Старый суд (Шкляревский) — ДО

I

Въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, до начала гласнаго судопроизводства, я служилъ судебнымъ слѣдователемъ въ Н—ской губерніи, въ З—скомъ уѣздѣ, лежащихъ въ черноземной полосѣ нашей имперіи. Мнѣ всего было около двадцати-четырехъ лѣтъ, институтъ судебныхъ слѣдователей только что вступалъ въ силу — и должность моя, новая сама по себѣ, нравилась мнѣ, интересовала меня. Особенно занимало меня мое могущество при производствѣ слѣдствій; полиція мнѣ была подчинена, я могъ арестовать, заковывать въ кандалы, сажать въ острогъ и проч., или, выражаясь словами одного моего профессора: «могъ располагать, по произволу, судьбами равныхъ мнѣ существъ…» Говорятъ, во власти есть необъяснимая прелесть! Это я испыталъ на себѣ, опытомъ… Къ сожалѣнію, интересныхъ дѣлъ у меня въ производствѣ было немного: большею частію однѣ мелкія, незначительныя воровства.

Жилъ я тогда въ уѣздѣ, на концѣ большой деревни; избушка моя стояла на самомъ берегу излучистаго Донца, такъ что, во время половодья, огородъ и часть двора заливались водою, а на улицу, изъ сѣней, приходилось выѣзжать въ лодкѣ. Знакомствъ у меня рѣшительно не было; я такъ еще былъ юнъ, что и не умѣлъ завести ихъ, стѣсняясь представиться окружнымъ помѣщикамъ, въ которыхъ недостатка въ той мѣстности не было. Изрѣдка лишь меня навѣщали лѣсничій и уѣздный докторъ, два заматерѣлые холостяка, да, по должности, становой приставъ, хотя и женатый, но, по образу жизни, принадлежавшій къ тѣмъ семейнымъ людямъ, посѣщеніе которыхъ не представляетъ особой пріятности.

Былъ іюль мѣсяцъ, и я наслаждался кейфомъ, но неимѣнію въ производствѣ дѣлъ. Временемъ я кое что почитывалъ, а преимущественно курилъ, пилъ сливки и купался по нѣсколько разъ въ день. Однажды, утромъ, возвратившись съ купанья, я готовился пить чай, какъ вдругъ послышался звукъ дорожнаго колокольчика… Я сталъ прислушиваться. Звуки съ каждой секундой становились явственнѣе, а когда я высунулся въ окно, то увидѣлъ и дорожній дормезъ, допотопный экипажъ нашего становаго пристава, прозванный ноевымъ ковчегомъ.

Становой приставъ былъ субъектъ замѣчательный, но не рѣдкій, такъ какъ въ средѣ становыхъ и другихъ незначительныхъ полицейскихъ чиновниковъ, я зналъ много похожихъ на него личностей. Въ отношеніи къ своему семейству и знакомымъ, онъ былъ человѣкъ мягкій, обходительный, съ дамами чрезвычайно любезный, охотникъ до поцѣлуевъ ручекъ и самъ признававшійся въ холостой компаніи, что онъ «женолюбивъ»; за это-то, вѣроятно, жена его, Марья Степановна, и держала его въ ежовыхъ рукавицахъ, о чемъ вѣдалъ весь уѣздъ. Наружностью онъ былъ свѣжій мужчина лѣтъ сорока, невзрачный, но краснощекій, что питало въ немъ претензію на красоту. Марья Степановна была маленькаго роста, суха какъ сушеная рыба и зла какъ кошка. Кто зналъ Гелактіона Никифоровича въ частной жизни, тотъ поусомнился бы, чтобы онъ могъ имѣть кровожадные наклонности; между тѣмъ, онъ имѣлъ ихъ, и, при исполненіи служебныхъ обязанностей среди простаго народа, становился лютымъ тигромъ, даже по наружности: рѣдкіе, рыжеватые волосы приподнимались кверху; жолтые глаза становились зелеными и таращились, нижняя губа подкусывалась и изъ устъ вылетали такія слова, отъ которыхъ забѣжалъ бы на край свѣта, въ тридесятое государство… Изумительно, гдѣ только слышалъ и перенялъ ихъ Гелактіонъ Никифоровичъ. Бѣда, если въ его станѣ случался пожаръ… Половина присутствующихъ на пожарѣ крестьянъ будетъ непремѣнно избита: одного за волосы, другаго въ зубы, третьяго за бороду, четвертаго вытянуть палкой — ему ровно ничего не стоитъ…

— Что это вы дѣлаете?!… замѣтишь, бывало, наконецъ ему, съ сердцемъ.

— Не могу, батенька, не могу… Такой у меня характеръ!… кричитъ Гелактіонъ Никифоровичъ, ударяя и себя съ азартомъ въ грудь кулакомъ. — Нельзя иначе, такой у насъ народъ, все до тла сгоритъ безъ этого!..

