О местничестве

О местничестве

(посвящается памяти Дмитрия Александровича Валуева)

Вопрос о местничестве имеет уже свою историю в нашей исторической литературе. Сначала местничество являлось каким-то бессвязным, отрешенным явлением в нашей истории; происхождение его приписывали произволу Иоанна III, учредившего разряды. Издание подлинных местнических дел, собранных г. Ивановым и напечатанных в «Сборнике Общества истории и древностей российских», сделало эпоху в истории вопроса о местничестве, и тотчас же явилось новое мнение об этом предмете, высказанное г. Погодиным так:

«…Где же было начало местничеству? А начаться из ничего оно не могло. Местничество было московским продолжением удельной системы, точно как во всей Европе из феодализма образовалась преимущественно придворная аристократия». «Удельные князья, потеряв, уступив свои княжества, вступив во двор московского князя, принесли свои взаимные отношения и свои понятия о старшинстве, согласные, впрочем, или одинаковые, что касается до родства, с понятиями знатнейших родов как в Москве, так и во всей России».

«…Местничество есть удельная система, приложенная вместо городов к местам служебным, к службе, — удельная система, принявшая по необходимости эту новую, впрочем, готовую форму, службу, когда из удельных княжеств составилось единое государство».

Очевидно, что такое мнение показывает шаг вперед в развитии вопроса о местничестве; здесь явно стремление связать явление местничества с другими явлениями, ввести его в общий организм древней русской жизни, указать ему в этом организме надлежащее место; слова «а начаться из ничего оно не могло» обнаруживают вполне это стремление. Но важные вопросы в науке решаются не вдруг: сам г. Погодин в том же исследовании уже показал основу своего взгляда на местничество: «удельные князья, — говорит он, — уступив свои княжества, вступив во двор московского князя, принесли свои взаимные отношения и свои понятия о старшинстве, согласные, впрочем, или одинаковые, что касается до родства, с понятиями знатнейших родов как в Москве, так и во всей России». Но если взаимные отношения удельных князей и понятия их о старшинстве были согласны с понятиями знатнейших родов во всей России, то на каком основании предполагать, что местничество есть продолжение удельной системы, что оно явилось только тогда, когда удельные князья вступили во двор московского князя; почему же знатнейшие роды во всей России, руководствуясь одинаковыми понятиями о старшинстве, не могли местничать гораздо прежде появления удельных князей при дворе московском? Наконец г. Погодин окончательно ниспроверг свое мнение, высказав по поводу вновь найденных дел по местничеству следующее: «Ясно, что местничество, основанное на службе и родовом старшинстве, велось между знатнейшими родами в продолжение удельного периода, точно как и между княжескими; между последними оно было источником удельных войн, как между первыми искони источником споров».

Ясно, следовательно, что местничество не может быть продолжением удельной системы, не могло быть принесено удельными князьями ко двору московскому, если оно «искони велось между знатнейшими родами в продолжение удельного периода, точно как и между княжескими». Итак, в то время, когда князья вели между собою свои родовые счеты, их дружинники, бояре, дворяне вели также свои родовые счеты; местничество существовало одновременно с удельной системой, это суть близнецы, порождение одного и того же родового быта, родовых понятий, господствовавших в Древней Руси.

Попытка г. Погодина связать местничество с другими явлениями древней русской жизни знаменует второй период в истории вопроса о местничестве. Но для безошибочного приговора об этом важном явлении надобно было совершить труд тяжелый и утомительный, рассмотреть отчетливо, добросовестно все известные случаи местничества, и тогда уже произнести приговор о природе этого явления. Такой труд, знаменующий третий период в истории вопроса о местничестве, не усомнился принять на себя благородный молодой человек, которого недавно потеряла наука и общество, — Д. А. Валуев.

