Воскресшие поэты

Ф. Ф. Зелинский Воскресшие поэты

I. Вакхилид

(1898)

1. Прежние отрывки

Вскрылась еще одна давно забытая могила греческой, т. е. общечеловеческой поэзии; еще раз дана нам возможность внимать речи, замолкшей более чем пятнадцать веков тому назад. Вскрылась эта могила, как и прежние, в классической стране могил, в Египте, святые пустыни которого поныне обладают силой, признанной за ними еще Платоном — силой сохранять в своей неприкосновенности следы культур, которые на севере периодически уносят и стирают с лица земли повторяющиеся на нем в определенные промежутки времени перевороты; речь же, вновь проснувшаяся после пятнадцативекового молчания, принадлежит лирическому поэту пятого века до Р. Х. Вакхилиду кеосскому, одному из числа девяти «канонических» представителей греческой лирики, пользовавшемуся во время процветания античной культуры сравнительно умеренным успехом у греков, почти никаким у римлян и совсем заброшенному с тех пор, как умер тот император, любимец которого он был — Юлиан Отступник.

Высокий интерес, внушаемый трагической личностью последнего язычника на римском престоле, невольно сообщается и поэту, которого он так охотно читал; при всем том, нельзя не сознаться, что если бы нам предоставили по собственному выбору воскресить одного из лирических поэтов Эллады, то мы всякому другому отдали бы предпочтение перед Вакхилидом. Об этом поэте и древние были не очень высокого мнения; что же касается нас, то мы не имели достаточных данных для того, чтобы этому — сравнительно — не особенно одобрительному отзыву древности противопоставить свой; все же из скудных отрывков, дошедших до нас благодаря цитатам позднейших писателей, особенно выдавались два. Первый, самый крупный, прославляет мир и его блага; это, насколько мы можем судить, первый по времени вздох тоски и надежды, вырвавшийся из груди вечно раздираемой кантональными войнами и междоусобицами Эллады; в прозаическом переводе он гласит так:

Великая эта богиня дарует смертным и достаток и цветы сладкозвучных песен. По ее воле, в честь богов багровое пламя на украшенных жертвенниках пожирает бедра быков и длинношерстых овец; по ее воле молодежь резвится в палестрах и наслаждается игрой флейт и вечерними пирушками. Тем временем железные рукоятки щитов покрываются тканями черных пауков; острия копий и лезвия мечей разъедает ржавчина; не слышен сигнал медной трубы, не вынужден внезапно покидать наши веки сон, услаждающий наше сердце. Зато улицы запружены гостями, спешащими на веселый пир; зато благодарственные песни детей возносятся к небу.

Другой сравнительно крупный отрывок в игривой форме застольной песни рисует действие вина на душу людей, эту «сладкую пытку», как поэт выражается, заставляющую человека раскрыть свое сердце и обнаружить свои самые затаенные помыслы.

Сладкая пытка гуляющей чарки согревает сердце не менее любви; ум воспламеняет надежда, скрытая в Дионисовых дарах. И вот один из гостей срывает стены городов и воображает себя царем над всем народом; золотом и слоновой костью сверкает его дворец; в гавань входят тяжелые суда, везущие из Египта благодатный хлеб, высшее из богатств… вот какие думы волнуют сердце пирующего!

Это, повторяю, самые крупные из отрывков Вакхилкда, сохраненных нам в выдержках позднейших писателей; есть и другие, поменьше объемом, но едва ли не более характерные своим содержанием. Из них особое внимание обращал на себя один коротенький отрывок, гласящий — с сохранением в переводе сжатости и некоторой намеренной темноты подлинника — так: «один от другого мудр, и в старину, и теперь; не так-то, ведь, легко отыскать ворота несказанного еще». Слова эти были поняты как защита подражательности; их полемический тон заставлял догадываться, что поэт имеет в виду обвинение со стороны какого-нибудь противника; такое обвинение не трудно было найти в следующих словах Пиндара: «мудр тот, кто своим богатым знанием обязан своей природе; напрасно с ним стараются сравниться те, что мудры учением — так вороны усердно кричат на божественную птицу Зевса». Кстати и древние говорят нам о некотором антагонизме между Пиндаром и Вакхилидом; кстати мы знали, что Вакхилид был племянником глубокомысленного Симонида кеосского и могли предположить, что он и как поэт пошел по его следам. Все это наводило само собой на представление о Вакхилиде как о поэте-подражателе в противоположность к самобытному таланту Пиндара, и суждение о нем в новейшей литературе было не особенно лестное.