До назначенія судебныхъ слѣдователей, какъ я слышалъ, онъ такъ же производилъ и дознанія: то есть, начиналъ допросъ — дачею въ зубы преступнику… Но, отъ этого, при всей моей молодости, я съумѣлъ отучить его, удаливъ Гелактіона Никифоровича при подобномъ началѣ отъ слѣдствія и составивъ объ его поступкѣ протоколъ… Эта штука обошлась ему во всѣхъ отношеніяхъ очень дорого и онъ едва усидѣлъ на мѣстѣ. Впрочемъ, Гелактіонъ Никифоровичъ не былъ злопамятенъ и скоро примирился со мною. Вообще, не смотря на свое подъ-часъ жестокое обращеніе съ крестьянами и другіе грѣшки, Стоцкій (фамилія становаго) пользовался ихъ расположеніемъ. Извѣстно, что крестьянину тяжелѣе всего разстаться съ своею собственностью, потому что она пріобрѣтается тяжкимъ трудомъ, — а Стоцкій не былъ грабителемъ и взяточникомъ въ тѣсномъ смыслѣ этого слова, за что ему доставалось не мало распеканцій и упрековъ отъ жены: «посмотри, какъ другіе становые живутъ» и пр. Онъ не стѣснялъ и не вымогалъ, а бралъ что дадутъ, то есть, принималъ, какъ учтиво выражались чиновники стараго времени, «благодарность». Русскій же мужикъ такое даяніе и до сихъ поръ считаетъ законнымъ и съ своей стороны обязательнымъ, за толчкомъ же онъ по привычкѣ тоже не гонится; а вслѣдствіе всего этого, крестьяне о Стоцкомъ разсуждали такъ: «отца роднаго не нужно, какъ Гелактіонъ Никифоровичъ!.. Что дашь ему — довольствуется, не брезгуетъ, не мозжитъ!… Одно слово: милый человѣкъ!… Коли и сотворитъ когда плюху, али зуботычину — такъ что съ того?.. Извѣстно, человѣкъ въ сердцахъ, дѣловъ у него много, а тутъ мы его тревожимъ… Много довольны!»

— Новость! закричалъ становой, увидѣвъ меня въ окно, — вы тутъ чаекъ попиваете, да папиросочки покуриваете, а вотъ не знаете, какую я вамъ грозу привезъ? Съ этими словами, приподнявъ свою форменную фуражку въ клеенчатомъ чахлѣ и съ кокардой, для поклона, онъ сталъ вылазить изъ дормеза, остановившагося у моей калитки; за дормезомъ подкатила еще и тѣлега, запряженная тройкой, въ которой сидѣли его письмоводитель (совершенно спившійся съ круга отставной чиновникъ) и сотскій съ свѣтлой бляхой.

— Какая такая гроза?… спросилъ я становаго, когда онъ вошелъ въ комнату и мы поздоровались.

— Что? небойсь, испугались?.. Ха-ха-ха! Никакой грозы нѣтъ, сказалъ серіозно и успокоительно становой, — а только хлопоты, да и то пустыя… Убійство съ грабежомъ… Я привезъ вамъ отношеніе… Поѣдемъ сейчасъ на слѣдствіе вмѣстѣ, тутъ недалеко. Я мимоѣздомъ уже дознаніе сдѣлалъ. Въ селѣ Кондюровкѣ, помѣщика Катеринкина, нашли, на гумнѣ крестьянина Тарасова, мертвое тѣло…

— Неизвѣстнаго человѣка?..

— Нѣтъ, извѣстнаго: З—скаго 3-й гильдіи купеческаго сына Михаила Иванова Медвѣдкина… Вотъ, сейчасъ мой письмоводитель подастъ вамъ всѣ бумаги.

— За врачемъ послали-ли?..

— Какже! Тотчасъ. А думаю онъ уже тамъ…

Я попросилъ становаго садиться и предложилъ ему чаю. Въ комнату вошелъ его письмоводитель, въ дырявыхъ сапогахъ, истертомъ и безъ многихъ пуговицъ вицъ-мундирѣ, съ засаленными бортами и прорванными локтями, съ портфелемъ бумагъ подъ мышкою. Лицо его синебагроваго цвѣта было небрито и покрыто слоями пыли, мутноголубые глаза на выкатѣ смотрѣли съ тѣмъ выраженіемъ, какое имѣютъ глаза у уснувшей рыбы, то есть, глядятъ безмысленно и не моргая. Изъ всей физіономіи выдѣлялись большой величины носъ, вспухшій у ноздрей, и кудлатые русые волосы, казавшіеся отъ ныли темными. Онъ былъ такъ пьянъ, что, желая сдѣлать мнѣ поклонъ, едва удержался на ногахъ, съ помощію стѣны.

— Опять за дорогу натрескался? пугнулъ его становой.

— Капли воды… въ ротъ не бралъ… отвѣчалъ письмоводитель, кладя на стулъ портфель и стараясь отыскать въ немъ приготовленныя для меня бумаги. Но руки рѣшительно отказывались ему служить и форменные полулисты валились на полъ…

— Пошелъ спать въ тарантасъ!!! крикнулъ на него становой, — чтобы чрезъ полчаса, къ отъѣзду, непремѣнно выспался! какъ встрепаный чтобъ былъ! а не то водой окачу… Сотскій! сведи его выкупаться!.. Воды капли не пилъ?… А водки сколько? бутылки двѣ вытрескалъ?.. Купаться!…

Я посовѣтывалъ становому лучше дать ему уснуть, если время терпитъ.

