онъ ѣдетъ къ намъ на мѣсто репетитора и гувернера, и даже подчеркнулъ въ письмѣ, что условія такъ выгодны для него, что не ему, бѣдняку, отказываться отъ нихъ…» «Впрочемъ, закончилъ Иванъ, онъ былъ настолько внимателенъ ко мнѣ, что замѣтилъ тутъ же въ письмѣ, что онъ готовъ отказаться отъ этого выгоднаго предложенія, если это почему-нибудь будетъ необходимо для меня».

Генералъ вдругъ неожиданно вспылилъ и съ грознымъ видомъ остановился передъ женою:

— Нѣтъ, ваше превосходительство, не этотъ молодой человѣкъ неделикатенъ, а вы неделикатна. Онъ только и понимаетъ одно то, что ему штаны нужно изъ экономіи во время грязи снизу подворачивать, а вы — вы нѣжнаго воспитанія дама, вы чувствительнаго сердца женщина, вамъ надо было сообразить, въ какое положеніе вы ставите Ивана. Онъ никогда никому изъ насъ не обмолвился ни однимъ словомъ о своей супругѣ и объ этомъ молодомъ человѣкѣ, какъ вы его ни пытали, о нихъ никто не говорилъ въ семьѣ Анучиныхъ, они для Ивана и его родни, очевидно, умерли, и вдругъ теперь всѣ узнаютъ, что у него есть сынъ…

— Ахъ, Боже мой, что же тутъ позорнаго? — воскликнула запальчиво генеральша, презрительно приподнимая плечами. — Да, есть сынъ, учащійся въ университетѣ, примѣрный молодой человѣкъ, пріѣхавшій къ намъ на кондиціи! Къ чемъ тутъ позоръ? Въ томъ, что Иванъ Ивановичъ никому прежде не говорилъ объ этомъ сынѣ? Такъ развѣ онъ былъ обязанъ говорить о немъ? Иванъ Ивановичъ и вообще не говоритъ о своей жизни… ее, можетъ-быть, только Анучины и знаютъ, и то въ качествѣ его близкой родни… И, слава Бога, слава Богу, что онъ еще стыдится говорить объ этомъ… Онъ, впрочемъ, и вообще не любитъ говорить о своихъ дѣлахъ, потому никого и не удивитъ, что онъ не говорилъ о своемъ сынѣ… Или ты думаешь, что его скомпрометируетъ то, что его сынъ живетъ у насъ репетиторомъ?.. Такъ всѣ знаютъ и наши близкія отношенія къ Ивану Ивановичу, и то, что онъ, повидимому, или не особенно богатъ, или скуповатъ, хотя и занимаетъ хорошее мѣсто… По какъ я рада, какъ я рада, что они сойдутся…

— Да, нечего сказать, большая радость! — проворчалъ генералъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, Александръ, ты нечего не смыслишь въ вопросахъ о чувствахъ, о привязанностяхъ, о семейныхъ узахъ. Тебѣ только бы солдаты ровно маршировали на плацу, а остальное все не но твоему вѣдомству…

— Матушка! — воскликнулъ генералъ, точно прося пощады.

Но она перебила его:

— Нѣтъ, нѣтъ, не возражай мнѣ! Я рѣшилась возвратить отца сыну и сына отцу и сдѣлаю это.

— Дѣлайте, ваше превосходительство, что вамъ угодно, но я сказалъ, что умываю руки въ этомъ дѣлѣ, — проговорилъ генералъ. — Слышите? Умываю руки!

Они начинали слегка ссориться.

— Я пойду даже дальше: я помирю Ивана Ивановича съ его несчастною женою, — продолжала настойчиво генеральша. — Я десять лѣтъ знаю ея безупречную, можно сказать, святую жизнь… Нѣтъ, нѣтъ, я, во что бы то ни стало, сведу ихъ снова…

— Матушка, — воскликнулъ въ отчаяніи генералъ: — не своди ты никого, не мири ты никого! Пусть ихъ, чортъ ихъ всѣхъ возьми, ругаются, ссорятся, дерутся, расходятся; намъ-то что до нихъ за дѣло! Наше дѣло сторона, наша изба съ краю! Пойми ты…

— Молчи! молчи! — заговорила раскраснѣвшаяся генеральша, затыкая себѣ уши. — Я и слушать не хочу! И зачѣмъ ты противъ себя говоришь? Зачѣмъ ты прикидываешься какимъ-то грубымъ эгоистомъ? Самъ о каждомъ послѣднемъ солдатишкѣ всю жизнь заботился, самъ за какого-нибудь кантонистишку всю жизнь распинался, а теперь…

— Они мнѣ ввѣрены были, сударыня, — перебилъ ее мужъ: такъ я не могъ не заботиться о нихъ, не имѣлъ на это нрава, а ты не полковой командиръ надъ всѣми людьми, чтобы о нихъ хлопотать…

— Я христіанка! — воскликнула не безъ паѳоса Марьи Аркадьевна, постучавъ сжатой выхоленной рукой въ грудь.