Теперь впервые нам дана возможность судить о нашем поэте не с чужих слов и не на основании скудных отрывков и шатких комбинаций, а собственным умом и на основании целого ряда крупных поэм: найденный в Египте неизвестно где и препровожденный в Лондон неизвестно кем папирус содержит двадцать его стихотворений, объемом в тысячу слишком стихов, которые теперь можно удобно читать в чистеньком издании Кеньона (the poems of Bacchylides, from a papyrus in the British museum edited by Fred. Kenyon. Лондон. 1897) [Из позднейших самое удобное — издание Blass’a (Лейпциг, у Teubner’a). Оно дает, однако, один текст; из комментированных изданий заслуживают быть упомянутыми — издания Jurenka (немецкое) и Jеbb’а (английское)]. Поэмы эти распадаются на две категории: четырнадцать эпиникий, шесть баллад.

Оба термина требуют объяснения. Что такое, прежде всего, эпиникия?

2. Значение эпиникии. Гость из далекой страны

Едкое четверостишие Вольтера на Пиндара:

Divin Pimiare. Toi qui сelebras autrefois Les chevaux de quelques bourgeois Et de Corinthe et de Megare…

могло бы остаться совершенно неизмененным и по отношению к Вакхилиду: и его эпиникии имеют своею внешнею целью (отчасти) прославление беговых коней — положим, не мегарских и коринфских мещан, а сиракузского царя Иероиа, но все-таки коней. Правда, только внешнею целью, и даже не столько целью, сколько поводом; главным содержанием эпиникии будет все-таки нечто другое, а именно увлекательный рассказ из седой, легендарной старины, а затем — более или менее глубокомысленные размышления философско-нравственного характера. Все это так; тем не менее факт тот, что если бы гнедой жеребец Иерона Ференик (действительно, поэт сообщает нам и его кличку и его масть) остался за флагом, то и первая олимпийская ода Пиндара, и пятая эпиникия Вакхилида остались бы ненаписанными, и можно не без основания возразить, что бессловесной твари такая честь не по чину. Вольтер, повторяю, со своей точки зрения вполне прав, и его насмешка свидетельствует о большей вдумчивости, чем неосмысленные восторги его предшественников: видно, он привел объект своего мышления в непосредственную связь со своей личностью, между тем как те без собственного чувства повторяли традиционные хвалебные слова.

Большого от той эпохи нельзя было и требовать. Но вот восемнадцатый век, saeculum philosophicum, прошел и его сменил девятнадцатый, saeculum historicum; он открыл то, что мы можем назвать исторической перспективой в воспринимании образов прошлого. И если теперь историк — как это случилось не так давно — говоря о Пиндаре, проводит следующую параллель: «Это похоже на то, как если бы какой-нибудь Теннисон воспел лорда Розбери за его победу на скачках Дерби, причем восхвалил бы лошадь, жокея, шотландскую церковь, предков благородного лорда, город Эдинбург в частности и всю Шотландию вообще, и упомянул бы о блестящем пиршестве, которым лорд после победы почтил своих друзей и особенно поэта», то это пахнет уже анахронизмом. Остроумный историк оставил без внимания одну довольно-таки существенную разницу: Теннисон подобного рода одой возбудил бы смех, между тем как Пиндар и Вакхилид не только никакого смеха не возбуждали, но и прославились как «мудрые» поэты. — Уже давно было выставлено требование, чтобы каждая литература служила предметом исторического исследования не иначе, как в связи с тем обществом, для которого она была назначена; постараемся удовлетворить этому требованию в отношении Вакхилида и его эпипикий.

Для этого мы должны первым делом забыть о вольтеровских буржуа; наше общество — общество аристократическое. И не оно только, но и все его время, — время аристократическое; аристократический склад ума повсюду или царит, или, по крайней мере, пребладает. Это последнее обстоятельство выясняет нам причину, почему поэтов, подобных Пиндару и Вакхилиду, не было и не могло быть после первой половины V-го века: когда в Элладе возобладали Афины, а в Афинах — демократия, тогда и поэты аристократического миросозерцания перевелись. Разумеется, мы не можем отрицать, что и победители конца V-го века находили поэтов для прославления своих побед; но это были поэты посредственные, в роде того нелепого панегириста, которого осмеял Аристофан в своих «Птицах». Впрочем, об этом потом.