— Ну, пошелъ, — спи, чортъ съ тобой!…

Письмоводитель, сдѣлавъ пируэтъ къ дверямъ, кое какъ поплелся изъ комнаты. Я, по его уходѣ, хотѣлъ было прибрать бумаги.

— Ненужно, не трудитесь, замѣтилъ становой, — послѣ дорогою прочтете… Я лучше на словахъ вамъ разскажу… Время терпитъ… стража около тѣла поставлена, преступникъ отысканъ… Какъ бы проглотить рюмашку бодряги?… Такъ остроумно становой всегда называлъ водку. — Если у васъ нѣтъ, то у меня она есть въ тарантасѣ…

За водкой и закуской становой разсказалъ мнѣ произшествіе въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ оно содержалось въ его дознаніи.

— Замѣтили ли вы, — началъ свой разсказъ становой, дѣлая мнѣ вопросъ, — когда вы проѣзжаете дорогой мимо Кондюровки, напримѣръ, сюда, — то въ сторону на лѣво, эдакъ въ полуверстномъ растояніи напротивъ села, видна обширная степь, что-то въ родѣ лѣска въ ложбинкѣ, а далѣе какія-то строенія?…

Я утвердительно кивнулъ головою.

— Степь эта, продолжалъ Стоцкій, — принадлежитъ зажиточному мужику, приписавшемуся въ купцы, Медвѣдкину; въ разведенномъ лѣскѣ находится пчельная пасѣка, а строенія — его же кошары для рогатаго скота, онѣ отъ пасѣки далеко. Самъ Медвѣдкинъ живетъ въ городѣ, гдѣ имѣетъ лавку и торгуетъ саломъ, невыдублеными кожами, дегтемъ, медомъ, воскомъ и прочими подобными предметами; на пасѣкѣ же жилъ его сынъ, молодой человѣкъ, съ прикащикомъ, почти однолѣткомъ. Отсюда они наблюдали за степью, часть которой отдаютъ въ наймы для пастбищъ, за кошарами и за самой пасѣкой, — сверхъ же всего этого они закупаютъ у окрестныхъ крестьянъ различный домашній скотъ для перепродажи и убою. Старикъ Медвѣдкинъ частенько наѣзжаетъ сюда изъ города присмотрѣть благополучно ли все, такъ какъ главная у него надежда на прикащика, человѣка хотя серіознаго и извѣстнаго ему своею честностью, но все же посторонняго; къ сыну же своему онъ надлежащей довѣренности не имѣетъ, потому что молодой человѣкъ въ прошлое время былъ замѣченъ въ кутежѣ. Этотъ молодой Михайла Ивановъ Медвѣдкинъ, живя на пасѣкѣ и посѣщая за разными надобностями Кондюровку, познакомился съ женою крестьянина помѣщика Катеринкина Моисея Тарасова — Акулиною Васильевою Тарасовою. Сначало дѣло шло шито и крыто, а потомъ провѣдалъ мужъ и погрозилъ Медвѣдкину — поколотить его, а послѣ и убить, однако это не помогло: Михайла Ивановъ продолжалъ посѣщать его жену въ ночное время… Тарасову это стало не въ терпежъ — и дѣло кончилось тѣмъ, что въ ночь на 8 іюля онъ подстерегъ своего соперника, когда тотъ проходилъ по его гумну, подкрался, разсѣкъ топоромъ голову и положилъ на мѣстѣ…

— Значитъ, спросилъ я становаго, — преступникъ сознался?…

— Ну, вотъ! — саркастически возразилъ становой, — вы хотите, чтобы нашъ русскій мужикъ сразу сознался?.. Обыкновенно: знать — не знаю, вѣдать — не вѣдаю… Но улики противъ него всѣ на лицо: есть свидѣтели и собственное его сознаніе, какъ онъ за два дня до происшествія похвалялся въ питейномъ домѣ убить Медвѣдкина; на бѣльѣ его найдены обильные потеки крови, и въ ночь совершенія преступленія онъ неизвѣстно гдѣ находился. Когда поутру увидѣли трупъ Медвѣдкина, то Тарасова въ деревнѣ не нашли, онъ убѣжалъ; но, какъ на него падало подозрѣніе, то по моей просьбѣ управляющій тотчасъ разослалъ за нимъ въ разные концы погоню — и Тарасовъ былъ пойманъ, верстахъ уже въ пятнадцати отъ Кондюровки…

— Что же показываетъ въ свое оправданіе Тарасовъ? предложилъ я становому вопросъ.

— Да, вздоръ разный! Чуть не небылицу…

— Про какой же вы грабежъ говорили?…

— По грабежу-то вотъ вамъ придется узлы распутывать, замѣтилъ становой — крестьяне села Катеринкина: Егоръ Миролюбовъ, Демьянъ Трофимовъ и Василій Шуйскій показали, что Медвѣдкинъ, будучи вечеромъ въ ихъ слободѣ, закупалъ у нихъ телятъ и они видѣли у него бумажникъ съ крупными, сотенными и пятидесяти-рублевыми, ассигнаціями, на глазъ рублей тысячу; кромѣ того на Медвѣдкинѣ были серебряные глухіе часы на тонкой, чрезъ шею, золотой цѣпочкѣ… Этого всего при убитомъ не оказалось, а также не найдено и при пойманномъ Тарасовѣ.