— Ну ужъ, матушка, лучше бы ты язычницей была, все меньше бы людей подъ руками было, за которыхъ тебѣ приходилось бы распинаться…

Генералъ, круто повернувшись на каблукахъ и слегка отдуваясь отъ волненія, направился къ выходу изъ столовой, ступая тверже, чѣмъ онъ ступалъ обыкновенно, и сильно хлопнувъ за собою дверью, чего онъ не дѣлалъ въ мирное время. Онъ, видимо, старался какъ можно яснѣе показать, что онъ очень сердитъ, и, вѣроятно, окончательно махнулъ бы рукою на свое неумѣнье «задавать страху» въ домѣ, если бы вздумалъ теперь обернуться назадъ: онъ увидалъ бы такое веселое выраженіе на лицѣ своей жены, что понялъ бы, какъ мало боится она его вспышекъ. Въ полку онъ всегда зналъ, что надо дѣлать для острастки солдатъ и офицеровъ: засадить подъ арестъ, послать на гауптвахту, зачислить въ штрафованную роту, дать розги, наконецъ. Для всего были свои правила, для всякой вины было опредѣленное наказаніе. А здѣсь, «въ бабьемъ царствѣ», какъ онъ называлъ семью, онъ окончательно терялся, видя на каждомъ шагу неповиновеніе и безпорядки. И еще хорошо, если при окрикахъ генерала домашніе только дѣлали серьезныя и сдержанныя физіономіи, смотря на него изъ-подъ опущенныхъ вѣкъ смѣющимися и веселыми глазами. Но бывало и хуже: онъ раскричится, а они примутъ это за серьезное, надуются и потомъ цѣлый день «играютъ въ молчанку», смотря невинно-угнетенными жертвами; тогда вѣчно говорливый генералъ окончательно смущался и уже не зналъ, какъ развязать ихъ языки. Марья Аркадьевна особенно склонна была отъ времени до-времени, хотя и очень рѣдко, вдругъ вообразить себя настоящею жертвою деспота-мужа и поразнообразить свою жизнь убѣжденіемъ, что она дѣйствительно несчастна. Первымъ слѣдствіемъ этого бывало то, что у нея, какъ ей казалось, начинала болѣть голова, а значитъ и являлась необходимость слечь въ постель. Это совершенно сбивало съ толку генерала и онъ чувствовалъ себя кругомъ виноватымъ, ругалъ себя мысленно «старымъ хрѣномъ», «неотесаннымъ бурбономъ», «мелочнымъ самодуромъ» и ходилъ мокрой курицей, не зная, какъ и чѣмъ загладить свою вину. Впрочемъ, генеральша всегда была ангеломъ невинности и доброты и ей тотчасъ же надоѣдало быть несчастной, страдать головною болью и лежать въ постели и потому между мужемъ и женою начиналось нѣчто въ родѣ медоваго мѣсяца; генералъ веселѣлъ и восторженно, немного захлебываясь и облизываясь, говорилъ всѣмъ про жену: «божественная женщина!» На этотъ разъ генералу не грозила продолжительная семейная вспышка, такъ какъ Марья Аркадьевна была счастлива, какъ никогда, при мысли о томъ событіи, которое должно было произойти не далѣе какъ сегодня въ ея домѣ. Это событіе было ея завѣтною мечтою въ теченіе цѣлаго года или, какъ она съ паѳосомъ говорила, «всей жизни».

Въ прошломъ году, когда въ январѣ мѣсяцѣ оба сына генеральши стали приносить дурныя отмѣтки изъ гимназіи и генералъ сурово рѣшилъ, что завтра же надо приказать денщику Козыреву хорошенько выдрать мальчишекъ, генеральша совсѣмъ растерялась. Она сдѣлала бурную сцену генералу, строго-на-строго приказала Козыреву отнюдь не исполнять никакихъ «глупостей», которыя прикажетъ сдѣлать генералъ, и помчалась въ конторы двухъ большихъ газетъ. Она распорядилась, чтобы на первыхъ газетныхъ страницахъ — непремѣнно на первыхъ! — было «не позже, какъ завтра же» напечатано объявленіе о томъ, что «требуется немедленно и какъ можно скорѣе репетиторъ для двухъ мальчиковъ, обучающихся въ гимназіи». Она, вся раскраснѣвшаяся, спѣшащая и торопящая другихъ, походила на человѣка, застигнутаго наводненіемъ и бросающагося изъ стороны въ сторону, ища спасенія. На другой же день явилось съ дюжину молодыхъ людей, гимназистовъ, кончающихъ курсъ, студентовъ, находящихся въ медицинской академіи и въ университетѣ, какихъ-то статскихъ господъ съ красными носами и одутловатыми лицами, повидимому, нигдѣ не обучающихся и, можетъ-быть, нигдѣ не обучавшихся, и генеральша впопыхахъ и въ разсѣянности пригласила двухъ репетиторовъ сразу, а потомъ, когда умолкли надоѣдливые звонки кандидатовъ на репетиторское мѣсто и когда она слегла въ постель отъ сознанія своего несчастія и отъ головной боли, она въ ужасѣ вспомнила:

— А Петръ Ивановичъ-то!

О Петрѣ Ивановичѣ она совершенно забыла, ошеломленная неожиданнымъ рѣшеніемъ генерала, а между тѣмъ она же сама постоянно спрашивала всѣхъ и каждаго, не нуженъ ли кому-нибудь учитель для дѣтей, очень бѣдный и примѣрный молодой человѣкъ, поддерживающій несчастную мать, старушку двоюродную бабушку и двоюродную тетку, жалкую калѣку. Этотъ примѣрный человѣкъ и былъ Петръ Ивановичъ Селезневскій. Генеральша знала его мать еще дѣвочкой; потомъ онѣ какъ то долго не встрѣчались; затѣмъ опять встрѣтились, когда мать Петра Ивановича была уже не дѣвочкой, а несчастной брошенной мужемъ женой. И что это былъ за мужъ: онъ еще въ корпусѣ былъ однокашникомъ генерала Шурыгина и они вмѣстѣ продѣлывали возмутительныя штуки; потомъ года два они вмѣстѣ служили въ полку и этотъ кутила и ловеласъ «чуть не погубилъ нравственность генерала». Генеральша, не видавшая, впрочемъ, его въ глаза, говорила о немъ съ содроганіемъ и, казалось, ненавидѣла его даже больше, чѣмъ ненавидѣла его брошенная имъ жена. Генеральша очень любила читать чувствительные романы, но еще болѣе любила ихъ выслушивать изъ устъ ихъ героевъ и героинь, видѣть ихъ въ дѣйствительности, принимать въ нихъ личное участіе въ качествѣ «судьбы», «рока», «наперсницы». Романъ брошенной мужемъ Ольги Дмитріевны Селезневской тоже заинтересовалъ ее и такъ растрогалъ, что она даже обѣщала «несчастной женщинѣ» все, все для нея сдѣлать. Въ чемъ заключалось это «все» — этого не знали ни сама генеральша, ни Селезневская, фамильярно говорившая про генеральшу въ домашнемъ кругу: «вретъ тоже, что на умъ взбредетъ». И вдругъ персть Божій, какъ говорила генеральша, указалъ, что можетъ сдѣлать она, Марья Аркадьевна, для Петра Ивановича. Года четыре тому назадъ Марья Аркадьевна Шурыгина и ея мужъ Александръ Капитоновичъ Шурыгинъ рѣшились не ѣхать ни за границу, ни въ Петергофъ, ни въ Павловскъ, а провести лѣто въ своемъ имѣніи, и неожиданно встрѣтили тамъ у своихъ сосѣдей по имѣнію Анучиныхъ самого Ивана Ивановича Селезневскаго. Онъ, какъ оказалось, былъ близкимъ родственникомъ Анучиныхъ и служилъ въ губернскомъ городѣ, верстахъ въ восьми отъ имѣнія Анучиныхъ. Иванъ Ивановичъ былъ моложе Шурыгина всего на три года, дѣтство они провели въ одномъ корпусѣ, затѣмъ когда-то служили года два въ одномъ полку. Селезневскій въ ранней молодости былъ кутилой и весельчакомъ, потомъ въ его жизни случился какой-то переворотъ; генералъ, по правдѣ сказать, не помнилъ, какой переворотъ: не то проигрался онъ, не то женился, во всякомъ случаѣ произошло несчастіе. Затѣмъ Селезневскій, какъ говорили, вышелъ въ отставку и исчезъ изъ Петербурга. Многіе даже думали, что онъ просто умеръ. Теперь, встрѣтивъ въ провинціи стараго пріятеля, Александръ Капитоновичъ едва могъ узнать его; сильно посѣдѣвшій, хотя все еще прекрасный собой, онъ смотрѣлъ задумчиво и озабоченно, былъ неразговорчивъ и, видимо, избѣгалъ говорить о своемъ прошломъ, отдѣлываясь отъ разспросовъ одной фразой о томъ, что онъ «много глупостей надѣлалъ въ жизни». Далѣе онъ не распространялся о своей прошлой жизни, разъ только мелькомъ замѣтивъ у Шурыгиныхъ, что онъ разошелся съ женою, которая живетъ въ Петербургѣ съ своимъ сыномъ. Этой фразы было довольно, чтобы Марья Аркадьевна, косившаяся на этого «изверга рода человѣческаго», забила тревогу и дала волю своему любопытству: «почему разошелся? какъ разошелся?» Ей хотѣлось узнать отъ него самого, какъ онъ объяснитъ свое преступленіе, и потомъ высказать ему прямо, что она знаетъ его жену — эту святую женщину и его сына — этого примѣрнаго молодого человѣка. Она вообще не понимала, какъ могутъ расходиться мужья и жены, и глубоко негодовала на совершающихъ подобныя преступленія. Она вотъ, напримѣръ, и моложе она своего мужа лѣтъ на десять, и вспыльчивъ онъ до послѣдней крайности, и грубаго деспотизма у него въ характерѣ много, и относительно красоты — развѣ ихъ можно сравнивать! — а никогда ей и въ голову не приходило разойтись съ нимъ, разъ они дали «священную клятву передъ алтаремъ Божіимъ» жить вмѣстѣ и быть вѣрными другъ другу. Однако, узнать что-нибудь отъ Селезневскаго о его прошломъ было трудно. Это былъ не только «скрытный» человѣкъ, но и ловкій притворщикъ, настоящій Тартюфъ, какъ сейчасъ же убѣдилась Марья Аркадьевна. Онъ смотрѣлъ человѣкомъ женственно мягкимъ, свѣтски вѣжливымъ, осторожнымъ и деликатнымъ до послѣдней степени, до мелкой щепетильности. Никто и никогда не сказалъ бы по его виду, что это бездушное чудовище. Онъ былъ до того хитеръ, что не сказалъ ни одного дурного слова про свою жену, не сдѣлалъ ни одного двусмысленнаго намека на ея счетъ. Онъ не говорилъ никогда, какъ онъ самъ замѣтилъ однажды Марьѣ Аркадьевнѣ, ни о мертвыхъ, ни о врагахъ, такъ какъ, говоря и о тѣхъ, и о другихъ, по его мнѣнію, мы всегда сознательно лжемъ въ ту или другую сторону.