Оставляя в сторони политическия симпатии и антипатии и становясь на чисто человеческую точку зрения, мы должны признать, что люди о которых мы говорим — люди во многих отношениях прекрасные, здоровые телом и душой. В их жилах, прежде всего, обязательно течет божеская кровь; над этим позволительно смеяться теперь, но тогда в это верили. В те два-три столетия, которые предшествовали времени их жизни, генеалогическая поэзия была великим делом эпохи; вдохновенный певец, черпавший свою творческую силу, а с ней и знание, непосредственно у Аполлона, ясно доказал каждому из наших аристократов его божественное происхождение. Скептики могли справиться в поэтических «Каталогах» и «Феогонии» Гесиода, составлявших вместе золотую книгу греческого рыцарства; с их помощью можно было проследить каждую родословную вплоть до исконного Хаоса. Будучи потомками богов, они и в своей жизни старались уподобиться своим родоначальникам; они старались быть «легкоживущими», подобно им. Необходимым средством для этого было богатство; наши аристократы — люди богатые, очень богатые для своего времени и своего народа. Впрочем, наш термин «богатство» тут не особенно удачен; от него несет затхлой атмосферой капитализма, между тем как от того богатства веет свежим запахом земли; это — сила, непосредственно от земли исходящая и, после сравнительно небольшого круговорота, к земле возвращающаяся. Наш аристократ — не капиталист; как таковой, он стал бы предметом презрения для собратьев и певцов — тогдашних творцов и представителей общественного мнения. Чтo ему дает земля, то он немедленно пускает, в оборот, в живую жизнь.

Что же это была за жизнь? Ее идеал определил Солон в своем двустишии:

Счастлив, даны кому дети прекрасный, — кони лихие, — Своры охотничьих псов, — гость из далекой страны.

Первые сами собою понятны, как условие продолжения рода, как дальнейшие носители исходящего от богов-родоначальников благословения. Конь — живой символ рыцарства всех времен. Собаки необходимы аристократу для его излюбленной утехи, охоты. Гость же — нет, его значение не может быть передано в нескольких словах, о нем нужно сказать подробнее.

Гость из далекой страны — это, во-первых, сведущий и словоохотливый (на то он эллин) рассказчик о том, что происходит на разных концах греческого мира, того мира, который, как никакая другая страна в свете, сумел совместить в себе самые различные типы людей и государств.

Вряд ли существовал когда-нибудь народ, столь охочий до таких рассказов, как греки; но это еще далеко не все. Во-вторых, гость — живой орган народной молвы; как теперь он за столом своего хозяина рассказывает ему о том, что видел и слышал на белом свете, так точно он в другое время, у других людей, расскажет и про теперешнего своего хозяина: нужно, чтобы он видел его дом в полном блеске. Угощения, поэтому, — лучшее употребление, которое человек может сделать из своего богатства; они обеспечивают ему славу, выше которой нет ничего на свете. Если же гость к тому же и певец, подобно Пиндару или Вакхилиду, то все двери пред ним настежь открыты; нет во всей Греции владыки, который бы стал гнушаться его. И певец сознает это; он понимает, что дает своему царственному хозяину не менее того, что получает от него; его речь, поэтому, прямодушна и полна достоинства. «Человеку», говорит Вакхилид Иерону сиракузскому, старому и больному, накануне его смерти (эпиникия 3):

Человеку не дано, отбросив седую старость, вернуть себе цветущую молодость; но свет доблести не угасает с телом — муза его растит. Ты, Иерон, явил смертным прекраснейшие цветы богатства; добрым же делам не служит украшением молчание. Придет время — и люди по справедливости прославят благодарность медоречивого кеосского соловья.

