Сент-Клер островитянин, или Изгнанники на острове Барра. Часть третья (Хелм) — ДО

СЕНТ-КЛЕРЪ ОСТРОВИТЯНИНЪ, или ИЗГНАННИКИ НА ОСТРОВѢ БАРРѢ.

Перевелъ съ Французскаго

Г. Трескинъ;

Сочиненіе Госпожи Монтолье

сочинительницы Каролины Лихтфельдъ.

. . . . . . . . . . One who Brings A mind not to be chang'd by place or time. The mind is its own place, and in ifself Can make a heav'n of hell, of heaven. Paradise lost, chan. I er.

ЧАСТЬ III.

МОСКВА, 1817.

Въ Университетской Типографіи.

Печатать дозволяется съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи, до выпуска въ продажу, представлены были въ Ценсурный Комитетъ одинъ экземпляръ сей книги для Ценсурнаго Комитета, другой для Департамента Министерства, просвѣщенія, два экземпляра для Императорской Академіи Наукъ. 1817 Года Іюня 15 дня.

Ординарный Профессоръ Михаилъ Снѣгиревъ.

ГЛАВА I.

Нѣсколько дней сряду Амбруазина была такъ слаба, что друзья весьма много опасались вразсужденіи ея жизни; ежеминутно казалась она имъ умирающею. Монтей безотлучно при ней находился; изъ мужественнаго воина сдѣлался онъ попечительнымъ оберегателемъ больной и нѣжнѣйшимъ супругомъ Амбруазина, для которой теперь жизнь была столько драгоцѣнна, сколько до возвращенія супруга, смерть, Амбруазина принимала изъ рукъ любезнаго даже такія лѣкарства, къ которымъ имѣлa отвращеніе. Она говорила мало; но нѣжное безпокойство Монтея оказывалось въ каждомъ ея движеніи, и повидимому она боялась, что бы его у нее снова не похитили. Естьли онъ оставлялъ ее на минуту, то она погружалась въ уныніе и глаза ея наполнялись слезами; когда же возвращался, то на лицѣ ея изображалось удовольствіе. Она засыпала не иначе, какъ обнявши своего супруга и склонивъ голову свою на грудь его, какъ бы желая навсегда удержать его при себѣ.

Между тѣмъ здоровье ея постепенно поправлялось, и ея друзья начали уже надѣяться. Первымъ знакомъ выздоровленія было желаніе ея, чтобъ Сент-Клеръ возвратился въ Барру, какъ безопаснѣйшее для него мѣсто. Но онъ совершенно отъ того отказался. «Мнѣ нечего бояться здѣсь, сказалъ онъ: подъ покровомъ Амбруазины я могу противиться всѣмъ Роскелинамъ; да и не окруженъ ли я подданными, тебя обожающимъ, также и островитянами, кои не оставятъ въ опасности друга своего Сент-Клера?» Амбруазина не настаивала болѣе, но ежедневно испытывала силы свои, желая имѣть ихъ столько, чтобы можно было возвратиться съ Сент-Клеромъ въ крѣпость. — Тамъ воздухъ для меня здоровъ, говорила она: тамъ скоро я выздоровлю среди любезнаго общества, которое столько лѣтъ составляло мое благополучіе. —

Наконецъ позволено было ей прогуливаться по террасѣ замка при помощи Монтея. Она смотрѣла на море съ сердечнымъ желаніемъ перенестись черезъ него на свой островъ. Свѣжій морской вѣтерокъ укрѣплялъ ея силы, здоровье ея ежедневно возстановлялось, лице принимало прежнюю красоту; какъ же скоро начала ходить одна или опершись на котораго-нибудь изъ дѣтей своихъ, то уже не возможно было удержать ее въ Кинталѣ. Приготовили спокойное судно, все щастливое семейство съ Брижеттою и нѣсколькими служителями туда отправились.

Во при всѣхъ заботахъ и попеченіяхъ о супругѣ своей Монтей не выпускалъ изъ памяти друга своего Жамеса Росса; часто занималъ онъ его мысли до отъѣзда на Барру, и наконецъ посовѣтовавшись съ дю-Бургомъ и Рандольфомъ (коего почитали уже полезнѣйшимъ членомъ въ ихъ обществѣ), рѣшились нанять судно, на которомъ послѣдніе двое должны были отравиться отыскивать Сиръ Жамеса. Монтей сообщилъ имъ всѣ нужныя къ тому свѣдѣнія; и между прочимъ, что король, взявшій ихъ въ плѣнъ, былъ Датскій; что его увѣрили въ личной безопасности. Сиръ Жамеса и рыбаковъ кромѣ только свободы, которой лишены были для того, чтобы не произвели какой тревоги, гордясь первыми успѣхами и будучи снабжены провизіею и деньгами. Дю-Бургъ и Рандольфъ отправились съ Вилліамомъ и двенадцатью островитянами на вѣрность и не устрашимость коихъ могли положиться.

При отъѣздѣ Амбруазина просила ихъ пещись о собственной безопасности, и на случай, естьли Жамесъ Роосъ находится въ плѣну, поручила выкупить его цѣною всего ея имущества. «У насъ довольно останется, чтобы быть щастливыми, говорила она Монтею улыбаясь: я буду жить твоимъ имѣніемъ съ меньшею разборчивостію, нежели, какъ ты жилъ моимъ; намъ легче обойтись безъ доходовъ съ Кинталя, нежели безъ такого друга, каковъ Россъ.»

