Жан Жак Руссо. Опыт характеристики его общественных идей вступление

Вступление

«Мой литературный дебют, — говорит Руссо в „Исповеди“, — привел меня новой дорогой в иной умственный мир, простой и гордый строй которого возбуждал мой энтузиазм. Постоянно занимаясь им, я скоро стал видеть сплошные заблуждения и нелепость в доктринах наших мудрецов, сплошной гнет и нищету в нашем общественном строе. Под действием иллюзии, созданной одной моей гордостью, я счел себя способным рассеять обаяние всего этого».

Под «доктриной наших мудрецов» Руссо подразумевает здесь приобретавшую все большее и большее обаяние новую философию просветителей. И на самом деле хотя полемическими по форме являются у Руссо лишь некоторые второстепенные брошюры и статьи, направленные в большинстве случаев не против новой философии, однако по существу во всех его главнейших произведениях, даже наиболее далеких по форме от всякой полемики, — не только в «Речи о неравенстве», которая вся направлена против главнейших положений «наших мудрецов», но даже в «Эмиле» или «Общественном договоре» — все наиболее продуманное, всего полнее принадлежащее самому Руссо стоит в полнейшем противоречии с общественными, моральными или политическими теориями просветителей.

Под конец жизни больной, измученный Руссо, убедившийся, что его удары ни на волос не поколебали обаяния доктрины и не помешали ее носителям стать идейными господами дня, всего больше боялся того, чтобы его торжествующие противники, оклеветавшие и осмеявшие его личность перед современниками, не ввели в заблуждение также и потомство насчет истинного смысла его идей. Они только ждут его смерти, чтобы выпустить от его имени свои собственные переделки его произведений. Наткнувшись случайно на плохую перепечатку одной из своих книг, в которой оказались пропуски и искажения, он в ужасе решил, что враги, не дожидаясь его смерти, уже начали свое темное дело (œuvre de ténèbres), и так и умер с этой мыслью в душе, поистине мучительной для человека, столь горячо относившегося к своим убеждениям.

И странное на первый взгляд дело: страдальческая фантазия больного Руссо действительно осуществилась. Правда, его враги, «les Holbachiens», как окрестил он своих противников из лагеря просветителей, и не думали переделывать его произведения или выпускать свои под его именем. Произведения остались нетронутыми, и тем не менее уже к концу века в умах нового поколения отдельные фразы Руссо были вставлены, так сказать, в доктрину его противников и в этой обстановке утратили тот смысл; который имели в его произведениях.

Сделали это не враги, а поклонники Руссо, и не по хитрому умыслу, а вследствие почти бессознательного процесса приспособления идей к событиям, путем выборки из популярных произведений всего пригодного и пропускания мимо ушей всего непригодного для обоснования и защиты практических требований. Тогда и Вольтеру, галантиейшему поклоннику неограниченной королевской власти, не раз случалось фигурировать в качестве ее противника.

Эта эпоха, когда идеи знаменитых писателей XVIII века имели лишь практическую и пи малейшей теоретической ценности, когда их отдельные фразы и самые имена употреблялись как оружие, а до истинного смысла их произведений в жару схватки никому не было дела, — эта эпоха отошла в прошлое.