В прошедшем 1845 году вышел в свет первый том «Синбирского сборника». Здесь, в введении к Разрядной книге, Валуев поместил свое исследование о местничестве в виде комментария на разрядную. Со своей высокой добросовестностью, которая руководила его при всех ученых занятиях, Валуев понял, что в таком предмете, как местничество, где наука еще не имеет никаких предшествующих, уже выработанных ею данных, поверкою могут служить лишь факты, взятые в той случайности, в коей представляет их всякий современный памятник, а не в той намеренной расстановке, в какой передает их прямое систематическое изложение предмета. Вот почему он занялся прежде подробным экзегетическим комментарием на один из уцелевших памятников местничества, и уже после такого предварительного труда, который не позволяет обойти молчанием ни одной частности, ни одного по видимому мелкого и незначащего явления, не объяснив его и не указав ему места, Валуев намеревался приступить к объяснению общего значения местничества, изложению самой системы местнических отношений, его значения в государстве, его развития. Смерть помешала ему исполнить последнее, но главное совершено им: подробный комментарий на разрядную с предпосланным исчислением источников для местничества останутся навсегда настольной книгой для каждого, занимающегося русской историей. Этот комментарий лежит в основании предлагаемого исследования о местничестве, автор которого льстит себя надеждой, что восполнил хотя сколько-нибудь неоконченный труд незабвенного товарища.