Но и это еще не все. Помимо всего сказанного, гость, в-третьих, часто сам аристократ, более или менее влиятельный член правительства своей страны. Он даст убежище своему теперешнему хозяину, если бы тому, — после одного из тех переворотов, которыми так богата история каждого греческого государства, — пришлось оставить свою родину; он и сам, при таких же условиях в своей родине, воспользуется его гостеприимством. Такие «союзы гостеприимства» были поэтому важнейшим элементом политической жизни аристократической Греции, которая вся была покрыта незримой сетью, или, вернее, большим множеством сетей таких союзов. И это были часто настоящие сети, в которые сплошь и рядом попадала политическая свобода отдельных государств: полагаясь, кроме приверженцев из народной массы своего города, и на могущество своих загородных «гостеприимцев», вчерашний аристократ захватывал в свои руки бразды правления и превращался в тирана. Разумеется, это была измена аристократическому принципу, которой не одобрял покровитель аристократической Греции, дельфийский Аполлон, и вдохновляемые им певцы; все же соблазн был велик, и устоять против него было трудно. Не одна только «сладкая пытка» Диониса вызывала со стороны наших бояр такие признания, как приведенное выше в застольной песни Вакхилида; многие и в трезвом состоянии склонны были думать так, как думает один из них в стихотворении Солона: «О, один только день дайте мне быть тираном Афин, а затем хоть шкуру с меня дерите, хоть уничтожьте меня со всем моим родом!» Ибо, поясняет тот же Солон, «если слишком большое богатство достается в удел человеку с невоздержной душой, то пресыщение им рождает в нем спесь (hybris), а спесь вводит в грех». Итак, нужно было уловить критический момент, не дать возникнуть чувству пресыщения, приводящему в движение колесо бедствия; такова была главная задача нравственной философии дельфийского Аполлона, — не даром каждого, обращающегося к его оракулу, встречало наставление «познай самого себя!», вырезанное на дверях его храма.

Таким критическим моментом была победа на одном из всеэллинских празднеств, и, главным образом, победа в Олимпии. Здесь богатство вельможи выступало в своем полном блеске, не в присутствии одних только домочадцев и гостей, а перед всеми, можно сказать, эллинами, вселяя бодрость в доброжелателей и страх в недругов и завистников; здесь сказывались, затем, результаты заключенных союзов гостеприимства: по множеству людей, теснившихся вокруг нашего вельможи, можно было воочию убедиться в его могуществе и величии. Все это вместе составляло его реальную силу; прибавьте теперь к ней идеальный невесомый элемент — слова, провозглашенные глашатаем при самой торжественной из всех возможных в Греции обстановок: «победил Иерон, сын Диномена, сиракузянин»; прибавьте, при известной крайней впечатлительности эллинов, эту уверенность в том, что богиня Победа сочувствует нашему герою — мудрено ли, что у него при этом голова начинает кружиться, что «пытка Победы» оказывается не менее действительной, чем «сладкая пытка» Диониса? Спешу присовокупить, что все это — вовсе не моя конструкция; как многозначительны, при всей своей простой, слова, с которых Геродот начинает свой рассказ о Килоновом преступлении: «Был в Афинах некто Килон, человек, победивший в Олимпии; он, возгордившись, возмечтал о том, чтобы стать тираном своей родины»… Да что Килон, человек VII-го столетия! Два века спустя, во время полного торжества демократии, Алкивиаду пришлось защищаться в народном собрании по поводу победы, одержанной им в Олимпии.

Вот почему олимпийская победа какого-нибудь Килона далеко не одно и то же, что победа лорда Розбери на скачках Дерби; вот почему поэт, призванный говорить перед победителем в этот критический момент его жизни от имени того бога, который его вдохновлял, бога-покровителя всей аристократической Греции, — вызывал не смех, а очень внимательное и напряженное настроение. Таким поэтом был и Вакхилид; посмотрим, как он отнесся к своей задаче в тех своих эпиникиях, которые нам вернула неведомая египетская гробница.

3. Соблазн победы. Оффициальная часть эпиникии

Разобьем для этого эпиникию на ее две составные части — часть, так сказать, официальную и часть неофициальную. Этого деления требует, как мы увидим тотчас, справедливость.

Официальная часть содержит то, что поэт должен был сказать по желанию победителя. Тут только форма принадлежала ему, содержание было предписано, и уклониться от этого предписания поэт не имел права. Вот малолетний Алексидам из Метапонта победил в Дельфах в борьбе; немного ранее он состязался также в Олимпии и, по мнению своего отца, получил бы награду, если бы не интриги со стороны судей. Это убеждение обиженного отца было законом для поэта, которому пришлось, таким образом, в официальной части своей поэмы, говоря о победителе, его отце, его родине и т. д., коснуться также и этого пункта. И вот он начинает (эпин. 11):