— Кто же первый увидѣлъ трупъ? спросилъ я.

— Акулина…

— Гм!.. какимъ образомъ?

— Какъ какимъ! удивился становой, — вышла на гумно…

— За какимъ дѣломъ?.. по какой надобности?..

— Да мало ли можетъ быть какая надобность?..

— Однако, возразилъ я, — вы спросили объ ней у Акулины?..

— Нѣтъ…

Я покачалъ головою.

— Эхъ, Александръ Андреичъ! Александръ Андреичъ! — укоризненно вскричалъ на меня становой, съ энергическій жестомъ руками, — вамъ никогда не угодишь!.. Думаешь какъ лучше, а выходитъ хуже… Ну, кчему я буду тревожитъ бабу, когда ясно, что Медвѣдкина убилъ ея мужъ?.. Богъ съ вами!… читайте ужь лучше сами всѣ показанія… Можетъ быть еще ошибки найдете!.. — И становой съ сердцемъ сталъ подбирать и подалъ мнѣ относящіяся къ дѣлу бумаги, послѣ чего съ надутымъ лицомъ сталъ прихлебывать изъ стакана чай.

Я читалъ и морщилъ брови; становой счелъ это за недовольство его работой.

— Вижу, проговорилъ онъ, — по вашему, я мѣднаго гроша не стою, а начальство меня всегда одобряетъ.

— Я вовсе и не думаю винить васъ, почтеннѣйшій Гелактіонъ Никифоровичъ, отвѣчалъ я ему, — вы произвели дознаніе весьма обстоятельно, сняли показанія со всѣхъ причастныхъ дѣлу, и вопросы которые слѣдовало бы предложить Акулинѣ Тарасовой относятся, такъ сказать, къ сферѣ слѣдствія уже, а не дознанія; слѣдовательно, вы ни въ чемъ неповинны. Я разспрашиваю васъ частно, собственно для соображеній, потому что мнѣ нужно иначе дѣйствовать. Чтобы правильно произвести слѣдствіе и достовѣрно отыскать убійцу, я долженъ, по моему убѣжденію, недовѣрчиво смотрѣть даже на неотразимые факты, падающіе на одно лицо, и заподозрить всѣхъ прикосновенныхъ къ дѣлу… Позвольте!.. Тутъ замѣшаны деньги!… Развѣ Медвѣдкина изъ за нихъ не могъ убить его прикащикъ?..

— Помилуйте!..Они закадычные друзья съ самаго дѣтства… это всѣ утвердятъ…Человѣкъ ничего не знаетъ… Ушелъ его хозяинъ ночевать изъ дома, какъ часто онъ дѣлалъ, тамъ его и убили....

— Мало чего, что друзья!.. А Акулина развѣ не можетъ быть преступницей?..

— Любовница-то?.. Изъ какихъ чертей?..

— А будто любовницы не убиваютъ! противорѣчилъ я, иронически пожавъ плечами. — Я вамъ наскажу бездну мотивовъ къ совершенію убійства именно Акулиной, по разнымъ цѣлямъ… Мы не знаемъ: искренно ли она его любила?.. Можетъ быть и корыстно?.. Слѣдовательно, видя у него въ тотъ день большую сумму денегъ, она могла сама убить его, чтобы пріобрѣсть ихъ; во вторыхъ, могла, по этому предмету войти въ соглашеніе съ мужемъ, или по мужниному вліянію быть его соумышленницей; въ третьихъ, у нихъ могла быть ссора; четвертый мотивъ — ревность; кто ихъ знаетъ, что между ними было?… въ пятыхъ, подъ гнетомъ притѣсненій мужа, не видя возможности продолжать сношенія съ Медвѣдкинымъ и страстно любя его, она могла убить его, чтобы онъ, кромѣ ея, и въ будущемъ не принадлежалъ бы никакой другой женщинѣ… въ шестыхъ, могло говорить въ ней и религіозное чувство: угрызеніе совѣсти за проступокъ противъ брака — въ изступленіи она и убила его, чтобы удалить причину ея нравственнаго паденія, бороться противъ которой ей было не подъ силу…

— Ишь, куда вы занеслись! иронически замѣтилъ Гелактіонъ Никифоровичъ, хлопнувъ себя рукою по ляшкѣ. — Вотъ то-то молодость!.. Вы смотрите, какъ мы, прямо: если бы Тарасовъ въ ту ночь не убилъ Медвѣдкина, то чегожь бы онъ бѣжалъ изъ деревни?…

— Это ничего не значитъ, возразилъ я, подбирая въ умѣ предлогъ къ побѣгу Тарасова изъ Кондюровки, — это… это могло произойдти случайно… Могло быть даже такъ, сказалъ я энергически, — что Тарасовъ нечаянно, не будучи убійцей, наткнулся на трупъ Медвѣдкина, убитаго его женою, — и со страха, предполагая, что на него надутъ подозрѣнія, бросился бѣжать.

При этихъ моихъ словахъ, становой крайне изумился и выпучилъ на меня глаза. Онъ видѣлъ, что я показанія крестьянина Тарасова не читалъ — а между тѣмъ, Тарасовъ въ немъ приводилъ мой доводъ къ причинѣ побѣга....