Вольтер давно восстановлен в своем праве говорить только то, что хотел сказать; в значительной степени это произошло также с Дидро, с физиократами; другие писатели того времени полузабыты и редко выводятся перед публикой. Не то с Руссо. Его имя до сих пор упоминается чаще, чем чье бы то ни было из его современников, с десяток его фраз известен самой широкой публике, нет «читателя», который не имел бы о нем какого-нибудь, хотя в большинстве случаев смутного, понятия, и тем не менее нет писателя, чья умственная физиономия была бы до такой степени искажена, как именно его. Неизменно оставались и остаются за ним лишь те его взгляды, которые, не заключая в себе по существу ничего оригинального, были с самого начала правильно поняты и отчасти приняты его современниками. Таково его понимание деизма и критика откровенной религии, приводившая в восторг всех просветителей, а больше всех Вольтера, относившегося с ненавистью ко всем остальным взглядам Руссо, но перепечатывавшего на собственный счет и распространявшего «Исповедь савойского викария». Таковы некоторые из ею взглядов на воспитание, в особенности физическое; такова его любовь к природе, к безыскусственности; таково, но лишь с формальной стороны, и понятие об «общественном договоре» как основе государственной власти. Зато все, что было действительно оригинального и в идеях, и в самом методе мышления Руссо, все, в чем он резко отличался от своих современников, извращается во второй половине XIX века всеми, как буржуазными, так и «интеллигентными» (в том специальном смысле, в каком это слово употребляется в России) писателями гораздо полнее, чем это делалось в XVIII. И если бы Руссо мог прочесть различные общие и частные истории XVIII века, а также свои биографии, он часто с ужасом увидел бы себя фигурирующим в качестве чистокровного «просветителя» по своим основным воззрениям, в качестве представителя господствовавшего метода мышления, иной раз даже в качестве его «лучшего представителя», снабженного в отличие от своих современников лишь чрезмерной сентиментальностью да склонностью, подтверждаемой надерганными цитатами, говорить противоречащие одна другой бессмыслицы. Еще в худшем положении увидел бы он Жан Жака у тех писателей, которые, как Луи Блан, старательно очистив его от всех имевшихся у него идей и снабдив своими неимевшимися, противопоставляют его некоторым из его современников, Монтескье в особенности, в том, в чем он был с ним согласен.

В нашу задачу не входит полный разбор бесчисленных извращений, которым подвергались взгляды Руссо, и мы коснемся по пути лишь тех изложений или характеристик этих взглядов, которые наиболее известны русским читателям. Мы не берем на себя и очень интересную, по нашему мнению, по слишком обширную задачу выяснения всех причин, делавших «простые и гордые» взгляды Руссо непонятными как с чисто буржуазной, так и с интеллигентной точки зрения, хотя надеемся, что некоторые из этих причин все же выяснятся тем читателям, которым нам удастся выяснить общественные идеи Руссо. Наша задача заключается лишь в том, чтобы присмотреться к этим плебейским идеям XVIII века с той единственной (плебейской тоже) точки зрения XIX века, с которой они не возбуждают неодолимой внутренней потребности отделаться от них так или иначе, извратить или объявить парадоксальными.

Отметим, однако, одно из второстепенных обстоятельств, значительно облегчающих желательное непонимание взглядов Руссо. Несмотря на прекрасный язык и конкретную ясность мыслей этого писателя, историку, берущемуся за краткое изложение «идей XVIII века», необходимо было бы потратить гораздо больше напряженного внимания и труда для выяснения себе взгляда Руссо на тот или другой вопрос, чем это требуется по отношению к любому из его современников.

В большей части своих теоретических произведений Вольтер высказывается почти целиком: в каждый из своих «философских словарей», сборников, чуть не в каждый из «Диалогов» он вкладывает весь свой философский багаж или значительную часть его. Он повторяется без конца, повторяется умышленно, с педагогической целью, чтобы заставить читателей запомнить главнейшие положения новой философии. Повторяются или, вернее, излагают, каждый в свою очередь, одно и то же учение все физиократы. Повторяются и Гольбах, и Мабли.

Руссо, по своим собственным признаниям и по отзывам других, мог писать хорошо лишь тогда, когда сам был весь охвачен своим предметом. Он в большинстве случаев для себя самого окончательно выяснял и фиксировал свои мысли, лишь приступая к работе. Раз высказавши их по данному предмету, он шел дальше, развивал одну сторону своих взглядов, возвращаясь к первой лишь для того, чтобы сделать то или другое изменение высказанного, но уже никогда не повторяя раз приведенных доказательств. Его теоретические произведения объясняются одни другими, и всякое последующее предполагает предыдущие известными, как замечает сам Руссо в «Письме к парижскому архиепископу», упрекая этого «критика» «Эмиля» за игнорирование «Речи о неравенстве». Поэтому не только отдельные фразы или тирады из теоретических произведений Руссо не могут быть поняты в том смысле, какой придавал им автор, если не иметь в виду всей совокупности его взглядов, но даже его отдельные произведения (кроме автобиографических да «Новой Элоизы») при игнорировании остальных говорят не все то и не совсем то, что хотел высказать в них автор. Характеризовать его взгляды двумя-тремя цитатами неизмеримо труднее, чем любого из его современников, не говоря уже о том, что для историка, заранее решившего привести взгляды Руссо к одному знаменателю с господствовавшими в XVIII веке идеями, нет возможности открыть в его произведениях хоть какой-нибудь разумный смысл.