Возвращеніе семейства Монтеева на островъ Барру произвело тамъ живѣйшую радость. Пріѣздъ Фразера и пріятныя извѣстія заставили Сира Александра Мак-Грегора дождаться Монтея, дабы принять его и раздѣлить съ братомъ своимъ и друзьями общее удовольствіе. Сент-Клеръ и его супруга встрѣчены были какъ воскресшіе изъ мертвыхъ, или какъ истинный даръ Неба. Но не въ одной только крѣпости раздавалось истинное веселіе: всѣ островитяне лишь только узнали объ этомъ щастливомъ извѣстіи, пріѣзжали толпами; каждый хотѣлъ ихъ видѣть, поздравить и засвидѣтельствовать имъ свое усердіе и дружбу, которая отъ благосклоннаго принятія сихъ добрыхъ людей чувствуема была къ нимъ сугубо. Къ довершенію же сего общаго благополучія, судно, на которомъ Рандольфъ и дю-Бургъ ѣздили отыскивать Росса, чрезъ десять дней возвратились они, нашли его и привезли. Теперь всѣ изгнанники опять находились при Сент-Клерѣ.

Не входя въ дальнѣйшія изъясненія, Россъ просто увѣдомилъ ихъ, что разлучивши съ Монтеемъ, высадили его на одинъ Оркадскій островъ, и хотя дали тутъ свободу, но лишили денегъ и всѣхъ средствъ возвратиться въ Барру; къ большому же нещастію горестная неизвѣстность о жребіи Сент-Клера причинила ему опасную болѣзнь, отъ коей бы онъ погибъ безъ двухъ островитянъ съ Бенбекулы, изъ коихъ одинъ, старался помогать ему, а другой доставать трудами деньги. Наконецъ Лордъ Ройальдъ, богатѣйшій владѣлецъ на Оркадскихъ островахъ, узнавъ, что въ его владѣніи былъ больной и нещастной иностранецъ, поспѣшилъ къ нему на помощь. Имя Сиръ Жамесь Россъ и титло изгнанника Барры умножили участіе, которое онъ внушилъ ему, не будучи знакомъ, Сей молодой Господинъ, независимый ни отъ кого, по смерти отца своего и исполненный человѣколюбія, сдѣлалъ все, что только отъ него зависѣло, дабы помочь жертвамъ вѣроломства. Жамесъ Россъ былъ перенесенъ въ его Замокъ, пользованъ и скоро вылѣченъ. По неотступнымъ его прозьбамъ Рональдъ хотѣлъ снарядить корабль, чтобы отправить его съ двумя спутниками въ Барру, оттуда ѣхать отыскивать Сент-Клера; какъ прибыли дю-Бургъ и Рандольфъ на Оркадскіе острова, съ коихъ они хотѣли начать свои поиски. Пусть судятъ о ихъ радости, нашедшаго тамъ своего друга и о благодарности къ молодому Господину, сохранившему и возвратившему имъ его живымъ и здоровымъ. Россъ не менѣе почиталъ себя щастливымъ, узнавъ, что Сент-Клеръ былъ спасенъ и находился въ Баррѣ; они поспѣшили туда возвратиться, засвидѣтельствовавъ Лорду Рональду признательность, которую изъявилъ и Сент-Клеръ; ибо онъ не столько чувствовалъ радости о своемъ собственномъ освобожденіи, сколько о возвращеніи Росса. Радостныя восклицанія о щастливомъ происшествіи раздавались повсюду и на самыхъ утесахъ Барры. Когда безпокойства празднованія утишились и возстановилось спокойствіе тихой семейственной жизни, то всѣ собрались однимъ вечеромъ для дружеской бесѣды.

«Я знаю, любезнѣйшій родитель, сказалъ Рандольфъ Монтею, что чрезъ вѣроломство дома Роскелиновъ мы едва не потеряли васъ; знаю, что вы были въ ихъ власти, но не знаю до сего времени подлинной причины этого произшествія. Въ продолженіи болѣзни матушкиной и отсутствія Сира Жамеса, я удерживалъ мое любопытство и не хотѣлъ дѣлать вамъ не скромныхъ вопросовъ, тогда всѣ ваши мысли устремлены были на сіи драгоцѣнные предметы; но теперь, когда мы всѣ соединились и щастливы, осмѣливаясь просить васъ разсказать намъ эту занимательную исторію.»

— Охотно, милый Рандольфъ: но прежде нежели коснусь недавно нанесенныхъ мнѣ обидъ, нужно, чтобъ ты узналъ основаніе прежнихъ несправедливостей, коими я былъ удручаемъ отъ сей фамиліи; ты меня знаешь только какъ изгнанника Сент-Клера; но моя исторія откроетъ тебѣ причину пребыванія моего въ Баррѣ; будь судьею между мною и Роскелинами; не позволяй никакому предyбѣжденою сыновнему дѣйствовать въ твоемъ мнѣніи; разсматривай это дѣло, какъ бы я былъ Жон-Роскелинъ, а онъ Монтей, или лучше забудь, что я отецъ твой. —

«Я никогда не могу этого забыть; это мое благополучіе, моя слава; но естьли для васъ тягостно возобновитъ въ памяти вашей горести, то не имѣйте уваженія къ моему любопытству. Я лучше хочу ничего не знать, нежели забыть на минуту, что вамъ одолженъ жизнію.»