Изъ имѣвшихся въ показаніяхъ данныхъ я увидѣлъ лѣта фигурировавшихъ лицъ: Медвѣдкину было 25 лѣтъ; Акулинѣ — 20, мужу ея — 36, а прикащику Медвѣдкина Петру Силову Зарайскому — 25 лѣтъ. Послѣдній, между прочимъ, показалъ, что хозяинъ его предъ вечеромъ возвратился на пасѣку изъ Кондюровки и потомъ, поужинавъ, опять туда пошелъ, вѣроятно къ Акулинѣ, откуда уже и не возвращался. Объ убійствѣ его онъ узналъ отъ старшины села Кондюрова, пришедшаго его извѣстить объ этомъ. Деньги находились при его хозяинѣ постоянно. Въ убійствѣ и грабительствѣ онъ подозрѣваетъ мужа Акулины, крестьянина Моисея Тарасова. Самъ онъ происшествіемъ было очень удивленъ — и увидя трупъ хозяина, со слезами бросился обнимать его.

Окончивъ чтеніе всѣхъ показаній, я немедленно собрался въ Кондюровку и поторопилъ къ отъѣзду и станового, начавшаго предаваться сладкой дремотѣ. Письмоводителя по розыскамъ не оказалось. Ему удалось, неизвѣстными путями, пробраться изъ моего двора на чужой огородъ — вѣроятно, чтобы спастись отъ угрожавшаго ему купанья, — гдѣ, забравшись въ густой и высокій бурьянъ, онъ предался сладкому успокоенію. Онъ прибылъ въ Кондюровку послѣ насъ, почти ночью и на жесточайшемъ похмѣльѣ.

II

Прибывъ въ Кондюровку и узнавъ, что уѣздный врачъ ждетъ меня, я первымъ дѣломъ отправился съ нимъ для осмотра тѣла и удостовѣренія: не было ли кѣмъ измѣнено его положеніе, противъ того, въ какомъ оно было найдено свидѣтелями и становымъ?..

Кондюровка была довольно большое помѣщичье имѣніе, содержавшее въ себѣ до 3½ тысячъ душъ крестьянъ и до 200 жилыхъ избъ, исключая амбаровъ, сараевъ, магазиновъ, вѣтряныхъ мельницъ и прочихъ строеній. Здѣсь же въ Кондюровкѣ была и постоянная резиденція становаго пристава, Гелактіона Никифоровича Стоцкаго. Для помѣщенія ему предназначенъ былъ отдѣльный домъ, съ девятью окошками на улицу и двумя крылечками во дворъ. Одно составляло какъ гласила надпись на черной дощечкѣ: «Въ хотъ канцелярію», состоявшую изъ сѣней, передней и залы; а другое — входъ въ его квартиру, гдѣ властвовала Марья Степановна. Населеніе состояло изъ великороссіянъ — съ примѣсью малороссовъ изъ другаго имѣнія того же помѣщика Катеринкина, которое находилось въ сосѣднемъ уѣздѣ. Селеніе было выстроенно въ длину, вблизи большой дороги, пролегавшей въ губернскій городъ и тянулось по берегу одного изъ незначительныхъ притоковъ Донца, болѣе чѣмъ на двѣ погонныхъ версты. Отъ квартиры становаго до избы Тарасова, по дорогѣ вдоль широкой улицы, наполненной маленькими ребятишками и стаями собакъ, попадались и красивенькія бѣленыя хатки малороссіянъ съ миніатюрными, привѣтливыми окошечками, со ставнями расписанными красной глиной, охрой и синькой, и съ примазанными присьбами, а также и сѣрыя, некрашенныя прочныя избы великороссіянъ, безъ оконъ на улицу, съ массивными воротами, съ крышею, и съ сараями, гораздо лучшаго лѣснаго матеріала, чѣмъ сама изба. Приближаясь къ жилищу крестьянина Тарасова, мы узнали домъ еще издали по небольшой толпѣ народа, стоявшаго въ ожиданіи насъ, уже насмотрѣвшись на зрѣлище, у растворенныхъ, какъ бы для торжества, воротъ. Въ толпѣ ярко блистали на солнцѣ бляхи сотскихъ и десятскихъ.