В Западной Европе решение спора, начатого Руссо со своими современниками, уже отмечено самой жизнью. Если и до сих пор буржуазные писатели продолжают мимоходом извращать взгляды Руссо, а иногда даже делают ему честь вдруг наброситься и наклеветать на него, как будто бы он был живым кандидатом противной стороны при выборах, то это делается лишь по историческому сочувствию, отчасти по привычке и желанию закрыть глаза на современное положение поднятых в XVIII веке вопросов. Но во всяком случае как Руссо, так и его противники XVIII века говорят об обществе, уже отошедшем в прошлое, и ни тот, ни другие ничего не знают о современной Западной Европе. Тем не менее нам кажется очень интересным еще раз взглянуть на идеи Руссо с нашей точки зрения, с которой они подробно еще не рассматривались, тем более интересно, что некоторые черты великого спора XVIII века, в другой форме конечно, в других идейных сочетаниях, еще живы в Восточной Европе, как живы, тоже в иной форме и в иных комбинациях, условия, вызвавшие этот спор во Франции XVIII века.

В настоящем очерке нас интересуют главным образом именно те взгляды Руссо, в которых он всего полнее расходился с огромным большинством своих современников и которые составляют в то же время наиболее существенную, самостоятельную и глубоко продуманную часть его взглядов. Поэтому, прежде чем говорить об идеях самого Руссо, попытаемся наметить те черты разраставшихся одновременно с его литературной деятельностью доктрин, обаяние которых он старался разрушить.

1. Главные черты господствующей доктрины

I

Одной из отличительных сторон общественной (morale et politique) литературы второй половины XVIII века является тот особый смысл, который придавался в ней термину «законы природы» (lois naturelles) в применении к человеческому обществу. Природе, природному, естественному (lois, droits naturels, politique, religion, morale naturelles. Vues или Vœux de la Nature — она всегда писалась с большой буквы) в литературе XVIII века приписывалось большое значение для человеческого счастья. Многим кажется, что Руссо был если и не единственным, то одним из главных виновников всей этой «природы». Если понимать слово naturel в смысле: первобытный, безыскусственный, обязанный своим происхождением не знаниям, не разуму, а непосредственному чувству, инстинкту, то действительно модой на некоторые проявления простоты и безыскусственности (жить летом в поместье или на даче, матерям из высших классов самим кормить детей грудью, не слишком наряжать и дрессировать подростков и проч.) образованное общество XVIII века обязано Руссо.

Но еще до начала литературной деятельности Руссо, и одновременно с нею, и гораздо позднее ее окончания в слова «естественный», «природный» вкладывался совершенно иной, до некоторой степени прямо противоположный смысл. Понятие «естественный» противопоставлялось понятиям: неразумный, варварский, основанный на предрассудках, на обычаях, на традиции. Lois naturelles обозначали веления самой природы относительно устройства человеческих обществ, неведомые невежественным предкам, но теперь открытые просвещенным разумом того или другого философа. В этом последнем смысле, с которым безуспешно боролся Руссо, понятие naturel, несомненно, оказало неизмеримо важнейшее влияние на современников и потомство, чем поверхностная мода на безыскусственность, вызванная произведениями Руссо. Поднятие о тех или иных общественных учреждениях, предписанных естественным законом, данным самой природой, в отличие от учреждений, созданных лишь положительным законодательством и, следовательно, могущих быть измененными, существовало давно. Его можно вывести из знаменитого рассуждения Аристотеля о рабстве, оно встречается у отцов церкви и у различных писателей XVI, XVII и начала XVIII века. Но их устами природа предписывала людям в большинстве случаев лишь то, что было в действительности, ее именем чаще всего санкционировались существующие учреждения: рабство, семья, монархия. Лишь со второй половины XVIII века начали размножаться законы природы, «неведомые людям до появления той или иной книги», предписывающие не то, что есть, а то, что должно быть учреждено, по мнению того или другого автора.

Одним из источников, содействовавших развитию во французской литературе понятия о законах природы в этом последнем смысле, было произведение Локка: «On the civil government».

«Естественное состояние, — говорит там Локк, — есть состояние свободы, но не своеволия, оно управляется законами природы, которым всякий обязан подчиняться: разум, открывающий эти законы, учит всех людей, что никто не имеет права вредить жизни, здоровью, свободе, имуществу другого. В естественном состоянии каждый имеет право наказать человека, нарушившего эти законы».