— A я, милый Рандольфъ, не уже ли ты думаешь, что могу забыть то, чѣмъ обязанъ тебѣ. Твои поступки дали тебѣ право на мою вѣчную признательность и любовь. Чтобъ ни предуготовляла для меня будущность, но я смѣю предсказать: твои дни не протекутъ безъ славы; скоро взойдешь ты въ свою очередь на шумныя сцены свѣта, а при такихъ поступкахъ и мужествѣ, какія оказалъ ты на опытѣ, содѣлаетъ имя твое знаменитѣйшимъ имени твоихъ предковъ; глупецъ и злодѣй могутъ быть также знамениты и съ титлами, но истинное благородство, сынъ мой, есть то, которое заслуживаютъ своими дѣлами, этого я желаю тебѣ и предсказываю. —

Рандольфь тронутый преклонилъ колѣна предъ Монтеемъ, и поцѣловавъ его руку, сказалъ ему: «Жарчайшее желаніе моего сердца, о наилучшій изъ отцевъ! есть то, чтобы быть достойнымъ васъ и превосходныхъ друзей, кои научали меня въ юности; я пойду, куда вы ни прикажите, но Барра есть единственное любимое мѣсто, которое я избираю; здѣсь только желаю я жить и умереть.»

— Я вѣрю тебѣ, дитя мое; знаю также, какъ и ты, что только въ Баррѣ: можно найти благополучіе; но не уже ли ты желаешь щастія, не снисканнаго никакимъ трудомъ? Я желаю моему Рандольфу не только щастія, но также и славы; завтра я начну мою повѣсть. Нынѣ вечеромъ уже поздно, и я имѣю нужду вспомнить случаи, столь давно прошедшія. — Они говорили о другихъ предметахъ, вечеръ прошелъ весело и разстались въ часы покоя, съ нетерпѣливостію завтра быть вмѣстѣ, особенно молодые люди, коимъ исторія отца ихъ была еще новостію.

ГЛАВА II.

Любопытство Рандольфа было чрезвычайно; давно уже желалъ онъ знать обстоятельства вражды, раздѣлявшей фамиліи Роскелина и Монтея, вражды, не истребившейся даже временемъ, и которую почиталъ онъ причиною изгнанія отца своего.

Никогда не было упоминаемо при немъ о родственникахъ Сент-Клера; онъ не зналъ, что у него есть другіе, кромѣ дяди его Монтея, о коемъ онъ говорилъ всегда съ величайшимъ почтеніемъ и живѣйшею признательностію; но Рандольфъ не могъ вспомнить, чтобъ онъ именовалъ когда-нибудь своихъ родителей. Это обстоятельство удивляло его также точно, какъ и тайна о его собственной матери.

На другой день послѣ обѣда, когда все общество собралось, Сент-Клеръ сказалъ имъ: "Я хочу, друзья мои, исполнить свое обѣщаніе. Исторія моя извѣстна моимъ товарищамъ Россу, дю-Бургу, Мак-Грегору и Гамильтону; ахъ! я вовлекъ ихъ въ свои нещастія! Сиръ Александръ и нѣкоторые изъ жителей крѣпости также знаютъ ее отчасти, что же касается до моей Амбруазины, я не имѣю ни одной мысли, которая бы не была ей извѣстна; но дружба, насъ связующая, требуетъ, чтобы я былъ знаемъ всѣми: я разскажу вамъ о глупостяхъ своей молодости; и не хочу показать себя лучшимъ, нежели каковъ я въ самомъ дѣлѣ. Я имѣю нужду въ вашемъ снисхожденій, даже въ твоемъ, Рандольфъ; ибо ты не знаешь еще, куда пылкость юности можетъ вовлечь неопытнаго молодаго человѣка. Ахъ! естьли бы ты могъ не знать этого вѣчно! Но замѣть, какимъ человѣкъ подверженъ заблужденіямъ. На что я смотрѣлъ прежде, какъ на величайшее изъ нещастій въ моей жизни, ссылка моя на Гебридскіе острова, сдѣлалась источникомъ моего благополучія, мое изгнаніе привлекло ко мнѣ вниманіе и сердце Амбруазины, — она сдѣлала для меня рай изъ острова Барры. Послѣ сего предисловія онъ началъ такимъ образомъ:

«Первый періодъ жизни моей, которой я только могу вспомнить, есть тотъ, когда я имѣлъ не болѣе четырехъ, или пяти лѣтъ. Я жилъ въ Фораѣ на островѣ Левсѣ у одного жителя, коего называлъ я отцомъ своимъ; я былъ его единственный сынъ и назывался Сент-Клеромъ Мак-Креемъ: это была фамилія отца моего. Онъ владѣлъ маленькою вотчиною, порядочнымъ домикомъ и превосходнымъ маленькимъ судномъ для рыбной ловли, на коемъ онъ торговалъ по берегамъ Шотландіи, въ Оркадскихъ островахъ и даже въ Норвегіи. Хотя обращеніе его было деревенское и грубое, но онъ былъ чрезвычайно честный человѣкъ. Мать моя почитала себя гораздо выше его; она была прежде горничною и имѣла довѣренность знатной Дамы въ полуденной Шотландіи; и все, что, имѣлъ отецъ мой, было наградою за ея услуги. Они не имѣли другихъ дѣтей, кромѣ меня. Въ качествѣ единственнаго сына я бы долженъ быть избалованъ, своею матерью; но было напротивъ: она находила меня столь рѣзвымъ, безтолковымъ, и, какъ говорила, различнымъ отъ тѣхъ дѣтей, коихъ она привыкла видѣть въ Эдинбургѣ, что не могла терпѣть меня; подражая безъ сомнѣнія придворнымъ Дамамъ и городскимъ красавицамъ, она увѣряла, что нервы ея столь чувствительны, что она не можетъ сносить шуму, который заводилъ я. Напротивъ того отецъ мой очень любилъ меня; онъ называлъ меня своимъ вѣтренникомъ, разбойникомъ, шалуномъ, забавлялся моими рѣзвостями и не могъ на меня насмотрѣться. Мнѣ еще не было семи лѣтъ, какъ я уже сотовариществовалъ ему во всѣхъ его путешествіяхъ въ Норвегію и на берега Шотландіи. Я былъ отъ природы неукротимъ, вспыльчивъ, смѣлъ и никого не боялся. Естьли почиталъ себя обиженнымъ, то ни мало не удерживался бить тѣхъ, кои превосходили меня лѣтами и силою; я получалъ въ свою очередь побои, которыя, вмѣсто того чтобы ослабить мое мужество, еще болѣе его умножали; но въ такомъ упорствѣ я бы лучше позволялъ убить себя, нежели остаться безъ отмщенія и не нанести послѣдняго удара. Будучи не чувствителенъ къ холоду и жару, я зналъ ихъ только по имени, и не боялся слѣдствіи. Зимой цѣлые часы я бѣгалъ по льду, возвращался домой покрытый снѣгомъ и ни малѣйшая жалоба у меня не вырывалась. Лѣтомъ я карапкался при солнечномъ зноѣ на горячіе утесы, какъ горная коза; мѣста, казавшіяся самыми неприступными и опасными, были мною предпочитаемы. Я гордился и былъ доволенъ, когда въ поту и съ опасностію жизни достигалъ крутой вершины утеса, куда никто не осмѣливался за мною слѣдовать; оттуда, измѣряя глазами пропасти, меня окружавшія, я испускалъ радостные крики и почиталъ себя Царемъ этой страны. Такимъ образомъ я достигъ двенадцатаго года и истинно сдѣлался начальникомъ и вождемъ всѣхъ мальчиковъ Форая; я одолженъ былъ симъ возвышеніемъ на одной моей природной смѣлости, но можетъ быть также состоянію моихъ родителей, кои почитались самыми богатыми въ томъ мѣстѣ. Изъ любимыхъ нашихъ увеселеній была охота. Я очень хорошо стрѣлялъ изъ лука и страстно любилъ это упражненіе; я зналъ всѣ убѣжища ланей и козъ, и потому легко могъ ловить ихъ; труды и усталость, превосходящіе наши лѣта, были почти всегда сопровождаемы успѣхами: мы пріобрѣли нѣкоторую славу въ нашей деревнѣ, и это льстило нашему тщеславію; моя охота была прерываема только морскими путешествіями, кои я предпринималъ съ отцемъ своимъ. Мнѣ было около тринадцати лѣтъ, когда мы, возвращаясь изъ Инвернеса, привезли на нашемъ суднѣ знатнаго путешественника, пріѣхавшаго посѣтить нашъ островъ, гдѣ онъ имѣлъ свои владѣнія. Это былъ храбрый Генералъ Монтей, тотъ, коему я одолженъ болѣе, нежели жизнію; онъ возвращался изъ Святой земли, гдѣ служилъ подъ знаменемъ креста. Послѣ многолѣтняго отсутствія онъ желалъ посѣтить свои земли, освѣдомиться о нещастныхъ своихъ подданныхъ, помочь угнѣтеннымъ и наказать притѣснителей. Монтей не былъ женатъ; имѣніе его въ Шотландіи было довольно велико; на островахъ находилось немного, но онъ думалъ, что его подданные островитяне, хотя отъ него и отдаленные, не менѣе имѣли права на его правосудіе и благодѣянія; онъ хотѣлъ лично узнать ихъ положеніе: это была цѣль его путешествія; будучи непріятелемъ пышности и роскоши, онъ взялъ съ собою. только двухъ слугъ; съ коими сѣлъ на наше судно, чтобы проѣхать въ Левсъ.