Все европейские государства обязаны началом своим великому движению дружин, которое неправильно называют переселением народов. На западе дружины встретили колоссальную империю Рима с ее великими государственными учреждениями: из взаимного столкновения, из борьбы начал дружинных с началами, завещанными империей, из этой борьбы, при могущественном воздействии христианства, развилась история западных европейских народов. На востоке Европы также явилась дружина, но она нашла здесь не империю, но многочисленные племена, живущие под формой родового быта, следовательно, здесь начало дружинное пришло в столкновение, вступило в борьбу не с началом государственным, как на Западе, но с началом родовым. Одно из явлений, происшедших от этого столкновения дружинного начала с родовым, есть местничество. Вождь дружины, или князь, скоро подчинился влиянию родового быта племен, которые признали его своею главою: скоро вместо одного властителя мы видим в челе народа целый владетельный род, который считает всю землю, добытую дедовским оружием, своей нераздельной собственностью; между князьями господствуют чисто родовые отношения. Если вождь дружины подчинился родовому быту, то неужели храбрые товарищи его, дружинники, не заразились тоже родовыми понятиями? Для решения этого вопроса взглянем на первоначальный, чистый характер дружины, после чего нам уже легко будет увидеть те изменения, которые произошли в ее характере среди славянских племен. Дружина, которая появляется во всех краях Европы в начале Средних веков, представляет нам сбродную толпу пришлецов из разных стран и народов; не ищите в ней исключительной национальности: всякий храбрец, из какого бы народа ни был, принимался радушно; какое же место занимал всякий пришлец среди старых дружинников? Это место зависело от назначения вождя: gradus quin etiam et ipse comitatus habet, judicio ejus quem sectantur,. В известной саге Ниала рассказывается, что когда Рут (один из героев саги) явился ко двору одного скандинавского князя и был принят в дружину, то спросил его: «Какое же место буду я занимать?» На это князь, находившийся под влиянием матери, отвечал: «Назначение места дружинникам зависит от моей матери». Так было везде, так было и у нас, — не потому, чтобы дружина наших первых князей состояла из скандинавов, но потому, что была дружина, и начиная с первых времен до последних дружина, или двор, наших князей наполнялись пришлецами изо всех стран и народов с востока и запада, которым князья назначали место, давали кормление, смотря по их происхождению, по месту, которое они занимали в прежнем отечестве и по личным доблестям. Знаменитому пришлецу часто давали почетнейшее место, часто отстранял он старых, дедовских сподвижников и думцев князя. Но если от князя зависело назначение места для пришлецов, то ясно, что он мог по произволу назначать места военные и гражданские своим старым дружинникам и вступающим в дружину их сыновьям и родичам. Это-то право князя, которым он пользовался в дружине, встретило препятствие в родовом быте и понятиях того племени, которого он был главою. Легко склониться пред пришлецом, легко уступить на время место другому, зная, что воля князя может переменить отношения, зная, что если не сам, то сын или внук могут опять возвыситься и превзойти соперника. Но не так легко это сделать при господстве родовых понятий, ибо род составлял одно целое, и когда один член рода терял честное место, то с ним терял целый род, понижался перед родом того, которому было уступлено: отношение, допущенное раз одним членом рода к чужому роду, тяготело над всеми членами рода для настоящего времени и надо всеми потомками их для будущего. Это-то господствовавшее в Древней Руси понятие о нераздельности рода стало в противоположность с дружинным правом князя назначать места для своих дружинников и легло в основание местничеству. И князь, подчинившийся родовому быту, родовым понятиям, князь, который сам понимал только родовые счеты со старшими и младшими братьями, проводивший всю жизнь в этих счетах, не мог не признать господства родовых понятий, родовых счетов между дружинниками своими, не мог не признать местничества. Но, признав местничество, князь не мог, однако, отказаться от права наполнять свою дружину как можно большим числом храбрых мужей, потому что храбрая и многочисленная дружина давала ему значение и силу, она давала ему богатство, давала победу в родовых распрях, отворяла ворота к старшему столу. Отсюда необходимость для князя принимать людей известных своей доблестью; но эти люди соглашались вступить в службу князя только при условии места, соответствующего их достоинству, и потому они непременно должны были оттеснять старых дружинников, старых бояр от первых мест, заезжали их, по местническому выражению. Еще хорошо, если пришлец был издалека, из чужого народа, угрин, чудин, немец, лях; тем, которых он заезжал, нельзя было выставить против него ни родовых счетов по лествице, ни служебных по разряду; оставалось поверить князю, что заезжий человек честный и уступить место или самим отъехать к другому князю. Вот почему дружина, а после двор князей наших так легко наполнялись пришлецами из чужих народов. Но если пришлец был из русского же княжества, если степень его в лествице и служебное место в дружине прежнего князя были известны, тогда уже нельзя было избежать местнических столкновений, как, например, в следующем деле: Государю Князю Ивану Васильевичу Московскому бьет челом холоп твой Васюк Зюзин: сказали, Государь, быти у твоего государева дела перед тобою, Государем, в окольничих Федору Нагому, да мне, холопу твоему, милостивый Государь, покажи милость, пощади холопа твоего: ни дед, ни прадед мой в Твери меньши деда и прадеда Федорова николи не бывали; сыщи, Государь, милосердием твоим, как тебя, Государя, Бог известит, а во всем колене Бог, да ты, Государь, как велишь холопу твоему; надежда вся на Бога да на тебя, Государя. Милостивый Государь, покажи милость, смилуйся! Да тут же Василий подал родства своего список и в родстве его пишет: Приехал из Чернигова во Тверь Борис Федорович, прозвище ему было Половой; а был в Твери боярин; у Бориса сын Федор и тот в Твери боярин же был, у Федора сын Михаила Шетен, а в Твери был тысяцкой, у Михаила сын Константин Шетнев, а во Твери был тысяцкой же. А у Константина детей: Иван Шетнев, тот был во Твери тысяцкой же, а другой сын у Константина Михаиле Гнездовский. У Ивана у Шетнева детей: Ондрей Зуза, прадед мой, да Офонасей Шетнев. У Андрея у Зузы детей: дед мой Василей, да Григорей Страднин, да Олексей, да Карп, Василей меньшой, Андрей в Черипах был, Антоний у Чюда, у деда большой, мой отец Григорий да Иван.

Но кроме заездов частый случай к местническим столкновениям подавал беспрестанный переход князей из одной волости в другую, причем они приводили из старого княжества в новое своих собственных дружинников, к которым, разумеется, питали большую любовь и доверенность, вследствие чего давали им высшие места перед дружинниками, которых находили в новом княжестве и которые были им неизвестны. Отсюда ненависть старых дружинников к пришлецам, старание первых сбыть во что бы то ни стало последних, а для этого единственным средством было завести крамолу против князя и призвать на его место другого. Смуты и неудовольствия вследствие означенной причины появляются очень рано. Уже о Всеволоде I, отце Мономаха, говорится: Нача любити смысл уных, совет створя с ними; си же начата заводит и негодовати дружины своея первыя, и людем не доходити княж правды. Здесь под именем уных разумеются не молодые люди, но люди новые для киевлян, пришлецы, которых Всеволод привел из прежних областей своих, Переяславля и Чернигова; ибо странно предположить, что Всеволод на старости лет покинул своих ровесников и прилепился к юношам. О Святополке Изяславиче летописец также с негодованием говорит, что он больше слушался тех, которых привел с собою, нежели старой киевской дружины: Святополк же, нездумав с большею дружиною отвею и стрыя своего, совет сотвори со пришедшими с ним. Но всего резче обнаружилась нелюбовь старых дружинников к пришлецам во время борьбы Мономаховичей и Святославичей: киевляне, убеждая Изяслава Мстиславича сменить Ольговичей, говорили: Ты наш князь, пойди, Ольгович не хочет быти акы в задничи.