Локк говорит, что в его задачу не входит подробное рассмотрение степеней наказания, предписываемых законами природы. «Я скажу только, — продолжает он, — что такие законы несомненно существуют и что изучающему их разумному существу они так же понятны и очевидны, как могут быть понятны положительные законы государств. Быть может, они даже яснее и очевиднее этих последних, так как в конце концов легче понять то, что диктует нам разум, нежели фантазии и запутанные измышления людей».

Правители независимых государств находятся и в настоящее время по отношению друг к другу в состоянии природы и руководствуются ее законами, не имея над собою положительного законодательства. В естественном состоянии все люди были в положении этих правителей, но по общему соглашению подчинились положительным законам ради обеспечения своей собственности. Частная собственность тоже предписана законами природы, давшей землю, животных и растения в общее владение всему человеческому роду, но предписавшей людям выделять свою долю из этого общего фонда. Труд лежит в основании также и поземельной собственности. Чтобы убедиться, как ничтожен доход, приносимый землею, остающеюся без собственника, достаточно сравнить в настоящее время общинные земли с полями, находящимися в частной собственности; последние приносят в 10, если не в 99 раз больше первых. Законодательная власть не должна нарушать никаких дарованных природой людям прав. На собственность ее компетенция не распространяется. Законы природы навсегда остаются руководством для людей.

Таким образом, положительное законодательство должно лишь закреплять эти отношения, которые, по мнению Локка, само собою (естественно) устанавливаются между разумными существами. Оно должно лишь объявить существующие помимо него законы природы, должно записать их для руководства тем, к кому с установлением государства переходит обязанность охранять существующий порядок и наказывать его нарушителей. Так должно быть, по в действительности писаные законы часто представляют собой лишь «фантазий» и «запутанные измышления людей». Они должны соответствовать законам природы, но слишком часто не соответствуют, и это потому, что хотя законы природы ясны, но лишь для тех, кто их изучает. У французских писателей эти мысли Локка потерпели значительные видоизменения. Роль изучающего, просвещенного разума, о которой у него упоминается лишь мимоходом, у них непомерно разрослась; понятие же о законах природы как об отношениях, естественно устанавливающихся между людьми, не подчиненными никаким законам, наоборот, стушевалось, предоставив разуму каждого философа диктовать от имени природы все, что покажется ему разумным и полезным для людей.

Затем из книги Локка нельзя заключить, чтобы, по его мнению, природа раз навсегда составила для людей определенный кодекс. Во всяком случае у него она не входила в подробности и предоставила разуму диктовать законы сообразно с условиями данной эпохи. Это в особенности видно из его рассуждений о собственности. Пока человек питался готовыми продуктами природы, он поступил бы неразумно, а следовательно, и несогласно с законами природы, захватывая на свою долю больше плодов, чем мог съесть. Перейдя к земледелию, но еще не зная торговли, он поступил бы неразумно, отделяя свою собственность и обрабатывая слишком большое поле, продукты которого гнили бы у него за невозможностью успеть потребить их вовремя.

Деньги, чеканные монеты, которые никогда не портятся, дали возможность накоплять продукты своего труда и передавать их по наследству. Лишь с появлением денег расширение собственности за пределы текущих потребностей человека стало разумным и по всеобщему согласию было признано законным.

На такой точке зрения из французских философов остался Вольтер и некоторые другие, но большинство перешло на иную: природа заранее определила те единственные условия, при которых люди могут быть счастливы, и самим людям тоже раз навсегда она дала такую «природу», такие свойства, при которых они могут быть счастливы, лишь соблюдая предписанные ею условия. Вследствие невежества и предрассудков условия не соблюдались, и люди не могли быть счастливы вплоть до появления в XVIII веке той или иной киши или вообще просветительной философии.

Не всем, правда, природа открыла одно и то же. Встречались разные противоречия. Но уж из самой законодательной претензии просвещенного разума вытекало несколько важных пунктов, общих всем глашатаям велений природы.