Благодатная Победа, подруга люден! Отец твой — восседающие на высоком престоле владыка небожителей; ты же, стоя рядом с Зевсом на золотом Олимпе, ведаешь исход доблести для бессмертных и смертных. Будь же милостива, прекраснокудрая дочь справедливого Зевса! Благодаря тебе, ведь, и ныне праздничные собрания удалых юношей прославляют богочтимый град Метапонт, воспевают и дельфийского победителя, красивого сына Фаиска. Благосклонным взором встретил его рожденный на Делосе сын полногрудой Латоны; много венков пало вокруг Алексидама на равнину Кирры, в награду за его могучую победоносную борьбу. Не видело солнце в тот день, чтобы он хоть раз упал на землю. Скажу даже, что он и на божественном ристалище благочестивого Пелопа у прекрасного Алфеи (т. е. в Олпмиии) увенчал бы свои кудри гостеприимной ветвью зеленой маслины и, счастливый, вернулся бы в свою богатую стадами родину — если бы кто-то не изменил, прямого пути правосудия. Много ловкости обнаружил тогда наш смелый отрок; но бог ли тут виновен, или блуждающее суждение людей, а только высшая награда была исторгнута у него из рук. Зато теперь ласковая Артемида даровала ему победу, и т. д.

Или вот — Пифей, тоже малолетний, сын Лампона эгинского, побеждает в немейских играх, в так называемом панкратии (соединение борьбы с кулачным боем); отец желает, чтобы в эпиникии была, между прочим, выражена благодарность и учителю мальчика в атлетическом искусстве, Менандру афинскому; исполняя его желание, Вакхилид поет (эпин. 13):

Прославляйте, юноши, славную победу Пифея и полезное учение Менандра. Его и у волн Алфея (т. е. в Олимпии) много раз почтила святая великодушная Афина (намек на родину Менандра), и вообще на всеэллинских состязаниях увенчала головы премногих мужей (учеников Менандра). Кого не подчинила себе дерзновенная Зависть, тот должен хвалить по справедливости этого умного человека. Конечно, нет у смертных дела, которого не коснулось бы злословие: но правда привыкла побеждать, и всепокоряющее время всегда возвеличивает хорошее деяние.

Что мы здесь действительно должны говорить о желании заказчика, а не о доброй воле поэта, видно, помимо всего прочего, из того, что и Пиндар, сочинивший эпиникию (5-ю немейскую) в честь той же победы того же Пифея, тоже не забывает учителя; «знай, говорит он победителю, что счастье Менандра доставило тебе сладкую награду за твои труды; нет города лучше Афин, чтобы рождать зодчих для атлетов».

Или вот еще — Иерон побеждает на конских скачках в Олимпии; нужно с честью помянуть коня, доставившего победу своему господину. И тут желание победителя одинаково обязательно для обоих поэтов, прославивших это торжество, и для Пиндара, посвятившего ему свою знаменитую первую олимпийскую оду, и для Вакхилида, написавшего по поводу его свою пятую эпиникию. Вакхилид отнесся к своей задаче очень добросовестно:

Гнедого Ференика, бурноногого жеребца, видела златорукая Заря побеждающим и у широкого Алфея, и в божественной Пифони (т. е. в Дельфах); касаясь Земли рукой, свидетельствую, что в него ни разу, в состязании, когда он стремился к дели, не попала пыль от передних коней; быстрый, как Борей, но оберегая своего наездника, рвался он вперед, добывая новую победу гостеприимному Иерону.

Пиндар и здесь короче: «сними китару с гвоздя», говорит он сам себе, «если тебя наводит на приятные мечты красота Олимпии и Ференика, когда он бежал вдоль Алфея, не нуждаясь в биче, и доставлял победу своему господину» — и только. Здесь, впрочем, благородная кличка жеребца (Pherenikos — «победоносец») несколько облегчала дело поэта; не всегда находился он в столь счастливом положении, и Вакхилиду пришлось однажды (в 14 эпиникии), вместе с победителем, Клеоптолемом фессалийским, воспеть и его «славного коня Бурку» (Pyrrhichos) — делать было нечего.