Единственным средством для старых дружинников, заеханным пришлецами, оставалось отъезжать в другие княжества; вот почему право отъезда было самым драгоценным правом для бояр наших, вот почему они так горячо за него стояли и упорством своим в его сохранении вызвали такие страшные меры со стороны московских государей. Тот самый Зюзин, о котором мы уже упоминали, говорит нам, почему он отъехал от великого князя литовского к великому князю московскому: Да Василей же подал память, и в памяти пишет: Дед, Господине, мой Василей Ондреевич Зюзин з братьею поехал с своим Государем с Вел. князем Михаилом Борисовичем Тверским в Литву, а ко Твери, Господине, да и в Литве был дед мой у своего Государя боярин, а дядя, Господине, мой Федор Зюзин, меньшой брат батьку, в Литве был на Щитово место справца гетманства дворного, а с ним был в меньших товарищах князь Ондрей Озерецкой, а яз, Господине, был в Литве да Остафий Волович у одного дела со мною, и меня Остафьем учали отводити, и яз, не хотя Остафья меньши быть, того для и к Государю отъехал, о том ведает Бог да Государь.

Эти отъезды вследствие местничества играют иногда важную роль в событиях. Так по смерти великого князя Андрея Городецкого, умершего бездетным, бояре его, из которых главным был некто Акинф, перешли на службу к московским князьям, Юрию и Ивану Калите Даниловичам; но в Москву пришел в то же время на службу знаменитый киевский боярин Родион Несторович с сыном и привел собственный двор, состоявший из 1700 человек. Ясно, как должны были обрадоваться московские князья такому служебнику: они дали ему первое место между московскими боярами, и после Калита, ставши Велик, князем, ввел его в свою половину Волока. Этим оскорбился городецкий боярин Акинф и отъехал к сопернику московских князей, Михаилу Тверскому; но он не довольствовался отъездом и хотел мести. Когда Юрий ушел в Орду, поручив свое княжество Ивану, тверичи, наученные Акинфом, захватили одну из переяславских волостей, и когда Калита, опасаясь за самый Переяславль, засел в этом городе, Акинф с многочисленной ратью явился сам под стенами его и три дня держал князя в осаде, но на четвертый явился на выручку Родион, зашел тверичам в тыл, Калита сделал вылазку из города: Акинф, потерпевший поражение, был убит собственноручно Родионом, который, воткнув голову его на копье, представил Калите с следующими словами: «Се, Господин, твоего изменника, а моего местника глава!» Еще пример: Александр Михайлович Тверской, лишенный Твери и живя долго во Пскове, набрал себе новых дружинников; когда Александр, помирившись с ханом, приехал в Тверь, то мы видим, что тверские бояре отъезжают в Москву, причем Карамзин справедливо догадался, что они не хотели уступить новым любимцам. Когда Дмитрий Донской по смерти тысяцкого Василия Вельяминова уничтожил этот сан в своем княжестве, то сын последнего тысяцкого, Иван, которому уже с другими боярами у одного дела быть не приходилось, отъехал в Тверь. Наконец, во время борьбы великого князя Василия Васильевича с дядей Юрием, когда знаменитый московский боярин Иван Дмитриевич отъехал к Юрию и победа осталась на стороне последнего, то другой боярин Юрия, Морозов, вопреки Ивану Дмитриевичу и сыновьям Юрия вступился за пленного Василия Васильевича и выхлопотал ему у дяди выгодные условия, явно в ущерб своему князю. Этого явления нельзя иначе объяснить, как местничеством, именно тем, что Иван Дмитриевич заехал Морозова, который и начал стараться восстановить Василия, дабы после иметь возможность отъехать к нему. По когда московские князья, собрав Северо-восточную Русь в одно государство, положили конец отъездам из одного княжества в другое, а отъезды к великому князю литовско-русскому получили значение измены вследствие преобладания государственных понятий и различия вероисповеданий, — тогда-то местнические споры должны были усилиться при московском дворе до чрезвычайности. Московские великие князья и потом цари, которых главною задачею было уничтожение родовых отношений между князьями и замена их государственными, ставши, следовательно, в разладе со старой Русью, которой местничество было порождением, по этому одному должны были враждебно смотреть на него, не говоря уже о страшном вреде, проистекавшем от местничества для службы.