Строжайший коммунист Морелли, у которого «кодекс природы» наказывал за попытку завести частную собственность пожизненным заключением в пещере, вырытой на кладбище, знал так же подробно и определенно, что именно раз навсегда предписала людям природа, как и физиократ Мерсье де ла Ривьер, в «Естественном порядке» которого частная собственность является краеугольным камнем всего общественного строя, источником всякого права и всякой нравственности. Мудрость природы, по убеждению Морелли, предназначила людей составлять из себя одно разумное целое, «простой и чудный механизм, все части которого были ею приготовлены, обтесаны, так сказать… Следовательно, с этой именно целью природа распределила силы всего человечества в различных пропорциях между индивидуумами рода, но предоставила им в нераздельную собственность поле, производящее ее дары…». «Чтобы возбудить и поддержать между людьми взаимность помощи и благодарности, чтобы указать им эти обязанности, природа вошла в мельчайшие подробности… Все измерено, взвешено, все предусмотрено в чудном автомате общества… все направлено к одной общей цели». Разуму оставалось только открыть эти предустановленные природой законы, изложить их в стройном порядке и с точностью определить наказание за их нарушение, что он и сделал наконец в лице Морелли. Из примечания на странице 45 той же книги мы узнаем и тот метод, посредством которого Морелли открывал свои законы природы. Он «устанавливает, как неоспоримый принцип… что законы природы неизменны и предписывают все то, что производит в одушевленных созданиях мирные наклонности и движения и что, наоборот, все, удаляющее людей от этих кротких склонностей, противно природе». Из этой неизменности законов природы вытекает, по мнению Морелли, неоспоримость его «общего тезиса», гласящего, что «всякий народ, дикий или недикий, мог и может быть возвращен к законам чистой природы, сохранив в точности вес то, что она одобряет, и отбросив все ею неодобрясмое».

Разнообразие нравов не может служить возражением против его тезиса. Это следствие уклонений, заблуждений, следствие «небрежения и необработанности человеческой природы» — словом, отсутствия такого разума, который открыл бы законы природы и их кодифицировал.

Мерсье де ла Ривьер знал едва ли не тверже самого Морелли, что именно предписала людям природа. «Это она указала людям необходимость общества и те условия, которым они должны подчиниться для его установления и увековечения. Действительно, желание приобретать и сохранять приобретаемое, естественно, толкает нас избегать всего, что могло бы препятствовать исполнению нашего желания…» «Нам не нужно, следовательно, иного учителя, кроме природы, чтобы достигнуть установления собственности личной и движимой». Движимая же собственность, затраченная на очистку земли и подготовку ее к обработке, естественно, порождает недвижимую и наследственную поземельную собственность. Но недостаточно лишь раз вложить в землю движимую собственность. Чтобы земля приносила возможно больший чистый доход (produit net), необходимы еще ежегодные затраты капитала, которые, естественно, берут на себя фермеры-предприниматели (entrepreneurs de culture), и к услугам фермера, опять-таки вполне естественно, является рабочий — представитель личной собственности, собственник своей особы и рабочей силы (propriétaire de sa personne et main d'œuvre). Этот собственник имеет полное естественное право обменивать свой труд на возможно большее количество продуктов, так же точно как и собственник продуктов имеет в свою очередь право нанимать тех, кто возьмет всех дешевле.

«Эта двойная конкуренция естественно и необходимо становится высшей вершительницей наших взаимных притязаний, этим способом мы оба (собственники: один — личной, другой — движимой собственности) одинаково извлечем из своих прав собственности наивысшую степень возможной пользы».

И у этого автора, так же как и у Морелли, природа вошла во все подробности и все смерила и высчитала. «Очевидно, что положительные законы уже сделаны, — говорит Мерсье де ла Ривьер, — что они не могут быть ничем иным, как лишь актом обнародования естественных и взаимных прав и обязанностей, которые все заключаются в собственности». Положительные законы должны присоединить к этому обнародованию лишь наказания за нарушения прав собственности.

«Законодательная власть, — повторяет он на странице 628, — не есть власть делать новые законы, а лишь объявлять уже сделанные самим богом и закреплять их печатью принудительной власти, которая вся находится в руках монарха, являющегося в то же время и единственным законодателем».