Когда же Марьѣ Аркадьевнѣ понадобился репетиторъ для ея сыновей и она рѣшилась взять на эту должность Петра Ивановича Селезневскаго, — у нея сразу явилось убѣжденіе, что это перстъ Божій, что ей указано свыше возвратить отца сыну и сына отцу. Этого было довольно, чтобы она не только отказалась письменно отъ услугъ двухъ другихъ нанятыхъ ею сгоряча репетиторовъ и вмѣсто нихъ пригласила Петра Ивановича Селезневскаго, несмотря на то, что она чувствовала сильное предубѣжденіе противъ всѣхъ рыжеволосыхъ людей, но и нашла сразу всевозможныя достоинства въ этомъ «несчастномъ сынѣ несчастной матери». И генералъ, и Петръ Ивановичъ Селезневскій, и его мать тотчасъ же узнали отъ генеральши, что перстъ Божій возлагаетъ на нее обязанность возвратить отцу сына и сыну отца, что иначе нельзя объяснить всѣхъ этихъ встрѣчъ генеральши съ членами распавшейся семьи, какъ путями Привидѣнія. Правда, всѣ эти люди отнеслись довольно скептически къ ея восторгамъ, но это нисколько не смутило ее. Въ неисповѣдимые пути Провидѣнія профаны рѣдко вѣрятъ. Она же со своей стороны всегда приходила въ умиленіе, когда ей казалось, что она видитъ указанія перста Божьяго и вступаетъ на пути Провидѣнія. Александръ Капитоновичъ въ это время только и слышалъ, что разсказы о матери «молодого человѣка», объ этой удивительной женщинѣ, несущей бодро свой крестъ, добывающей хлѣбъ свой трудомъ и поднявшей безъ чужой помощи своего примѣрнаго сына, находящей еще возможность содержать свою старую тетку и убогую кузину. Изъ деликатныхъ и осторожныхъ разспросовъ объ Иванѣ Ивановичѣ Селезневскомъ у его жены Марья Аркадьевна давно уже поняла, что жена разошлась съ мужемъ, въ сущности, только изъ-за того, что онъ былъ въ молодости мотъ и кутила, что онъ швырялъ и бросалъ деньги направо и налѣво, что онъ могъ оставить семью на мостовой, а теперь, когда, видно, нечего болѣе бросать, «поджалъ хвостъ, по выраженію Селезневской, и поетъ Лазаря». Марья Аркадьевна хотя и морщилась отъ нѣкоторыхъ выраженій несчастной женщины, но все же могла только жалѣть эту страдалицу, которая среди нужды стала нѣсколько рѣзкой и немного вульгарной, оставшись, тѣмъ не менѣе, достойной уваженія, какъ честная труженица и прямая натура, свято чтущая семейныя узы. Шурыгина, увидавъ, какъ измѣнился, по крайней мѣрѣ, по виду, самъ Селезневскій, желавшій казаться человѣкомъ, превратившимся изъ прежняго безпечнаго кутилы въ серьезнаго труженика и примѣрнаго служаку, была увѣрена, что перстъ Божій не только избралъ ее для примиренія этихъ мужа и жены, разошедшихся когда-то только по недоразуменію, но и облегчилъ ей ея миссію. Ее не смущало даже то обстоятельство, что, по достовѣрнымъ слухамъ, Селезневскій