Изба Тарасова была великорусская съ окнами во дворъ. На крыльцѣ сидѣли старикъ и старуха, это были родители Моисея, нѣсколько бабъ и мужиковъ; но народу было не много, такъ какъ пора стояла лѣтняя, рабочая. Стоявшіе у воротъ, при нашемъ приближеніи, разступились и почтительно поснимали шапки; сидѣвшіе привстали и поотвѣшивали низкіе поклоны. Лица у крестьянъ были такія испуганныя, блѣдно-желтыя, со втянутыми щеками и съ такими робкими взорами, какъ будто всѣ они безъ изъятія ждали наказанія и чувствовали за собою вину преступленія. Становой принялъ на себя обязанность быть нашимъ вожакомъ. Съ нѣкоторой важностью осанки, свойственной военачальникамъ, онъ шелъ впереди насъ чрезъ широкій, почти пустой дворъ, по направленію къ виднѣвшейся на другомъ концѣ его калиткѣ на кумно. Дворъ весь заросъ травою, съ боковъ его стояли: съ одного — хлѣвъ для скота, откуда неслись жалобные стоны запертаго тамъ теленка, и курятникъ; съ другого: навѣсъ, крытый соломою, гдѣ помѣщались опрокинутые деревенскіе зимніе сани-развальни, соха и двѣ изломанныя телѣги, — изъ крайней выскочила здоровая кудлатая овчарская собака и съ страшнымъ лаемъ бросилась на оторопѣлаго становаго; сотскій кинулся отогнать ее, съ крикомъ: «куды, сибирная?!..» На гумнѣ было тихо и мирно — и ничто не говорило о совершенной наканунѣ кровавой драмѣ. Пахло сѣномъ и соломой, солнце начало уже спадать и отъ стоговъ ложилась тѣнь. За гумномъ видѣлся ровъ, а дальше, рѣка, окруженная съ обѣихъ сторонъ плакучими ивами, на которыхъ, съ одной на другую, перелетали вороны или галки; за рѣкой глазамъ представлялась изпещренная желтыми, красными, свѣтло и темно-зелеными квадратами, а изрѣдка и углами, необъятная нива, во весь кругозоръ. Судя по избѣ и по гумну, Моисей Тарасовъ не принадлежалъ къ числу особенно зажиточныхъ крестьянъ, но и не былъ бѣденъ. Гумна его сосѣдей были гораздо богаче. Его состояло преимущественно изъ однихъ стоговъ соломы, нѣсколькихъ сѣна и двухъ скирдъ прошлогодняго хлѣба, изъ которыхъ одна была до половины обмолочена. Къ ней прислонены были грабли, вилы и два цѣпа: не вдалекѣ куча соломы и зерна, покрытая рядномъ. Видно было, что у Моисея не хватило въ запасѣ готоваго хлѣба — и онъ позднимъ вечеромъ, возвратившись домой съ полевыхъ работъ, домолачивалъ старый…

Можетъ быть онъ занимался этимъ и вчера, вмѣстѣ съ своей женою, обдумывая планъ убійства, или совершенно не предполагая, какая чрезъ нѣсколько часовъ его постигнетъ ужасная катастрофа…

Около одного стога, въ самомъ концѣ гумна, торчали два мужика-караульщика безъ шапокъ, и лежало на землѣ что-то длинное, прикрытое холстомъ. Тутъ же близко стояли: небольшой столикъ съ бумагами, перьями, чернильницей, и стулъ, приготовленные распорядительнымъ становымъ. Когда я съ докторомъ, фельдшеромъ и слѣдовавшею сзади насъ толпою, — въ числѣ которой были свидѣтели того, въ какомъ видѣ поутру найденъ былъ на гумнѣ трупъ Медвѣдкина, — подошли къ стогу, становой скомандовалъ караульнымъ: «открой!..» Тѣ приподняли холстъ — и глаза всѣхъ присутствовавшихъ устремились належавшій на землѣ, бездыханный, мужской трупъ… Еще сутокъ не прошло, какъ молодой человѣкъ лишенъ былъ жизни, а уже трупъ его, подъ палящими лучами іюльскаго солнца, началъ разлагаться. Изъжелта-темно багровое лицо его, съ запекшеюся кровію, — которую, жадно прильнувъ, пили овода, мухи и появившіеся комары, — волосы смоченные кровью, прилипшіе космами на головѣ и вискахъ, — все это было ужасно, хотя при жизни своей Медвѣдкинъ принадлежалъ къ числу рослыхъ и красивыхъ молодцовъ, типъ которыхъ весьма часто можно встрѣтить, напримѣръ въ Апраксинскомъ рынкѣ; по словамъ его знавшихъ, онъ былъ бѣлъ, румянъ, краснощекъ, имѣлъ прекрасные черные волосы, хорошо очерченный съ горбомъ носъ, темнокаріе жизненные глаза, носилъ тонкіе усики и недавно пробившуюся, почти пушокъ, овальную бородку. Тѣло лежало въ позѣ мертвецовъ, вытянутое, какъ принято говорить, въ струнку. Ноги плотно прижались одна къ одной, а руки на животѣ разошлись — но такъ странно, какъ будто прежде онѣ лежали сложенными на груди… Медвѣдкинъ былъ одѣтъ въ длинный черный суконный сюртукъ, старый синій атласный жилетъ и розовую ситцевую рубаху съ манишкою; шея была обвязана чернымъ шелковымъ шарфомъ, съ красными концами.

— Рана должна находиться, сказалъ врачъ, обращаясь ко мнѣ, по расмотрѣніи лица убитаго, — въ задней части черепа…

— Но обратили ли вы вниманіе, спросилъ я у него, — на позу трупа?.. Могла ли принять ее жертва сама собою, безъ посторонней помощи?..

— Конечно, нѣтъ!.. Въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія, потвердилъ докторъ.

— Я бы желалъ записать это въ протоколъ до осмотра раны…

— Пожалуй… Мы даже измѣримъ разстояніе, какъ разошлись руки…

— Все это такъ… сказалъ я врачу по французски, — но предварительно мнѣ хотѣлось бы спросить у свидѣтелей: дѣйствительно ли Медвѣдкинъ найденъ въ этой именно позѣ и не уложилъ ли кто его такъ изъ усердія, по христіанскому обряду.