Причиной всех несчастий и всех пороков человечества были произвольные, ложные законы, издававшиеся благодаря незнанию истинных. Но теперь, когда истинные законы природы открыты физиократами, их уже нельзя забыть, нельзя и устоять против их «очевидности». «Абсолютная справедливость, которая заключается в равноценности обменов между тремя видами собственности, наконец восторжествует, и люди сделаются „самыми добродетельными“ (les plus vertueux)». Так как каждый класс собственников жизненно заинтересован в существовании двух остальных, то «без всяких иных законов, кроме собственности, установится братство». «Земля покроется счастливыми людьми», — обещает в заключение Мерсье де ла Ривьер.

«Нет, милостивый государь, — отвечает ему Мабли, — природа осуждает эти заблуждения человечества: собственность и неравенство». «Что положительные законы должны быть лишь развитием законов природы и служить лишь для их применения — это вовсе не новая истина. Но так как автор начал с того, что сам, установив собственность и неравенство, удалился от беспристрастных намерений природы по отношению к человеческому роду, то он не сможет воздвигнуть правильного здания на неправильном основании».

«Ни один народ не может быть счастлив, если не управляется по законам природы, которые всегда ведут к добродетели», — говорит и Гольбах. Даже у Вольтера, не занимавшегося этого рода законами, собственность все же объявляется «кличем самой природы». Из книг руководителей общественного мнения эти «законы природы» перешли к концу века в литературу брошюр, газет, в различные «катехизисы гражданина» и отразились в речах и актах законодательных собраний времен революции. В XIX веке они продолжали жить в творениях утопистов, а в виде мертвой мумии сохраняются еще и теперь в произведениях буржуазных экономистов и политиков и, получив в их руках обратное действие на историю, служат вернейшим ручательством за то, что буржуазная собственность, появившись вместе с человечеством, просуществует по меньшей мере так же долго, как и человечество. Но в XVIII веке только что открытые законы природы были полны жизни и движения. Во имя их требовалось не охранение существующего, а его более или менее радикальное изменение, поэтому их провозвестники старательно настаивали на том, что законы природы всегда нарушались и нарушаются, были de tout temps négligés ou méconnus, в этом-то и вся беда; естественность законов ручалась лишь за их обязательность в будущем, за их разумность и осуществимость.

Все изобретатели «законов природы» согласны в том, что люди везде и всегда одинаковы, что природа, назначив им всем одни и те же условия счастья, начала с того, что оделила их самих одинаковой и неизменной, сообразной с этими условиями природой. Но в то же время, иногда на той же странице эти писатели утверждают также и то, что люди одарены от природы в очень неравной степени телесными и умственными силами, а также очень различными вкусами и склонностями. На этом одинаково настаивают как поклонники, так и противники частной собственности.

Мы видели уже, что, по Морелли, природа «распределила силы человеческого рода в различных пропорциях между индивидуумами».

«Природа одарила людей, — говорит Мабли, — различными вкусами, качествами, силами и талантами». Она сделала это умышленно, чтобы соединить людей в общество, чтобы образовать между ними «отношение услуг и благодеяний». Если бы физические и умственные силы людей были одинаковы, «они сближались бы менее легко и каждый был бы менее расположен стать на то место, которое он должен занимать».

На этом естественном, соответствующем целям природы неравенстве людей сильно настаивают физиократы. Из него-то и вытекает благодетельное разделение человечества на «собственников» одной лишь своей собственной личности и на обладателей земли и капиталов. Очень выразительно говорит об этом естественном неравенстве Гольбах: «Сама природа сделала людей неравными…»; «Эта непропорциональность дарования поразительна (frappante) по отношению к способностям, которые мы называем интеллектуальными». На этом неравенстве основывается обмен услуг между людьми, обусловливающий общественную жизнь. Одни предназначены работать, другие — думать за них, руководить, управлять ими и им благодетельствовать. Без этого неравенства способностей и различия склонностей «люди только и делали бы, что истребляли друг друга, так как все искали бы своего счастья в одном и том же», т. е. все захотели бы мыслить, управлять, благодетельствовать или, наоборот, все стали бы работать и некому было бы ни мыслить, ни благодетельствовать.

Мы видим, таким образом, что природа, предписав всем человеческим обществам одни и те же условия счастья, внутри каждого из этих обществ назначила, наоборот, для составляющих его классов и индивидуумов самые разнообразные и отчасти противоположные условия существования. Но так как в эти различные условия попадут настолько же различные от природы люди, то они и будут в них одинаково счастливы. Поденщик и вельможа, каждый на своем месте, получат равную по количеству, хотя и различную по качеству сумму как приятных, так и неприятных ощущений. Это тоже одна из самых распространенных идей, против которой с ожесточением борется Руссо.