Несмотря, однако, на стремление московских государей противоборствовать местничеству, это исчадие старого порядка вещей было еще так сильно, что государи должны были терпеть его, даже уступать ему. Когда князю нужно было принять в свою дружину знаменитого пришлеца и дать ему высшее место пред старыми боярами, то для восстановления местнических отношений, нарушенных приездом нового дружинника, необходимо было сделать новый ряд, что означалось словом менить, т. е. переменять местнические отношения. До нас дошло известие об этой мене, из которого видно, с какой торжественностью производилась она и какую, следовательно, важность полагали в ней: Как князь Юрий Патрикеевич приехал, а заехал, бояр Константина Шею, да Ивана Дмитриевича, Володимера Даниловича, Димитрия Васильевича, Федора Кошкина Голтяя, менил дед мой князь Великий Василей Дмитриевич своим отцем, с Киприаном митрополитом, своими бояры: Дмитрием Александровичем, Степаном Васильевичем, Иваном Федоровичем, Федором, другим Андреевичем, Данилом Феофановичем; Киприян Митрополит менил моим дедом с Великим Князем Василием Дмитриевичем, своими бояры; чернцом Андреем Ослобитем, Дмитрием Ефимовичем, Степаном Феофановичем, Демьяном Романовичем, Михаилом Раем.

Если иногда правительство для пользы службы нарушало обычное право местничества, то люди, оскорбленные этим нарушением, не думали исполнять воли правительства, и оно уступало наконец их требованиям. Так, например, А. Голицын на службу не поехал для Б. Трубецкого, ибо перед тем ему не дано было счету на Трубецкого, и царь велел отвезти его на службу приставу, который его на службу и привез; но он списков не взял, и за то посажен в тюрьму нарошную, сидел в тюрьме две недели и списков все-таки не взял; наконец царь велел его из тюрьмы выпустить и со службы отпустить, и назначить на его место другого. На странице 103 снова искал А. Голицын на Т. Трубецком и, как видно, суд был на этот раз дан ему, ибо сказано, что судил их и пр. Так, мы видим, что правительство уступило наконец требованию Голицына, не смотря на свой первый отказ ему и учиненное наказание.