Такова та часть эпиникии, которую я назвал выше «официальной». Нам вспоминаются художники итальянского Возрождения, которым игумены монастырей или богатые жертвователи заказывали картины тоже с непременным условием, чтобы были изображены те-то и те-то, в таком именно, а не в другом виде, все равно, совместимо ли это требование с требованиями художественности, или нет. При виде этих картин нам становится жалко художника, который должен был ценою таких уступок покупать себе право свободного художественного творчества: с такими же точно чувствами должны мы относиться и к поэтам эпиникий, имея в виду заказные элементы их поэм. Покладистый иониец Вакхилид еще сравнительно легко уступал обычаю и воле вельмож; но гордый Пиндар, фиванец родом и дориец душой, возмущался против цепей, сковывавших его свободный творческий дух. Мы видели, что в тех местах, где его можно сопоставить с Вакхилидом, он значительно короче его; в небольшой по объему фразе, как бы нехотя и мимоходом, касается он тех прозаических подробностей, которые Вакхилид послушно развивает в целых строфах. Но у него есть и гораздо более характерные места, показывающие, до какой степени ему было неприятно, когда от него требовали, чтобы вместе с победителем была прославлена и его родня, чтобы были упомянуты братья, чтобы остался доволен отец, чтобы был польщен дед, а если у него есть и дядя, так чтобы не был забыт и дядя. В одной оде (6 истмийской) он, после роскошного описания встречи Геракла с Теламоном, следующим образом продолжает: «но я не могу долее прославлять их доблести: я, ведь, пришел сюда, Муза, руководителем праздничных хоров для Филакида, Пифея и Евтимена; пусть же, по аргосскому обычаю (т. е., как мы сказали бы, „лаконически“), все будет высказано в немногих словах. Они одержали три победы в панкратии, из них одну на Истме, остальные в тенистой Немее, как славные отроки, так и их дядя». Еще недвусмысленнее этого насмешливого лаконизма другое место, повергшее в недоумение и древних и новых толкователей (в 11 пиоийской оде); сказав об убийстве Агамемнона и его последствиях, поэт сам себя обрывает и говорит: «Вспомни, однако, Муза, о своем деле: ты, ведь, согласилась за плату уступить свой наемный голос — собирай же отовсюду свои напевы, прославляй и отца, ливийского победителя, и самого Фрасидея…» Не всегда такая фамильярность была допустима; нередко личность победителя требовала серьезного отношения к его воле — тогда являлись на сцену мнимо-вдохновенные гиперболы, деланные восторги и все особенности выспреннего «пиндарического» стиля, от которых веет таким холодом на современного читателя. Положим, не все места в этом роде заслуживают осуждения; дух поэта, могучий по природе, могуч и в оковах, и внимательный читатель не раз и в официальных частях эпиникий найдет перлы поэтического творчества — чаще у Пиндара, но изредка и у Вакхилида. Сюда относится, в особенности, одно место из пятой эпиникии последнего, «Ваш гость», говорит он тут Иерону, "служитель (музы) Урании о золотом венке, шлет свой гимн в ваш славный город…

Так орел, вестник державного Зевса, высоко в эфире рассекает воздух своими быстрыми крыльями, смелый в сознании своей неутомимой силы. В страхе спасаются от него сладкозвучные пташки; его же не удерживают ни вершины просторной земли, ни вздымающиеся волны вечно движущегося моря; он витает в беспредельном хаосе [Хаос (буквально «пасть») по первоначальному представлению — пустое пространство между землей и твердым сводом усеянного звездами неба], порывы Зефира ласкают его тонкие перья, и люди, легко узнав его, указывают на него друг другу.

Можно бы привести из Вакхилида еще два три таких удачных описания; вообще же следует помнить, что не по таким местам должно судить об эпиникиях и их поэтах; они — не более как дань чужой, обязательной воле, которою поэт покупал право быть полным хозяином своего творчества в другой, «неофициальной» части эпиникии.

4. Скованность творчества. Areta

У Вакхилида, как и у Пиндара, эта часть является и наиболее крупной по объему, и наиболее интересной по содержанию; состоит она из двух элементов, лирического и эпического. Второй обыкновенно в поэмах предшествует первому; все же мы, для удобства изложения, займемся сначала первым.