уже успѣлъ обзавестись незаконной семьей. Развѣ можно вообще придавать серьезное значеніе этимъ связямъ! Онѣ непрочны уже потому, что онѣ незаконны и безнравственны. Александръ Капитоновичъ только поморщился, когда она нашла нужнымъ высказать ему всѣ свои мечты и только мелькомъ замѣтилъ: «Ты, матушка, не завари какой-нибудь каши». Но когда она рѣшилась взять репетитора и въ деревню, генералъ рѣшительно запротестовалъ. Эти протесты уложили Марью Аркадьевну въ постель на пару дней, послѣ которыхъ послѣднее примиреніе генерала съ генеральшей, и онъ снова называлъ ее «божественной женщиной». У генеральши появилось нѣсколько новыхъ цѣнныхъ бездѣлушекъ, тѣмъ не менѣе, Петръ Ивановичъ въ деревню не былъ взятъ, а поѣхалъ куда-то въ другое мѣсто на кондиціи на болѣе выгодныхъ условіяхъ. «Тоже этой птицѣ пѣвчей въ зубы-то нечего смотрѣть, — замѣтила ему при этомъ его мать. — А хочетъ репетитора имѣть, такъ и пусть платитъ настоящую цѣну». Это обстоятельство не помѣшало Марьѣ Аркадьевнѣ на слѣдующее лѣто опять поднять вопросъ о приглашеніи Петра Ивановича въ деревню. Генералъ снова запротестовалъ, но на этотъ разъ безплодно: у Петра Ивановича не оказалось подъ рукой болѣе выгодныхъ кондицій, и онъ поѣхалъ съ семьей Шурыгиныхъ въ ихъ имѣніе. «Пусть теперь милый папаша-то попляшетъ, — напутствовала его Ольга Дмитріевна. — Рожу-то, я думаю, перекоситъ». Къ величайшей радости генерала, Иванъ Ивановичъ Селезневскій, видимо, не торопился встрѣтиться съ сыномъ и ни разу не заглянулъ въ началѣ весны въ имѣніе Шурыгиныхъ. Но двадцать перваго мая Шурыгинъ заѣхалъ съ поздравленіемъ къ Анучинымъ и узналъ, что Селезневскій собирается въ этотъ день завернуть «кстати» и къ нему, чтобы повидать сына. Это извѣстіе и произвело переполохъ. Впрочемъ, тревожился одинъ Шурыгинъ, а Марья Аркадьевна только радовалась тому, что въ этотъ день должно совершиться то, что указано перстомъ Божіимъ. Но былъ взволнованъ и молодой Селезневскій возможностью встрѣтиться съ отцомъ. Онъ уже давно зналъ отъ Марьи Аркадьевны о томъ, что Шурыгины знакомы съ его отцомъ, что онъ и его отецъ могли встрѣтиться въ ихъ домѣ, и относился къ этому совершенно спокойно. Вообще Марья Аркадьевна съ восторгомъ видѣла всѣ достоинства въ этомъ молодомъ человѣкѣ и, главнымъ образомъ, восхищалась его сдержанностью и степенностью, развившимися, какъ она хорошо понимала, среди лишеній и трудовой жизни. Она, какъ она выражалась, угадывала женскимъ сердцемъ, — о, у нея было чуткое сердце! — что подъ этой спокойной внѣшностью скрывается много затаенныхъ страданій и тревогъ, и потому не безъ нѣкотораго волненія въ день готовящагося событія заявила породъ обѣдомъ молодому человѣку:

— А вы знаете, сегодня, можетъ-быть, пріѣдетъ къ намъ вашъ отецъ?

— Что-жъ, я вамъ уже докладывалъ, что я ничего не имѣю противъ него. — отвѣтилъ спокойно и сдержанно Петръ Ивановичъ обычнымъ степеннымъ тономъ. — Не знаю только, будетъ ли это пріятно ему. Особенно нѣжныхъ чувствъ онъ ко мнѣ не можетъ питать.

— Ахъ, вы не знаете, что онъ пережилъ за эти годы, и какъ измѣнился, — замѣтила горячо Марья Аркадьевна.

Молодой человѣкъ пожалъ плечами и тѣмъ немного наставническимъ тономъ, которымъ онъ любилъ высказывать великія истины, пояснилъ:

— Онъ тѣмъ и отличается, что мѣняется всю жизнь, какъ хамелеонъ. Это, Марья Аркадьевна, удѣлъ всѣхъ, кто прежде совершаетъ поступки, а потомъ обдумываетъ. Первое правило жизни: сначала все обдумывать, а потомъ начинать дѣйствовать.

Она вздохнула.

— Не всѣ же прошли такую суровую школу, какъ вы, — сказала она.

— Да, слава Богу, меня жизнь всему научила, и я не пропаду нигдѣ и не погублю никого ни съ того, ни съ сего, не безъ гордой самоувѣренности отвѣтилъ онъ степенно.

И, увидавъ вбѣжавшихъ въ комнату двухъ мальчугановъ, обратилъ вниманіе Марьи Аркадьевны на ихъ каламянковые костюмы:

— А вѣдь я былъ правъ, Марья Аркадьевна, когда говорилъ вамъ, что не слѣдовало заказывать ихъ портному изъ его матеріи. По-моему и вышло: онъ сшилъ ихъ, не выстиравъ предварительно матеріи, а только смочивъ ее, вотъ она и ссѣлась послѣ стирки. Надо самимъ покупать каламянку и сперва вымыть ее хорошенько, какъ самую грязную тряпку, а потомъ уже шить изъ нея костюмчики.

Марья Аркадьевна съ нѣкоторымъ смущеніемъ посмотрѣла на костюмчики дѣтей, сдѣлавшіеся дѣйствительно слишкомъ короткими послѣ стирки, и, какъ бы извиняясь, согласилась съ Селезневскимъ:

— Я вѣдь человѣкъ непрактичный.

— Да, я это замѣтилъ, — спокойно и невозмутимо сказамъ онъ. — Богатство вообще пріучаетъ не обращать вниманія на мелочи, а между тѣмъ, оно не вѣчно и уплываетъ, какъ вода, тѣмъ болѣе, что послѣ вашей смерти и смерти генерала оно раздробится на части. Ваши дѣти будутъ уже втрое бѣднѣе васъ. Вотъ и генералъ часто сердится, что не знаетъ, куда деньги выходятъ, а между тѣмъ, стоило бы ему завести приходо-расходную книгу и вписывать въ нее все каждый день, тогда и можно бы было опредѣлить, на что больше всего бросается даромъ денегъ. Не дѣлая же этого, приходится по-пусту волноваться, ломая себѣ голову, куда уходятъ деньги, и иногда заподозрѣвать даже въ воровствѣ ни въ чемъ неповинныхъ людей…

— Конечно, это такъ, — начала въ смущеніи Марья Аркадьевна, никогда не знавшая, сколько и на что тратится въ домѣ денегъ.

— Да ужъ это вѣрно, что такъ, — съ убѣжденіемъ сказалъ молодой человѣкъ. — Я вотъ читалъ книги Смайльса «о трудѣ», «о бережливости» и «о самопомощи». Прекрасныя книги…

Въ эту минуту съ шумомъ распахнулась дверь и въ комнату почти вбѣжалъ генералъ, котораго шаловливо тащила за руку его любимица-дочь Лида, дѣвочка лѣтъ девяти. За ними шла бонна, миловидная и черноглазая француженка.

— Что проповѣдуетъ господинъ профессоръ политической экономіи? — шутливо спросилъ генералъ, обращаясь къ Селезневскому нѣсколько ироническимъ тономъ, который онъ всегда принималъ въ разговорѣ съ репетиторомъ обоихъ сыновей, не зная хорошенько, нужно ли ему говорить «вы» или «ты» и слѣдуетъ ли при встрѣчѣ протягивать ему всю руку или давать только два пальца.

— Monsieur prêche comme toujours dans le désert, — со смѣхомъ замѣтила mademoiselle Гюйо и обратилась на страшно ломанномъ языкѣ къ Селезневскому: — А ви знайтъ, что я дѣлиль со своимъ костюмъ? Я дариль его сегодня Аннушкѣ! C’est bien triste, n’est ce pas, monsieur?