II

Понятно то громадное значение, которое придавалось такой системой взглядов живому воплощению просвещенного разума — образованному обществу, не говоря уже о самих философах. Никто в литературе просвещения не отстаивал привилегий дворянства, не защищал власти, даваемой одним рождением, по тем торжественнее освящалась ею власть просвещенных людей над непросвещенными. Ее предусмотрела, ее требует сама природа. Одарив часть человечества большим количеством ума, она предназначила ее в руководительницы остальной массы. Но если даже этим избранникам природы невежество целые тысячелетня мешало познать и объявить ее истинные законы, то нельзя же ожидать, чтобы невежественные, занятые физическим трудом, в меньшей пропорции одаренные разумом народные массы поняли эти законы, то есть поняли свои истинные интересы и оценили то счастье, к которому предназначила их природа.

Из этой массы могут, конечно, выходить богато одаренные умственно люди, но именно выходить, подниматься вверх, присоединяться к сонму избранных. Заметьте к тому же, что и самая добродетель неразлучна с просвещением; она есть в сущности знание своих истинных интересов, которые совпадают с общественными, — знание всё тех же законов природы, а порок — это основанный на невежестве, плохой расчет, предпочтение ложных интересов истинным.

Что власть принадлежит просвещенным людям, в этом никто не сомневается, но условия и самая санкция власти постепенно видоизменяются и получают различные оттенки. Вольтеру, принадлежавшему к старшему поколению между просветителями, человеческий род представлялся в виде «плутов, фанатиков (т. е. духовенства) и глупцов, среди которых существует небольшая отдельная группа, называемая хорошим обществом. Богатая, хорошо воспитанная, изящная, эта группа является как бы цветком на стебле человеческого рода, для нее трудились великие люди, мыслители, она создает репутации» и проч.

Для нее же в сущности необходимы и полезнейшие люди, ничего не имеющие, кроме рук. Дурно только, что «фанатики» тоже утягивают свою долю. «Человеческий род, каков он есть, не может существовать без огромного количества полезных людей, ничего не имеющих, так как человек зажиточный не оставит своей земли, чтобы обрабатывать вашу…»

«У нас уже все распределено», — говорит он такому полезному человеку, предположив, что тот просит земли. «Если хочешь есть… работай на нас, служи нам или забавляй нас, и мы будем платить»…

По его мнению, во Франции таких полезных людей недостаточно. Их больше в Англии. Крепостное право, а также и поборы духовенства мешают их размножению. Гораздо выгоднее предоставить крестьянам свободно обрабатывать землю «sous la redevance, qui enrichit les seigneurs». Это породит избыток сельского населения и даст много свободных рук для других занятий. «Все крестьяне не сделаются богатыми, да и не следует, чтобы они сделались», — успокаивает он себя и «хорошее общество». С этой же точки зрения он против народного образования. Кто же тогда будет «ходить за моим плугом»? Хотя очень вероятно, что против того, что теперь называется народным образованием, он ничего бы не имел. Он понимал под ним нечто гораздо большее. Для его хозяйства «нужны чернорабочие, а не клерки». Люди, ничего не имеющие, кроме рук, перемрут с голоду, прежде чем сделаются философами и проч.

Все эти речи Вольтера звучат невозможным цинизмом для современных ушей, в особенности для русских интеллигентных ушей второй половины XIX века, привыкших к тому, чтобы все, что говорится по общественным вопросам, говорилось во имя народного блага и уже по меньшей мере сопровождалось хоть легким поклоном в сторону народа, «идеалов» и г. Михайловского

Но эта привычка создалась вовсе не потому, чтобы современные нам представители разума были непременно «добрее» Вольтера. В тот самый период своей жизни, когда были написаны эти циничные фразы, он в своей практической деятельности служил образцом того просвещенного благодетеля, которого горячо призывала современная ему литература. Доставляя работу, давая кредит, он быстро превратил голодную деревушку Ферней в многолюдное, цветущее местечко (так же быстро разорившееся после его смерти), которое мог выставлять как образец для подражания не только со стороны материального, но и нравственного благосостояния. Всюду враждовавшие между собой католики и кальвинисты мирно уживались в его поместье, отлично зная, что добрый барин не потерпит на своей земле ни малейшего «фанатизма».