Вот тут-то и нужно представить себе как можно нагляднее обстановку, при которой исполнялась поэма. Богам отдана честь, шумит торжественный пир, вино льется рекой; на видном месте, во всем блеске своего богатства, окруженный множеством гостей, таких же вельмож, как и он сам, — пирует хозяин, любимец Победы. Какие думы волнуют его сердце под двойным опьяняющим воздействием успеха и вина? Для какого дела воспользуется он явным расположением к нему богов?… И вот, перед ним поэт, «пророк» (так он сам себя называет) того бога, который для всей аристократической Греции был высшим авторитетом не только в религиозных и нравственных, но и в политических вопросах; что-то скажет он ему устами всех этих юношей, исполняющих его эпиникию? С довольной улыбкой прослушал победитель вступление, прославляющее его победу; затем эта улыбка сошла с его уст, когда началась эпическая часть песни, посвященная поэтическому пересказу какого-нибудь мифа, выбор которого не сразу понятен. Впрочем, нет и надобности понимать его сразу: эпиникия — подарок на всю жизнь. Победитель откладывает свое суждение, и мы последуем его примеру; но вот поэт снимает личину мифа и прямо от себя говорит нашему вельможе следующее (эпин. 1):

Я утверждаю и всегда буду утверждать, что зародыши величайшей славы содержит в себе доблесть; богатство же сопутствует и низким людям, оно лишь увеличивает гордыню мужа… Если кто, будучи смертным, получил в удел здоровье, если он в собственном имуществе находит средства к жизни, то он может поспорить с первыми; всякой человеческой доле доступна радость, если ее не отравляют болезни, не придавливает безнадежная бедность. Одинаково страстно и вельможа стремится к высокой и низкопоставленный к скромной цели; успех во всех делах не приносит радости смертным, всегда преследуют они то, что ускользает от них. Чей ум волнуют легковесные заботы, тот может рассчитывать только на ту жизнь, которая ему дана; доблесть многотрудна, но, будучи осуществлена как должно, она оставляет п по смерти мужа вожделенный памятник неувядающей славы.

Призадуматься тут есть над чем: поэт говорит о самой цели о самом смысле человеческой жизни. К чему, в самом деле, следует стремиться? Очень вероятно, что многие из современных Вакхилиду вельмож про себя ответили бы на этот вопрос: «к богатству» — но именно только про себя; открыто они бы этого не высказали, но все-таки признали бы богатство очень желательным средством для другой цели.

Поэт и этого не допускает: не богатство человеку нужно, а только достаток, т. е. свобода от угнетающей и порабощающей человека бедности. Раз у нас есть достаток и здоровье — всякая радость нам доступна, и мы не уступаем в счастье ни одному богачу. И он ведь, этот богач, не удовлетворен, и он видит перед собою предмет новых стремлений; положим, этот предмет значительнее нашего, но его стремление к нему, а следовательно и чувство неудовлетворенности — такое же, как у нас. А если так, то ясно, что не в этом направлении должны мы искать цели своей жизни.

Цель эта — areta; у Платона мы переводим это слово через «добродетель», по тому смыслу, который оно имеет у Вакхилида, более соответствует наше слово «доблесть», которым я его и перевел. Все же нам не так-то легко определить, в чем она состоит, так как мы должны при этом оставить в сторони не только христианскую, но и сократовскую мораль. Нас смущает выражение: «если доблесть осуществлена, как должно…»; что это такое, это осуществление (или завершение) доблести?

Возьмем, как подспорье, другое место — начало 14-ой эпиникии.

Счастливый удел, ниспосланный богами, — лучшее, чего может желать для себя человек. Тяжкое несчастие угнетает и доброго, но, будучи поборено, как следует, оно же его делает сильным и видным среди всех. Не одно и то же равно почетно для всех; много доблестей у людей, но одна, действительно счастливая, впереди всех, это — доблесть мужа, который во всяком деле руководится правильным рассудком. Не приличествует многострадальным битвам игра лиры и звучные хоры; не приличествует веселым пиршествам шум медных доспехов. В каждом человеческом деле чувство приличия (Kairos) выше всего; поступай как должно, и сам бог возвеличит тебя.

Вдумавшись немного, мы поймем мысль поэта: везде всегда быть на высоте положения — вот лучшая «доблесть».

Идеал этот совместим со всяким направлением человеческой жизни; без него все эти направления бесцельны. «Каждый», говорит поэт в 10-й эпиникии,

держится своей дороги, чтобы по ней достигнуть возвеличивающей человека славы; много у людей различного уменья. У одного — мудрость, у другого — дары Харит (т. е. физические достоинства) вызывают расцвет золотых надежд; третий стремится к знанию божьей воли; для четвертого — дети предмет его разнообразных мечтаний; пятому — возделанные поля, стада коров радуют сердце. Всему этому будущее дает неопределимый исход; неизвестно, куда нас направит судьба. Самое же лучшее — жить так, чтобы как можно более добрых прославляло тебя.