И она со смѣхомъ разсказала по-французски, какъ уговаривалъ ее вчера вечеромъ Селезневскій перемѣнить вслѣдствіе сырости ея легкій шерстяной костюмъ, который, по его словамъ, долженъ былъ непремѣнно съежиться отъ сырой погоды.

— Онъ былъ правъ, — закончила она безпечно: — костюмъ сморщился и этимъ осталась очень довольна Аннушка!

— Папа, — начала избалованная любимица генерала, девятилѣтняя Лида: — онъ мнѣ сказалъ…

Марья Аркадьевна, уже разливавшая супъ усѣвшейся за столъ семьѣ, строго спросила:

— Кто это онъ, Лида?

— Онъ! — отвѣтила Лида, съ гримасой пожавъ плечиками и выразительно указавъ головой на Селезневскаго: monsieur…

И опять обратилась къ отцу:

— Онъ сказалъ мнѣ, папа, что дѣвочкѣ неприлично лазать на гимнастикѣ. Правда это, папа?

Генералъ немного нахмурился и отвѣтилъ:

— Это господинъ профессоръ пошутилъ…

— Нѣтъ, генералъ, смѣю доложить, — началъ серьезно Селезневскій.

Но генералъ строго перебилъ его внушительнымъ тономъ:

— Прежде всего, господинъ профессоръ, самое приличное и самое полезное, чтобы дѣти по возможности дольше оставались дѣтьми и не задавались несвойственными ихъ возрасту вопросами и соображеніями. Я не желалъ бы, конечно, чтобы моя Лида вздумала лѣзть на шестъ гдѣ-нибудь во время гулянья на Марсовомъ полѣ, но я не желалъ бы и того, чтобы она думала, что дѣвочкѣ ея возраста прилично только ходить съ потупленными глазами, сложивъ ручки на животѣ!

— Значитъ, папа, мнѣ можно ходить на гимнастику? — спросила Лида, тряхнувъ головой.

— Mais sans doute, mon enfant, — отвѣтила за генерала mademoiselle Гюйо.

Видя, что «оппозиція», какъ называлось тріо изъ генерала, Лиды и Гюйо, торжествуетъ, Марья Аркадьевна вступилась косвенно за Селезневскаго:

— Но Лида дѣйствительно держитъ себя немного по-мальчишески…

— Ахъ, матушка, еще у нея впереди много времени для жеманства, — отвѣтилъ генералъ, обрывая слова жены.

Послѣ обѣда генералъ по обыкновенію удалился «почитать газеты» и «разобраться въ дѣлахъ», то-есть плотно поспать; дѣти съ mademoiselle Гюйо направились въ садъ, а Петръ Ивановичъ Селезневскій прошелъ въ свою комнату. Марья Аркадьевна перешла въ гостиную и принялась за свою нескончаемую вышивку, нетерпѣливо поджидая пріѣзда Ивана Ивановича Селезневскаго. Несмотря на убѣжденіе, что предстоящее свиданіе — свиданіе отца съ сыномъ въ ея домѣ — указано перстомъ Божіимъ, она теперь, передъ самымъ наступленіемъ торжественной минуты, немного волновалась и тревожилась, точно боясь чего-то. Какъ они встрѣтятся? Точно ли ей удастся соединить ихъ? Какъ она должна вести себя въ этомъ дѣлѣ? Гдѣ приказать Козыреву приготовить постель для Ивана Ивановича — въ одной комнатѣ съ сыномъ, чтобы они могли все обговорить, или въ разныхъ комнатахъ? И съ чего это ея мужъ, Лида и mademoiselle Гюйо такъ враждебно относятся къ Петру Ивановичу? Правда, онъ не по лѣтамъ степененъ, онъ любитъ давать практическіе совѣты, онъ, можетъ-быть, даже не особенно развитъ и отличается немного смѣшнымъ самомнѣніемъ, но развѣ онъ виноватъ, что онъ самъ всталъ на ноги, самъ выбивается на дорогу и потому увѣренъ въ своихъ силахъ и немного гордится собою? Никто изъ нихъ не хочетъ поставить себя въ его тяжелое и ложное положеніе. Но отецъ, отецъ — какое право имѣетъ онъ относиться къ своему сыну холодно и безсердечно, будучи кругомъ виноватымъ передъ нимъ? Онъ бросилъ сына и не проявляетъ ни малѣйшаго раскаянія! Прошлымъ лѣтомъ, когда она сказала, что съ ея дѣтьми занимается Петръ Ивановичъ, Иванъ Ивановичъ только процѣдилъ сквозь зубы: «Я очень радъ, что онъ работаетъ». И ни слова болѣе, точно рѣчь шла о совершенно постороннемъ человѣкѣ! Нѣтъ, если на то пойдетъ, то она прямо выскажетъ Ивану Ивановичу всю правду, докажетъ ему…

Она вздрогнула, заслышавъ въ сосѣдней комнатѣ голосъ самого Ивана Ивановича Селезневскаго, справлявшагося у Козырева, гдѣ барыня.