«Въ этотъ кроткій переѣздъ я имѣлъ щастіе привлечь вниманіе Генерала и ему понравиться; онъ дѣлалъ мнѣ многіе вопросы, на кои я такъ удачно отвѣчалъ, что прежде, нежели содержали путь, я былъ уже его любимцемъ. Какъ онъ не имѣлъ жилища на островахъ, то просилъ отца моего, не можетъ ли онъ остановиться у него на два, или на три дня. Это была честь, отъ которой Мак-Крей не имѣлъ осторожности отказаться. Въ первый разъ въ жизни я замѣтилъ униженіе моей матери. Въ присутствіи Генерала она едва осмѣливалась отворить ротъ, и когда была одна съ отцемъ моимъ, то бранила его, что осмѣлился принять къ себѣ такого знатнаго Господина; но какъ уже онъ остановился у насъ, то она принуждена была привести въ порядокъ все, что могла для его принятія; никто не былъ меня неусыпнѣе. Благосклонность Генерала, соединенная съ его мужествомъ, снискала мое сердце и возбудила удивленіе, и я разсудилъ показать ему, какъ я былъ чувствителенъ къ чести, оказываемой имъ нашему простому жилищу. Мы пріѣхали поздно вечеромъ; Генералъ нѣсколько покушалъ и пошелъ успокоишься; отецъ и мать моя дѣлали то же; чтожъ касается до меня, то мой разумъ столько былъ занятъ симъ знаменитымъ посѣщеніемъ, что я не могъ заснуть вовсе. Вставъ съ зарею, я выбралъ нѣсколькихъ изъ своихъ товарищей, самыхъ сильныхъ и проворныхъ, и просилъ у нихъ помощи, говоря, что хотѣлъ убить одну лань, дабы услужить нашему гостю. Предложеніе это или было по ихъ вкусу, или дѣйствіе власти, взятой мною надъ моими товарищами, и дружба, которую я уже внушилъ, принудила всѣхъ на то согласиться. Въ числѣ двенадцати человѣкъ мы пошли на гору и въ мѣстахъ, гдѣ болѣе водилась дичь, подняли ее своими криками и преслѣдовали прекрасную лань до полудни; мы уже потеряли надежду убить ее, какъ я увидѣлъ ее входящую въ узкой проходъ; не теряя времени, я натягиваю лукъ, стрѣла летитъ и поражаетъ животное въ горло, Гордясь нашими успѣхами, мы соединились, чтобы отнести нашу добычу въ тріумфѣ. Сошедши съ горы, встрѣтили Генерала Монтея, прогуливающагося въ своихъ владѣніяхъ; онъ остановился при нашемъ приближеніи и спросилъ, что мы несемъ. Одинъ изъ товарищей, не узнавъ его по причинѣ простоты его одежды, отвѣчалъ ему: это лань, убитая Сент-Клеромъ Мак-Креемъ для поднесенія Лорду, живущему у отца его. Молодой человѣкъ! сказалъ Генералъ, обратясь ко мнѣ: отецъ твой ни чего не зналъ о твоемъ предпріятіи, ибо онъ искалъ тебя поутру. Когда онъ увидитъ это животное, изготовленное для стола вашего, онъ проститъ меня, отвѣчалъ я съ живостію. Вотъ, сказалъ онъ, кладя мнѣ въ руку нѣсколько золотыхъ монетъ: вотъ, чтобы помочь лани просить въ твою пользу. Я убилъ ее не для продажи, сказалъ я ему, возвращая его золото съ смущеніемъ, которое онъ примѣтилъ. А для чего же? сказалъ Генералъ. Для того, чтобы сдѣлать честь знаменитому своему гостю. Есть ли бы я хотѣлъ отнести эту лань на рынокъ, то не употребилъ бы столько трудовъ. Генералъ улыбнулся. Ну, такъ твои товарищи примутъ, я надѣюсь мой подарокъ, и моя благодарность есть все, что я предлагаю тебѣ.

«Я имѣю наилучшую честь, сказалъ я, прыгая отъ радости. Пойдемте друзья мои, отнесемъ ее къ отцу моему. Золото Генерала возобновило силы моихъ товарищей, и я почиталъ себя на цѣлой аршинъ выше отъ своего отказа. Мы легко пробѣжали остатокъ дороги и получили еще похвалу и благодарность отъ отца моего. Вечеромъ Мак-Крей ушелъ вооружать свое судно, я остался дома. Генералъ просилъ мать мою позволить мнѣ идти съ нимъ, чтобъ нѣсколько минутъ поговорить. Чѣму болѣе я гордился и былъ доволенъ симъ отличіемъ, тѣмъ болѣе мать моя оказывала негодованія. Она сказала, что грубость моего голоса и мое обращеніе скоро ему наскучатъ, но боясь досадить ему отказомъ, она позволила мнѣ идти въ лучшую нашу комнату, которую приготовила для него какъ можно было лучше. Онъ сидѣлъ передъ маленькимъ столомъ, на которомъ была бутылка вина, и приказавъ принести мнѣ другой стаканъ, наполнилъ оба, и постучавъ своимъ стаканомъ въ мой, за здоровье побѣдителя ланей, сказалъ онъ мнѣ шутливо, и приказавъ мнѣ сѣсть противъ себя, говорилъ со мною о разныхъ предметахъ. Я совершенно забылъ различіе между нами, часъ отчасу становился смѣлѣе и разговорчивѣе, какъ съ моими товарищами. Онъ дѣлалъ мнѣ много вопросовъ о нашемъ семействѣ, и наконецъ спросилъ, къ какому состоянію назначилъ меня отецъ мой. Я думаю, къ своему, отвѣчалъ я; но оно мнѣ ненравится. Естьли я выросту, то хочу быть сначала солдатомъ; хочу возвыситься надъ тѣмъ состояніемъ, въ которое поставила меня фортуна. Я еще помню и теперь тотъ взглядъ, которой кинулъ на меня Генералъ. Въ этомъ взглядѣ такъ мало было строгости, и онъ такъ согласовался съ моими мыслями, что я тотчасъ осмѣлился въ мою очередь сдѣлать ему вопросы о сраженіяхъ, на коихъ онъ былъ. Онъ отвѣчалъ мнѣ съ благосклонностію, которая довершила удовольствіе мое отъ сего разговора. Въ слѣдующее утро я пошелъ еще на охоту съ моими товарищами, Генералъ, желая быть свидѣтелемъ нашей ловкости, послѣдовалъ за нами верьхомъ, и оставя лошадь при подошвѣ горы, взошелъ на оную съ нами, хотя съ трудностію, ибо ему было около пятидесяти лѣтъ; онъ остановился на вершинѣ и оттуда былъ зрителемъ нашей охоты. Щастіе еще мнѣ послужило, — я ранилъ козу, но едва стрѣла была пущена, какъ я горько раскаялся въ своемъ искуствѣ: ибо съ одной возвышенности увидѣлъ козленка, которой безъ всякой боязни приблизился къ своей бѣдной матери, уже поверженной на травѣ и искалъ своей пищи. За минуту прежде все мое честолюбіе было показать Генералу мое проворство, но видъ козленка привелъ меня въ жалость; я вырвалъ стрѣлу, приложилъ руку къ ранѣ, чтобъ остановить кровь; но это было тщетно: ударъ былъ чрезвычайно вѣренъ; ноги бѣднаго животнаго уже корчились, и оно скоро лишилось жизни. Козленокъ еще сосалъ ее; я отвлекъ его съ сердечнымъ терзаніемъ, котораго никогда еще не испытывалъ. Мои товарищи понесли мать а козленокъ самъ за ними слѣдовалъ; не помогалъ совсѣмъ друзьямъ своимъ нести, какъ добычу, и не имѣлъ къ тому мужества. Мы сошли съ горы; я былъ печаленъ и недоволенъ самъ собою. Сей прекрасный маленькой козленокъ пришедшій сосать мать свою, падшую отъ моихъ ударовъ, былъ всегда предъ моими глазами. Генералъ пришелъ въ одно съ нами время въ долину. Ты прекрасно стрѣляешь изъ лука, Сент-Клеръ сказалъ онъ мнѣ: стрѣлы твои не все гда будутъ направляться прошивъ робкихъ животныхъ; въ столь искусныхъ рукахъ онѣ содѣлаются нѣкогда гибельнымъ оружіемъ противъ враговъ нашего отечества.