Как было сильно местничество в начале московского единодержавия, показывает невмешательство правительства касательно распределения мест в войске: "Места в войске вообще не подлежали распределению исполнительной власти, но что каждое место было уже наперед определено за известным лицом или лицами по известным обычным отношениям этих мест между собой и по наперед данным, переходящим из поколения в поколение местническим отношениям всех служилых лиц государства. Верховная власть, особливо же в начале единодержавия московского, когда все отношения жизни, а, следовательно и местничества, как главной пружины всей этой жизни, были еще проще и непосредственнее и не получали последующей сложности государственного механизма, — решала только мир или войну, назначала известный поход, или определяла войску собраться тогда-то и там-то; войско же само собой собиралось и становилось под знамена, не нуждаясь ни в наборщиках, ни в расписаниях — кому, где и как быть и пр. Каждый уже знал наперед свое место в нем, отдельные дружины располагались в полки, полки размещались в ополчения на 3 или на 5 полков, воеводы принимали начальство над полками, кому с кем вместно и т. д., и все это двигалось и слагалось по известному внутреннему обычному закону и отношениям жизни, — которая по тому самому и не нуждалась ни в каком внешнем двигателе, ею распоряжающем. Правительству же оставался один только высший, общий надзор за правильным сбором и размещением войска и мест в нем, и сам царь (или его разряд), не принимая на себя труда решать, кому с кем и где быть вместно, высказывал иногда в своих грамотах, что предоставляется самим воеводам знать или рассудить, где кому и с кем быть пригоже и что пригоже. Так, в арх. разр. № 5 (л. 2 под 1493 г.) после обыкновенного разряда воевод на 5 полков сказано: К Воротынским князем и Одоевским князю Михаилу Мезецкому велел на правой быти подле передовой полк Вел. Князя — кн. Велик стороне, и на левой, где похотят. А непохочет быти кн. Дмитрей з братом своим, со кн. Семеном вместе, и кн. Дмитрию быти своим полком подле большой полк, где пригоже, а кн. Семену и брату его, кн. Ивану Перемышльскому, быти подле передовой полк, направе, или нале ее, где похотят. А Одоевским князем и Белевским и Мезецкому, где будет пригоже, а князем быти в полку, и им ту то быти, или где похотят. В арх. разр. № 13-812 (стр. 367 под 1536 г.): кн. Великий послал кн. Александру Басил. Кашину, что не съезжаются с Мих. Тучковым, и наше бы дело у вас не терялося, съезжалися бы еста к Дм. Полуехтову то вам намесник; а не похотитя съезжатися к Дмитрею, и вам бы съезжатися где пригоже.

Иногда воеводы, прежде чем принимали на себя службу, как бы торговались с правительством и наперед вступали с ним в условия, на которых служить ему готовы, например, кн. А. Хилков, М. Кашин и М. Салтыкове били челом об указе, что если грамоты будут приходить к одному кн. Трубецкому, то мы на службу готовы, а если к Трубецкому и Хворостинину вместе (т. е. на имя обоих. — Д. В.), то им быть невместно.

Нередко местничество "прямо оспаривало письменные акты и царские грамоты потому только, что они противоречили ему; так, например, при Годунове подлинная невместная грамота, данная Грозным, была обвинена воровской, несмотря на скрепы и дьячью подпись, и дьяк Щелкалов, вызванный решить подлинность ее, отвечал справедливо или нет: что такой не довелось дати, а поднес который подьячий во многих делах и подписал де он за неведы. Мы у же упоминали о неповиновении воевод указам царским и о вреде, проистекавшем от этого неповиновения: но местнические счеты происходили не в одних полках, а также и при дворе, где, разумеется, упорство местников имело следствия больше смешные, чем вредные. Так Котошихин описывает упрямство местников: Царь велит посадити за стол сильно… и он под ним не сидит, а выбивается из за стола вон… и кричит: хотя де Царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть, и спустится под стол и пр. Всего замечательнее в этом отношении дело князя Козловского, который уже после уничтожения местничества, при царе Петре, не хотел сидеть под Нарышкиным и отговаривался болезнью от царского стола.

Велено было быть к Царскому столу кн. Козловскому и два раза посылан за ним дьяк, но он не поехал, а в третий раз послан дьяк и велено, взяв у него карету, привесть неволею. Но Козловский вновь отказался за болезнью и был в черном платье и на дворе у него кареты и лошадей не сыскано, и тогда велено было за непослушание привести его в простой телеге. И привезен он был к Красному крыльцу и говорено ему было, чтобы он шел вверх, но он не пошел и снова два раза посылан был за ним разрядный дьяк, он же на верх итти за болезнью вновь отказался и черного платья с себя не сложил. И тогда, по Государеву указу, из телеги был взят и отнесен в Патриаршу крестовую и лежал на полу многое время и у стола не сидел, и велено было его за стол посадить неволею, и он за столом о себе не сидел, а держали его разрядные подьячие.

Бывали примеры, что бояре, проигравшие свое дело по местничеству, хотели постричься, и царь принужден был давать им правую грамоту.