— Вхожу безъ доклада, — проговорилъ онъ, подходя къ Марьѣ Аркадьевнѣ, и нагнулся поцѣловать ея руку.

— Какъ это я не слыхала, какъ вы подъѣхали? — въ волненіи сказала она, цѣлуя его въ курчавую сѣдую голову.

— Я пришелъ пѣшкомъ, — пояснилъ онъ. — Хотѣлось немного устать физически, чтобы голова поменьше работала.

— Вы но сердитесь на меня? — спросила она мягко, ласково заглядывая ему въ лицо.

— За что? За непріятное свиданіе? — спросилъ онъ. — Оно должно было когда-нибудь произойти и лучше пусть оно произойдетъ въ вашемъ домѣ, чѣмъ гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ… случайно и неожиданно…

— Непріятное свиданіе? Съ сыномъ? Что онъ вамъ сдѣлалъ? — съ упрекомъ проговорила она.

— Онъ? Ничего! Я сдѣлалъ ему много дурного, — отвѣтилъ Селезневскій грустно: — а встрѣчи съ ходячими упреками совѣсти никогда не могутъ быть пріятны.

Марья Аркадьевна обрадовалась этимъ словамъ.

— О, въ вашей власти все измѣнить, все исправить, — начала она.

— Что поновить? — спросилъ онъ. — Вычеркнуть его изъ жизни? Сдѣлать его не сыномъ его матери?

Онъ сдвинулъ свои брови и отрывисто, твердо проговорилъ:

— Не станемъ говорить о томъ, отъ чего я достаточно настрадался и безъ всякихъ разговоровъ.

Въ его голосѣ была горечь. Марья Аркадьевна немного растерялась и нерѣшительно спросила:

— Такъ какъ же?.. Позвать его?..

— Пожалуйста, — сказалъ Иванъ Ивановичъ.

Она позвонила. Въ гостиную вошелъ стройный и чрезвычайно красивый денщикъ въ бѣлой солдатской рубахѣ, повязанной шерстянымъ шнуркомъ на тальѣ. Генеральша приказала ему:

— Козыревъ, попроси сюда Петра Ивановича.

— Слушаю-съ, ваше превосходительство! — отчеканилъ Козыревъ.

Онъ повернулся по-солдатски, держа руки по швамъ, и вышелъ.

Иванъ Ивановичъ молча ходилъ по комнатѣ, опустивъ свою большую, кудрявую голову. Высокій и статный, онъ теперь какъ будто немного согнулся и одряхлѣлъ, подавленный душевной тревогой. Заслышавъ звуки ровныхъ и неторопливыхъ шаговъ, онъ вдругъ остановился, выпрямился и, зорко окинувъ глазами появившагося въ дверяхъ рыжеволосаго и румянаго, приземистаго и коренастаго молодого человѣка, протянулъ навстрѣчу ему свои руки со словами:

— Здравствуй, Петръ!

— Здравствуйте, батюшка! — спокойнымъ голосомъ отвѣтилъ сынъ, протягивая руку отцу для рукопожатія.

— Какъ выросъ, какъ выросъ! — задумчиво проговорилъ отецъ, вглядываясь въ молодого человѣка.

— Мнѣ двадцать три года, — пояснилъ сынъ. — Мы ровно пятнадцать лѣтъ не видались. Мнѣ было восемь лѣтъ, когда вы пріѣзжали къ мамѣ…

— Да, да, пятнадцать лѣтъ, пятнадцать лѣтъ… но я все-таки…

Иванъ Ивановичъ не кончилъ начатой фразы, чтобы не сказать, что онъ тотчасъ бы узналъ сына, такъ какъ сынъ — портретъ матери: тѣ же рыжіе волосы, тотъ же яркій румянецъ, тотъ же тупо-спокойный взглядъ. «Весь въ нее, весь въ нее», мелькало въ головѣ Ивана Ивановича, разсматривавшаго сына, и онъ съ горечью словилъ себя на шевельнувшейся въ немъ враждебности къ сыну. На минуту ему стало и стыдно, и больно за себя. Развѣ онъ имѣетъ право враждебно относиться къ сыну? Это сынъ имѣетъ право питать къ нему вражду, ненависть…