«Я не хочу болѣе стрѣлять невинныхъ животныхъ, возразилъ я; посмотрите, я убилъ мать этого бѣднаго животнаго и не могу тому помочь. Тебѣ надобно усыновить сироту, сказалъ Генералъ: корми его молокомъ; онъ привяжется къ тебѣ и всюду будетъ за тобою слѣдовать. Я улыбнулся при сей мысль и ласкалъ козленка. Ахъ! есть ли бы я могъ имѣть для него молоко, сказалъ я: но мать моя, мнѣ не даетъ его; она бранила и била однажды меня за то, что я далъ его пить бѣдному Дональду Страгжи, и послѣ того заперла ключомъ дверь чулана. — Ну, такъ, сказалъ Генералъ, я усыновлю козленка. Пойдемъ, мой другъ, мм поищемъ вмѣстѣ способовъ имѣть молоко, чтобы кормить его. Въ тотъ же день, послѣ обѣда я послѣдовалъ за Генераломъ. Къ продолжительной прогулкѣ мы встрѣтили крестьянина, пасущаго коровъ; онъ купилъ одну изъ нихъ и отдалъ мнѣ ее на произволъ. Безъ сомнѣнія, прибавилъ онъ, это будетъ кормилица нашей сироты. Пробывши нѣсколько дней съ нами, Генералъ, желавшій посѣтить сосѣдніе острова, расположился ѣхать и, къ удивленію моему, просилъ у моихъ родителей позволенія, чтобъ я сопутствовалъ ему, обѣщаясь привезти меня назадъ. Не возможна было отказать въ сей прозьбѣ человѣку его достоинства, которой просилъ, когда могъ приказывать; но я съ удовольствіемъ замѣтилъ, что она совершенно не нравилась моимъ родителямъ, особливо матери. Я мало о томъ заботился и съ радостнымъ сердцемъ послѣдовалъ за моимъ дражайшимъ. покровителемъ. Во время сего путешествія случилось непріятное произшествіе, но которое сильно способствовало къ укрѣпленію дружества, внушаемаго мною сему превосходному человѣку. Рана, полученная имъ за нѣсколько предъ симъ лѣтъ на войнѣ и которую худо залѣчили, отворялась, и довольно продолжительное время. была по видимому опасна; онъ принужденъ былъ оставить острова и искать помощь въ Шотландіи. Я услуживалъ ему въ самую большую опасность съ величайшею привязанностію и, смѣю сказать, съ стараніемъ, превосходившимъ мои лѣта, не покидая его ни днемъ, ни ночью, и едва посвящая ему нѣсколько минутъ. Предъ отъѣздомъ своимъ въ Шотландію онъ хотѣлъ исполнить свое обѣщаніе возвращаніемъ меня къ родителямъ; но я бросился къ ногамъ его, обливаясь слезами и умоляя его позволитъ мнѣ остаться при немъ до тѣхъ поръ? пока ему будетъ лучше. Уступивъ моимъ прозьбамъ, онъ послалъ нарочнаго въ Форай, а мы продолжали путь въ Замокъ Монтея, находившійся въ Пертѣ.

«Генералъ Мэитей былъ единственный сынъ, но отецъ его женился вторично чрезъ нѣсколько лѣтъ послѣ смерти своей прежней супруги; дочь, бывшая двадцатью годами моложе Генерала, была плодомъ его втораго брака, Монтей любилъ ее нѣжно и гордился ея красотою, а еще болѣе добродѣтелію. Лади Маріанна Монтей славилась отмѣннымъ цѣломудріемъ, потерявши отца и мать въ цвѣтѣ юности; будучи совершенно вольна въ своихъ поступкахъ и окруженная обожателями, никогда, какъ говорили всѣ, не отступала она ни на минуту отъ обязанностей, предписанныхъ ея полу. Не поставляли образцемъ всѣмъ женщинамъ, и это строгое цѣломудріе не относилось къ нечувствительности сердца, ибо она любила Графа Роскелина, отца Лорда Жона. Любимецъ ея былъ назначенъ посланникомъ, и во все то время, какъ должность удерживала его внѣ отечества, она жила въ совершенномъ уединеніи и вышла за него по возвращеніи, Въ то же время братъ ея Генералъ Монтей, служивши нѣсколько лѣтъ въ Шотландіи, уѣхалъ въ Испанію, а оттуда отравился въ Крестовой походъ; и послѣ долговременнаго отсутствія возвратился въ отечество и нашелъ родителей своихъ умершими, а сестру въ замужствѣ за Графомъ Роскелиномъ и уже матерію десятилѣтняго сына, сдѣлавшагося по смерти отца своего Лордомъ Жономъ Роскелиномъ.