Как же могли противодействовать великие князья и цари такой могущественной форме отношений? Любопытно взглянуть на средства, употребляемые государями для нарушения местнического порядка в пользу лиц, которых они хотели возвысить. В дворцовых записках читаем следующий случай: При Василье Ив. Шуйском Иван Пушкин, меньшой в роде бил челом на Д. М. Пожарского, но суд не был вершен. Ц. Мих. Феод, велел, при своем венце Гавриле Пушкину, высшему родичу сказать боярство Д. М. Пожарскому, но Гаврила отвечал, что ему невместно, что их родители меньши Пожарских не бывали и что доселе еще суд невершон с меньшим его родичем, но Государь указал для своего Царского венца во всяких чинах быть без мест, и тогда Гаврило боярство сказывал. 15 лет спустя Борис Пушкин, племянник Гаврилы, бил снова челом на Д. М. Пожарского, но был за бесчестье послан в тюрьму, потому что при Царе Вас. Ив. Пушкин был меньше Д. Пожарского, да и дядя твой сказывал боярство Пожарскому, а были без мест для Царского венца, а не для его челобитья. Обыкновенно же царь, повышая своих любимцев, употреблял следующие средства: или не давал вершения суду, или отставлял противника, или объявлял службу невместной.

Валуев, рассмотрев каждое царствование отдельно, дал нам возможность видеть поведение каждого из московских государей относительно местничества. Прежде всего обращает на себя наше внимание царствование Иоанна IV. В 1550 году царь уничтожил местнические счеты князей, детей боярских и больших дворян с воеводами; объявлено, что служба их не будет порукою для их будущих счетов в отечестве, когда они сами будут в сане воевод и случится им быть вместе с теми же воеводами, под которыми прежде служили.

Царь и В. Князь Иван Васильевич всея Руси приговорил с отцем своим Макарием митрополитом и с братом своим с князем Юрьем Васильевичем, и со кн. Володимер. Андреевичем и своими бояры, да и в наряде служебной велел написати, где быти на Цареве и В. Князя службе боярам и воеводам по полкам.... А князем и дворяном болшим и детем боярским на Цареве и В. Князя службе с бояры и с воеводами, или с легкими воеводами Царева и В. Князя для дела быть без мест; и в наряд служебной Ц. и В. К. велел записать, что боярским детем и дворяном большим случитца на Ц. и В. К. службе быть с воеводами не по их отечеству, и в том их отечестве порухи ни которые нет. А которые дворяне большие ныне будут с меньшими воеводами (здесь большой и меньшой принимаются в местническом смысле. — С. С.), где на Ц и В. К. службе не по своему отечеству, а вперед из них случитца кому из тех дворян больших самим быть в воеводах с теми ж воеводами вместе, с которыми они били, или им лучитца где быть на какове посылки и с теми ж воеводами, с которыми оне бывали, тогды счет дать и быть им тогды в воеводах по своему отечеству; а наперед того, хотя и бывали с которыми воеводами с меньшими на службе, и тем дворяном с теми воеводами в счете в своем отечества порухи нет, по Государеву и В. К. приговору (с. г. г. и д. т. II, № 38; Никон, лет., т. VII, стр. 258.).

Ища выхода из ненавистного ему порядка вещей, Грозный учредил опричнину, которая была не иное что, как древняя дружина, знавшая только своего вождя, покорная только его велению, долженствовавшая забыть предания прошедшего, забыть настоящие отношения к родной стране, к родным людям. Из такого значения опричнины ясно, что в ней местнические счеты не могли иметь места, что воля вождя решала здесь все; и точно, мы видим, что опричнина спутала местнические счеты, и в последующих случаях на нее указывают, как на случайное нарушение обычного права местничества, которого не должно принимать в расчет: то деялось в опричнине, — говорят челобитчики, — а хотя и будет таков разряд и был, а та была Государева воля в опричнине, а в том Государь волен. Но и здесь, в этой опричнине, в этой Александровской слободе, притоне страшной дружины, царя смущали местнические челобитные: быть без мест! — было на них ответом. Когда полкам опричным нужно было соединяться с земскими, тогда воеводы земские бывали в одном полку с опричными и местами не считались.