Рано выступив на литературное поприще, Вольтер уже во времена регентства был известным автором «Эдипа» и многочисленных посланий, принятым в самом высшем свете. Его общественные взгляды сложились в такое время, когда о правах аристократического «цветка» на все соки стебля поднималось так же мало вопросов, как и о правах действительных роз и тюльпанов, расцветавших в садах сеньоров. Так всегда было, так есть и будет. «И хорошо, что есть, и отлично, что будет», — добавляет Вольтер. Но как представитель просвещения он основывает свое одобрение не на правах дворянства как такового, а на том в общем верном факте, что «хорошее общество» соединяет в себе все изящество и просвещение человеческого рода. А ведь в просвещении, в науках, в искусстве, в благовоспитанности и заключается все величие, вся сущность человеческого рода. «Голый бразилец — это животное, еще не достигшее полного развития, свойственного его виду. Это гусеница… Она станет бабочкой лишь через несколько столетий. У него явятся, быть может, свои Ньютоны и Локки, и тогда он достигнет полного человеческого развития». Взятый в отдельности, и французский крестьянин не далеко ушел в глазах Вольтера от бразильца. Но если последний достигнет полного человеческого развития лишь со временем в лице Ньютонов и Локков, то французский крестьянин уже давно достиг его в лице Людовика XIV и блестящих писателей его века, если не раньше. Он давно уже превратился в стебель, поддерживающий пышный цветок просвещенного общества. Причем иногда в статьях, а гораздо больше личным примером Вольтер старался убедить цветок в необходимости для собственной же пользы доставить стеблю все удобства для исполнения его обязанностей. У Вольтера была, впрочем, своя специальность — борьба с «фанатизмом» и «суеверием», в которой «хорошее общество» было на его стороне. Этой борьбе он посвящал все свое внимание, делая в области социальных и политических вопросов лишь мимолетные набеги. Он не обдумывал, не переворачивал их со всех сторон, не писал о них бесчисленных брошюр, как писал о занимавших его предметах. Но поскольку он касался общественных вопросов, он рассматривал их изнутри «небольшой группы, называемой хорошим обществом». К ней он сводил весь смысл существования человечества, относясь к остальной массе как к посторонней, окружающей группу среде, правда необходимой… как воздух, но так же, как воздух, раз навсегда данной, стоящей вне споров.

Разум не может сомневаться в правах хорошего общества. Если их отрицает Руссо, то лишь потому, что он тщеславный софист, завистливый лакей, монстр, происходящий по прямой линии от пары собак, принадлежавших одна Диогену, а другая — Герострату. Внутренней потребности защищать перед самим собою эти права у Вольтера не заметно и тени.

Этой потребности нет еще и у основателя школы физиократов Кенэ, первые произведения которого появились в печати в 1756 году, но в основных чертах были уже раньше известны в придворных, а затем и вообще в образованных сферах Парижа. В его тяжеловесных произведениях нет, конечно, и следа циничной шутливости Вольтера. Они были плодом глубокой самостоятельной мысли, настойчивого изучения и уже заключают в себе все те законы, которые будет провозглашать от имени природы школа физиократов. Если Морелли и Мабли почерпали, по выражению последнего, в глубине собственного сердца (служившего для них образцом человеческого сердца вообще) свои убеждения относительно намерений природы, то Кепэ почерпнул их из своего знания положения французских финансов и земледелия, бывшего почти единственным источником этих финансов. Нужды казны росли, а земледелие регрессировало и при данных условиях не могло не регрессировать под влиянием этих самых нужд. Чтобы не разорять страну, не мешать росту ее производства, налоги должны падать лишь на чистый доход (produit net), брать лишь известную долю из той части продукта, которая остается за вычетом из валового дохода как заработной платы, так и всех остальных издержек производства. Но при мелкой крестьянской культуре, которая, по сведениям Кенэ, Господствовала еще в Франции, «чистый доход настолько близок к нулю (non-valeur), что налоги заставляют отказываться от всякой обработки, что и случается во многих местностях единственно от бедности жителей». Чистый доход, как известно, давало, по учению физиократов, одно лишь земледелие, и даже, для зерновых хлебов в особенности, лишь земледелие, находящееся в руках крупных фермеров-капиталистов, ведущих хозяйство наемным трудом.