«Генералъ былъ холостъ и такъ уже старъ, что не могъ думать о бракѣ. Hедвижное имѣніе было въ его расположеніи. Лади Роскелинъ была его любезною сестрою, а потому она непремѣнно должна была сдѣлаться его наслѣдницею и въ слѣдствіе того оказывала ему непрестанныя услуги.

«Рана не позволяла Монтею сидѣть на лошади, и онъ ѣхалъ тихо въ коляскѣ, а я подлѣ оной на его лошади. Вы легко можете судить безъ моего описанія о чувствахъ моихъ при первомъ взглядѣ на величіе и обширность Замка Монтея; онъ чрезвычайно обширенъ, расположенъ на отлогости горы, окруженъ дремучими лѣсами. Будучи крѣпокъ какъ утесъ, на коемъ основанъ, онъ, кажется, презираетъ усилія времени и опустошенія войны. Длинная извивающаяся дорога, усиженная по обѣимъ сторонамъ деревьями, до небесъ возвышающіеся, ведетъ къ Замку; на концѣ оной широкой ровъ, наполненный водою, съ подъемнымъ мостомъ, тяжелыя желѣзныя вороты защищаютъ входъ въ оной; на верху воротъ видѣнъ позлащенной бронзовой орелъ: древній наслѣдственный гербъ знаменитаго дома Монтеевъ. Въ долинѣ близь Замка есть монастырь, построенный матерью Генерала для двенадцати монаховъ. — Узнавши о пріѣздѣ ихъ Господина, они вышли къ нему на встрѣчу со всѣми его крестьянами. Генералъ велѣлъ остановиться коляскѣ и говорилъ съ ними очень благосклонно и съ почтеніемъ относился къ одному старику, коего необыкновенная физіономія привлекла все мое вниманіе: онъ былъ сухъ, блѣденъ; глаза его, не много впадшіе, блистали необыкновеннымъ огнемъ; борода, бѣлѣйшая снѣгу, досязала до груди, я узналъ, что онъ родился въ Зюдерландіи; съ самой юности жилъ въ Замкѣ Монтея, гдѣ былъ очень долгое время; управителемъ: но болѣе уже десяти лѣтъ какъ освобожденъ отъ всѣхъ трудовъ, жилъ по своей волѣ въ Замкѣ или съ монахами въ монастырѣ. Лѣта его и видъ внушили уваженіе; онъ почитался, такъ сказать, прорицателемъ или пророкомъ предузнававшимъ будушее; слова его имѣли нѣчто особенное и вдохновенное. — Добро пожаловать, сказалъ онъ, приближаясь къ коляскѣ: орелъ знаменитой фамиліи Монтеевъ! да распрострутся крылья его и защитятъ угнѣтенныхъ! да возможетъ Небо продлитъ дни его, чтобъ возвратить птенца, въ гнѣздѣ оставленнаго!

«Ты всегда говоришь загадками, добрый Андревсъ, сказалъ ему Генералъ, протягивая къ нему руку, вѣрный и старый другъ. Глаза старика блистали отъ привязанности и благодарности; онъ проводилъ Генерала до самаго Замка.

«Отечественный воздухъ и нѣсколько дней успокоенія возстановили здравіе Генерала. Я продолжалъ быть услужливымъ, и какъ истинно благородные люди всегда признательны, то онъ полюбилъ меня такъ, что я всегда былъ его комнатѣ; онъ смѣялся моимъ шалостямъ, простосердечію и старался ободрять меня, я привыкъ къ старому Андревсу — онъ также любилъ меня и предсказывалъ часто въ своихъ иносказательныхъ рѣчахъ, что я сдѣлаюсь вѣрнымъ служителемъ дому Монтеевъ, что младый вязъ замѣнитъ старый дубъ и что орелъ и птенцы его успокоятся подъ его тѣнію. Я смѣялся и просилъ его предсказать мнѣ, буду ли я нѣкогда имѣть столъ же прекрасную, какъ онъ, бороду; мы однакожъ боялись потерять добраго старика, коего Генералъ почиталъ какъ отца; или удовольствіе, увидѣвъ своего Господина, было выше силъ его, или насталъ предѣлъ назначенный природою; но мы видѣли его постепенно клонящимся ко гробу: голосъ его дрожалъ, глаза потеряли блескъ свой; онъ ходилъ съ трудомъ, но между тѣмъ сохранилъ всю не затмѣнность и присутствіе ума, почтеніе къ Генералу и позлащенному орлу, о коемъ онъ часто говорилъ.