Вообще царствование Грозного не богато местническими случаями: целые годы, как кажется, проходила без споров; споры эти происходили преимущественно между военными чинами; царь решал их скоро, благоразумно и милостиво; всего чаще встречается следующее решение — служить и как служба минет, тогда и счет будет дан. Почти половина всех споров решалась такой невместностью службы, что было самым прямым и верным исходом из тех препятствий и невыгод, которые местничество могло представлять для государственной службы. Для решения споров назначаемы были один или два боярина и при них дьяк, да записывал подьячий. Но иногда сам Грозный, охотник до исторических розысканий и критики вообще, брал на себя труд разбирать челобитчиков и сам выводил их поколенные росписи, вычислял службы их предков и давние, многосторонние отношения этой службы к другим родам и лицам, судил и рядил, но всегда более или менее соображаясь с обычным правом и ссылаясь на его положения; иногда отставлял от дела случаи, представленные челобитчиками, и сам придумывал новое замысловатое отношение по службе, по которому и приказывал решать. Замечательно, что с 1572 года, т. е. со времени уничтожения опричнины, число местнических случаев удвояется и возрастает с каждым годом почти в геометрической пропорции; это легко объясняется тем, что опричнина необходимо должна была спутать все отношения. Любопытно также проследить, как постепенно возвышались Годуновы, покровительствуемые грозным царем. Ни на кого не встречается столько челобитий, сколько на Годуновых, но они, однако, везде были оправлены.

Грозный, видя, что местничество еще сильно, что открыто действовать против него невозможно, употреблял самое лучшее средство для обхода его вредных следствий, именно объявление службы невместною, и с неправыми челобитчиками поступал вообще очень милостиво. Объявляя походы без мест, отстраняя споры невместными грамотами, правительство незаметно отучало таким образом воевод от местничества, что и случилось при Романовых, когда все почти походы бывали без мест. Но этой благоразумной мере Грозного и его кротости в отношении к местничеству не подражали в царствование сына его Феодора, т. е. в правление Годунова. Годунов, при всем его уме и талантах, был не в уровень своему положению по тому самому, что постоянно ставил интерес личный и интерес своей семьи выше интереса государственного: так поступил он и в отношении к местничеству. Годунову нужно было возвысить свой род перед другими, а невместность службы не могла содействовать этому возвышению, ибо оставляла все отношения по-прежнему, тогда как Годунову нужно было не временное, но постоянное возвышение его рода перед другими родами боярскими, чего он мог достигнуть только решительным определением отношений вследствие приговора царского; если, например, Сицкий бил челом на Годунова и ему дана невместная грамота, это значит, что отношения между ними остались прежние, что Сицкий вправе считать себя выше Годунова и вперед бить на него челом: Годунову нужно было, чтобы дело было решено окончательно, чтобы окончательно, навсегда Годуновы были поставлены выше Сицких. Итак, несправедливы слова Валуева: «Государственный ум Годунова не мог не понять, что родовой распорядок уже не отвечал более на новые, постоянно возрастающие требования государственной жизни, он предвидел его близкую кончину и победу государства и не мог не желать ее».

Годунов постоянно забывал государственную мудрость, когда дело шло о его личных выгодах; если бы он предвидел близкую кончину местничества, то ему не нужно было бы употреблять крутых мер против него, а продолжать только отрицательные меры Грозного, обходя вредные следствия местничества и давая ему спокойно вымирать. Но вот что совершенно справедливо говорит Валуев: «Он (Годунов. — С. С.) не мог не чувствовать себя из пришлых перед той высотой, на которой стоял в государстве, и не чувствовать незаконность им занимаемого места в распорядке родовой чести… С вступлением на престал Феодора Иоанновича никто не смел более бить челом на шурина царского и бесспорного правителя государством и даже на его сродников. Напротив того, мы видим, что Феодор Иоан. вершает и, разумеется, в пользу Годуновых, споры, не вершенные самим Иоанном… Сверх того, хотя прямых челобитий на Годуновых и не было больше и, вероятно, не смели даже утягивать Годуновыми в других спорах, но всякое дело, в котором счет доходил до родов, равных с ними или их высших, должно было напоминать всему служебному распорядку и самому Годунову о незаконной им занимаемой высоте, — так что Годунов для поддержания и утверждения своей собственной чести должен был стараться заглушать всякие такие дела и споры по местничеству».