— Братцы! обратился я къ толпѣ народа. — Кто изъ первыхъ увидѣлъ тѣло?… Выйдите сюда, поближе!…

— Я!… я!… я!… послышались голоса, и къ столику подошло трое мужчинъ, да съ десятокъ бабъ.

— Какъ вы узнали, что тутъ на гумнѣ убитый?

— Мы, значитъ, заговорила одна молодая баба, — я тетка Лукерья, тетка Степанида да бабушка Фекла, еще тамъ поотдаль были, полоскали красны, какъ слышимъ на гумнѣ Акулина голоситъ… Я и говорю бабамъ-то: Чего Акулина голоситъ?.. А тетка Степанида мнѣ: «поди, погляди!» Я черезъ ровъ и пустилась къ Акуляткѣ, да вплоть до убитаго подбѣжала; какъ взглянула это — бѣжать опять къ рѣкѣ, и оповѣстила всѣхъ… Тутъ, кто посмѣлѣе: я, Степанида, да еще не помню кто, бросились глядѣть и побѣжали чрезъ ровъ; а другія побоялись, пошли во дворы, собрали мужиковъ и гурьбой пришли уже съ улицы…

Разузнавъ кто Лукерья, Степанида и Фекла, я спросилъ у нихъ и у остальныхъ: такъ ли все было, какъ разсказывала ихъ товарка? «Такъ», отвѣчали мнѣ всѣ согласно.

— Ну, ты первая, обратился я къ разсказывавшей, — какъ пришла, не помнишь: такъ ли лежалъ этотъ молодецъ, какъ теперь, или кто его переложилъ?

— Не знаю… Кажись, что такъ…

— Точно такъ, ваше благородіе, подтвердили мужскіе голоса.

Послѣ этихъ удостовѣреній, по соглашенію со мною, врачъ приступилъ къ осмотру черепа. Туловище трупа было приподнято. Начиная почти отъ самаго темени, до затылочнаго шва включительно, видна была огромная, трехъ дюймовъ въ длину и 3 линіи въ ширину, рана, нанесенная острымъ холоднымъ оружіемъ. Врачъ нашелъ, что она безусловно сдѣлана топоромъ, — ударомъ, какъ можно было предполагать, сверху; прорублены были: кожа и черепъ до мозга, съ поврежденіемъ его и затылочнаго шва. Врачъ объяснилъ мнѣ, что этотъ ударъ считался въ медицинѣ неоспоримо смертельнымъ, повергающимъ жертву съ обморочное состояніе, при которомъ начинается прекращеніе всѣхъ жизненныхъ отправленій; при осмотрѣ нашемъ кровь и блѣдно-желтоватая подкожная матерія, сочтенная мною сначала за мозгъ, совершенно запеклась, и все это такъ было спутано и заволочено длинными волосами, что врачъ, чтобы лучше разсмотрѣть рану, велѣлъ фельдшеру обстричь, обмыть и обрить вокругъ ея волосы. Здѣсь мы обратили вниманіе на два обстоятельства: первое, что эта длинная рана имѣла въ концѣ затылочнаго шва сравнительно большую широту, чѣмъ въ началѣ темени; это давало поводъ предполагать, что если рана произошла отъ топора, то ударъ послѣдовалъ спереди, чрезъ голову, а не сзади, потому что остріе сѣкиры шире немного въ верху, а съ низу уже; — второе, что хотя подъ черепомъ находились кровь, и залиты были часть спины и фалдъ сертука, а также она протекла съ шеи подъ рубаху и сильно омочила ее, — но, отъ подобной раны, крови должно было бы изойдти гораздо болѣе, и сверхъ того, отъ этого удара Медвѣдкинъ долженъ былъ упасть тотчасъ же — въ ту или другую сторону, но мгновенно, — а потому кровь не могла быть въ видѣнномъ изобиліи на спинѣ и на рубахѣ. Все это, вмѣстѣ съ позой, наводило на мысль, что Медвѣдкинъ убитъ въ другомъ мѣстѣ, гдѣ и осталась значительная часть крови отъ раны, — а сюда, на гумно, перенесенъ. Объ этомъ мы съ докторомъ стали разсуждать довольно громко. Мужики начали роптать:

— Помилуй-те, ваше высокоблагородіе, заговорилъ одинъ изъ нихъ, старикъ, — за что это вы на всѣхъ насъ бѣду накликаете?… Ну кто изъ насъ станетъ его убивать?… Кому какое онъ зло сдѣлалъ?… Парень былъ добрый, веселый, шутливый, царство ему небесное!… Мы очень много имъ довольны… извѣстное дѣло, была у него съ Моисеемъ вражда, чрезъ жену… Это дѣло ихъ… Какъ угодно, ваше высокоблагородіе, больше Моисея ни кто… Это его рука… Мужикъ здоровый, съ разу человѣка ушибыть можетъ! Вотъ, онъ и ушибъ…

Я принялся успокоивать ихъ, разстолковавъ свою служебную обязанность, и обѣщалъ не медлить ни минуты и, если Богъ пошлетъ, завтра же кончить слѣдствіе.