«Уже пятнадцать дней мы были въ Замкѣ, какъ Графъ и Графиня Роскелинъ пріѣхали туда съ своимъ сыномъ; они узнали о болѣзни Генерала и не хотѣли упустить случая сдѣлать ему посѣщеніе. Они были приняты, какъ только можетъ принимать нѣжнѣйшій братъ, любящій свою сестру. Онъ имѣлъ особенную привязанность къ молодому Лорду Жону, хотя отецъ его жаловался на женоподобное воспитаніе, которое дѣлала ему мать. — Я хочу вамъ разсказать, друзья мои, необыкновенную сцену; которую я не умѣю изъяснить, но коей я былъ предметомъ и свидѣтелемъ. Какъ Генералъ выздоровѣлъ, то и приказалъ накрыть столъ въ большой залѣ; музыкантамъ велѣно было играть при десертѣ и всѣмъ людямъ служить при столѣ въ богатой ливреѣ. Въ такихъ случаяхъ почтенный управитель Андревсъ никогда не пропускалъ исполнять своей старой должности, подносить кубокъ своему Господину; отказать ему въ этомъ былабъ обида его старости; Генералъ былъ къ тому неспособенъ. — Въ сей день, не смотря на свою крайнюю слабость и трепетаніе, Андревсъ хотѣлъ еще исполнить, какъ говорилъ онъ, сію должность въ послѣдній разъ. Обѣдъ былъ великолѣпный и всѣ были очень веселы, я вмѣшался между служителями и помогалъ имъ, какъ могъ лучше, хотя мнѣ того и не приказывали. Когда подали десертъ, Генералъ примѣтилъ меня и сказалъ мнѣ: другъ мой! принеси кубокъ вина. Прошу Лади Роскелинъ почтить стараго служителя дому ея родителей, достойнаго Андревса, и принять кубокъ изъ его рукъ. Я поспѣшилъ исполнить данное мнѣ приказаніе; въ то же время Андревсъ дрожащею рукою поднесъ кубокъ Графинѣ. Она принявъ его, сказала: за благосостояніе и вѣчную славу дома Монтеевъ! Своды залы отозвались отъ восклицанія всѣхъ присутствующихъ, повторившихъ слова сіи. Музыканты начали пѣть и играть, Генералъ съ улыбкою благодарилъ сестру свою, какъ вдругъ радость перемѣнилась въ трепетъ: старый Андревсъ упалъ, распростерся на мраморномъ полу и схваченъ былъ ужаснѣйшими конвульсіями, кои показывали его близкую кончину.

«Всѣ вскочили и окружили его. Вынесите его на воздухъ, кричалъ Генералъ: пусть толпа разступится; этотъ день былъ слишкомъ тягостенъ для его старости. Посадите его на кресло, продолжалъ онъ, подвигая свои: бѣдный старикъ! онъ вѣрно ушибся.

«Генералу повиновались, и я былъ изъ первыхъ помогавшихъ бѣдному старцу. Нѣсколько минутъ припадокъ его продолжался ужаснѣйшимъ образомъ; но вдругъ старецъ успокоился, открылъ глаза, и взглянувъ вокругъ себя, разсматривалъ своего Господина. Я былъ позади его креселъ; онъ попробовалъ подняться, я подошелъ, чтобы помочь ему; онъ оперся на мою руку и въ этомъ положеніи звонкимъ и медленнымъ голосомъ произнесъ слова сіи, кои во мнѣ столь сильное произвели впечатлѣніе, что я никогда не могу забыть ихъ.

«Полевыя животныя и лютыя звѣри любятъ дѣтей своихъ и ихъ кормятъ; птицы небесныя далече летаютъ снискивать имъ пищу и покрываютъ ихъ крылами своими; но женщина лютѣйшая звѣрей лѣсныхъ отторгаетъ отъ груди своей дитя, коему дала жизнь.»

«Старикъ умолкъ, глаза его закрылись, и онъ упалъ снова, какъ будто мертвый. Уведите отсюда, вскричала Графиня трепеща, стараго насмѣшника, сего гнуснаго клеветника на женщинъ! уведите его домой; пусть говоритъ онъ свои бредни тому, кто захочетъ его слушать; я не могу болѣе видѣть его.

«Сестрица! возразилъ Генералъ съ примѣтною суровостію, которую я въ первый разъ въ немъ замѣтилъ: ты забыла, что говоришь это о старомъ служителѣ отца твоего! имѣющемъ девяносто восемь лѣтъ, который по всему заслуживаетъ наше почтеніе. Можетъ быть старость возмутила его чувства, не понимая имъ сказаннаго; я почитаю очень возможнымъ, что Небо говоритъ устами добродѣтельнаго старца, и я остерегусь обратить это въ насмѣшку. — Графиня ничего не возразила; но ея пылающее лице довольно обнаруживало сраженіе страстей, волновавшихъ ея душу. — Старикъ вышелъ опять изъ нѣкотораго рода сна и казался въ изступленіи: глаза его открылись, грудь поднялась, взоры его искали своего Господина и уста его произнесли:

«Зрите перстъ Божій! онъ показываетъ вамъ путь, которому надлежитъ слѣдовать. Порочный долженъ жить въ страхѣ, ибо правосудіе и истина восторжествуютъ. Но, увы! юный орелъ выпалъ изъ гнѣзда отринутый матерью! Неблагодарность и алчность юнаго орла отрастутъ, то онъ сдѣлается орломъ изъ орловъ! и враги падутъ подъ ногами его!» Старецъ умолкъ на нѣсколько минутъ и, казалось, что былъ одушевленъ духомъ пророчества; ужасная тишина царствовала въ залѣ. Послѣ долгаго молчанія онъ сказалъ еще: «Послушайте! послушайте! гласы удовольствія еще раздаются въ залахъ Монтея; музыканты поютъ при звукахъ арфъ и флейтъ; вдовы плачутъ отъ радости и сироты испускаютъ крики веселости: орелъ снова распростираетъ крылья свои надъ угнѣтенными; миръ царствуетъ и враги и друзья вкушаютъ вмѣстѣ изъ сосуда дружбы!» Старый Андревсъ умолкъ снова; понемногу черты его стали принимать прежній видъ; но подобно пробуждающемуся человѣку онъ смотрѣлъ вокругъ себя съ смущеніемъ, и какъ будто стараясь собрать свои мысли; его отнесли тихо на креслахъ и положили въ постель.