Теперь мы догадываемся и о том, что такое «осуществление», или «завершение», доблести; это — то, что, помимо нашей доблести, нужно для того, чтобы как можно более добрых людей прославляло нас: почетная известность доблести, рожденная ею добрая слава. Вспомним приведенные выше слова поэта к Иерону: «доброму делу не приносит украшения молчание». И вот почему вакхилидовой areta более всего соответствует наше слово «доблесть»: areta должна «блестеть», иначе она не «осуществлена», не «завершена». Иерон побеждает в Олимпии; «тут», говорит Вакхилид (3-я эпиникия),

весь народ воззвал: о трижды блаженный муж! Получив от Зевса в удел державнейшую почесть в Элладе, он знает, что не должно хоронить груду богатств под черным покровом мрака —

так-то и богатство может быть превращено в доблесть. По другой дороге и малолетний Пифей эгинский достиг той же дели; «всевидная доблесть», говорит ему поэт (13-ая эпиникия),

не дает себя уничтожить непросветным мраком ночи; окружая себя неустанной славой, она странствует и по земле, и по вечно-движущемуся морю; она любит и многочтимый остров Эака (Эгину).

Да, всевидная доблесть! в этом вся суть. А тому, чтобы она стала всевидною, может содействовать и поэзия; «прекрасное деяние», говорит поэт (9-ая эпиникия), «удостоившись подобающей ему песни, восходит в высокую обитель богов».

Вот какого рода мысли внушает Вакхилид столпам аристократической Греции в минуту, которая была для них кульминационным пунктом в их жизни, но могла сделаться и поворотным пунктом. Не стремись к более полному счастью — ты уж достиг всего, чего может требовать для себя человек. Вся Эллада познала твою доблесть; она стала предметом песни, увековечившей ее; чего же еще более?

5. Значение мифа в эпиникии. Дочери Прета. Геракл в преисподней. Последняя победа Иерона. Крез в раю

Но не в одной только лирической части своих од проводит Вакхилид эти и родственные им мысли; они же под легким, прозрачным покровом мифа составляют содержание и эпической части. Правда, не всегда: иногда для нее служили темой воспоминания, связанные с родиной или родом победителя. Наследственность — ядро аристократической идеи. Наследственна и доблесть; и она переходит из поколения в поколение, как благословение героев- родоначальников. Вполне естественно, поэтому, чтобы при случае явного проявления доблести на всеэллинском состязании воздавалась честь и этим героям-родоначальникам, от которых она перешла к победителю. Но кроме них предполагалось содействовавшим победе и родное божество того города, из которого происходил победитель; и оно, поэтому, могло требовать себе дани уважения в победной песни. Мы были уже знакомы с этим благочестивым обычаем поэтов благодаря Пиндару; новая находка увеличила наш запас примеров. Для первой из двух упомянутых разновидностей мы можем теперь сослаться на 13-ю, для второй — на 11-ю эпиникию Вакхидида.

Героем 13-й эпиникии был тот Пифей эгинский, о котором речь была не раз. Остров Эгина играл в мифах славную роль, как родина справедливого Эака, отца Пелея и Теламона и, следовательно, деда Ахилла и Аянта, самых могучих из сражавшихся под Троей богатырей. Зато и гордилась же Эгина этими своими «Эакидами»; нежность, с которою эгинеты обходили их память, могла считаться чем-то особенным, даже и в очень благочестивой на этот счет Греции. Геродот рассказывает, что когда фиванцы, воюя с афинянами, попросили помощи у эгинетов, то те пресерьезно ответили им, что отправят им на помощь Эакидов. Понадеявшись на их содействие, фиванцы дали битву, но были разбиты; тогда они вторично обратились к своим союзникам и попросили их, чтобы они Эакидов оставили себе, а им бы послали воинов. — При такой живой и искренней вере в этих родных героев не удивительно, что они упоминались на каждом мало-мальски значительном эгинском празднестве; «не вкусны песни моему сердцу, если в них нет Эакидов», говорит Пиндар в подобном случае, с той добродушной иронией, которую мы уже знаем за ним. И Вакхилид в указанной эпиникии прославляет Эакидов, Ахилла и Аянта; но он делает это безо всякой иронии, послушно следуя Гомеру; его повествование, поэтому, для нас и не особенно интересно.