Другихъ ранъ или побоевъ на тѣлѣ Медвѣдкина не оказалось; найдены только слѣды двухъ недавнихъ ушибовъ: одинъ — пятно на боковой лопаткѣ, а другой — ссадина на локтѣ, оба на правой сторонѣ и могли произойти отъ паденія. Кончивъ наружный осмотръ, врачъ хотѣлъ приступить къ анатомическому вскрытію черепа и груди; но я попросилъ его, если можно, отложить это до завтра, такъ какъ въ данномъ случаѣ анатомическое изслѣдованіе едвали могло повлечь за собою какое-нибудь серіозное открытіе. — Могу ли располагать вашимъ временемъ? спросилъ я у него: — мнѣ бы хотѣлось сейчасъ, при трупѣ, сдѣлать допросъ Тарасовой....

— Сдѣлайте милость! къ вашимъ услугамъ, какъ угодно…

— Гдѣ семейство Тарасовыхъ? узнавалъ я у становаго.

— Мужа, отвѣчалъ онъ, — я посадилъ въ арестантскую, чтобы не бѣжалъ; а жена — здѣсь, въ избѣ; при ней караульные…

— Пошлите ее къ допросу.

Становой отрядилъ двухъ сотскихъ, побѣжавшихъ рысью. Трупъ, по моему желанію, былъ уложенъ въ ту позу, въ какой онъ лежалъ до осмотра.

Сопровождаемая сотскими, Акулина тихо подошла къ намъ, поклонилась и стала, съ горестною миной въ лицѣ, у изголовья трупа, подперши лѣвой рукою щеку. По костюму ея я догадался, что она была малороссіянка; то же самое потверждалъ и акцентъ ея. По наружности ее можно было счесть еще за дѣвушку; очень молодую, хорошо физически развитую, средняго роста. Красный, ситцевый съ каймою и съ разбросаннымъ по полю его рисункомъ жолтаго горошка, платокъ кокетливо обхватывалъ черные волнистые волосы на головѣ, выпуская изъ подъ себя начесы, извивавшіеся отъ природы фестонами. Темносиніе глаза, казавшіеся черными, какъ нельзя болѣе шли къ чрезвычайно бѣлому и нѣжному цвѣту ея лица. На щекахъ ея былъ постоянный румянецъ, даже и въ то время когда она сильно блѣднѣла; если же случалось ей краснѣть, то краска выступала пятнами, даже на лбу. Носъ и губы были крупной формы, верхняя губа посрединѣ особенно толста и какъ бы припухла; ротъ широкъ, но его выкупали прекрасные, бѣлые, ровные зубы. Все лицо, кромѣ пріятной улыбки, нѣкотораго добродушія, молодости, свѣжести — не имѣло особаго выраженія, но было красиво и могло въ извѣстной степени нравиться. Бѣлую коленкоровую рубаху, вышитую на плечахъ деревенскимъ узоромъ, съ широкими рукавами, застегнутыми въ кисти руки, стягивала у пояса синяя съ бѣлыми цвѣточками ситцовая юбка, рѣзко обозначая формы роскошнаго бюста молодой женщины, на которомъ лежали, свѣсившіяся съ шеи, два крупныхъ ожерелья, красное и желтое, съ вправленными посерединѣ ихъ рублемъ и полтинникомъ стараго чекана, съ изображеніемъ креста, отчего они и называются въ простонародіи, въ Малороссіи, крестовиками. Предложивъ толпѣ удалиться, я сдѣлалъ Акулинѣ вопросъ:

— Вы знаете, чье это тѣло? Вмѣсто отвѣта, она закрыла лицо руками и заплакала. — Становой и докторъ отошли отъ насъ на нѣкоторое разстояніе и отозвали сотскихъ. Народъ ушелъ во дворъ.

— Признаете ли вы, продолжалъ я, — что это тѣло вашего знакомаго, купеческаго сына, Михайлы Ивановича Медвѣдкина?

— Онъ, отвѣчала она чуть слышно.

— И вы первая увидѣли его сегодня, здѣсь, мертвымъ? Разскажите по порядку все, но по правдѣ, не утаивая, для чего вы пришли сюда и какъ замѣтили тѣло?

Не отрывая рукъ отъ лица, съ выступившими яркими пятнами на лбу отъ стыда, послѣ сильной блѣдности, Акулина начала запинаясь:

— Онъ обѣщалъ послѣ зорьки придти… Я вчера вечеромъ сказала ему, что Мосей на зорькѣ уѣдетъ въ поле…

— Значитъ, вы еще вчера условились съ нимъ видѣться? Это уже очень поздно было, или рано? и гдѣ вы видѣлись?

— Въ такую, какъ теперь, пору; на току….

— А не говорилъ онъ вамъ, куда онъ отъ васъ пойдетъ?

— Нѣтъ, онъ сказалъ, что идетъ въ кабакъ — купить водки, а потомъ пойдетъ домой вечерять (ужинать), чтобы завтра встать раньше… Мосей легъ спать, продолжала, немного освоившаясь съ допросами, Акулина, — здѣсь на этомъ стогу, она указала на скирду початаго хлѣба, — а я на крыльцѣ со стариками. Раненько сегодня проснувшись, я пошла искать Мосея, узнать уѣхалъ ли онъ, а старикамъ сказала, что иду убирать зерно. Мосея на стогу не было: я и подумала, что онъ либо ушелъ, либо уѣхалъ, — и веселенькая побѣжала ко рву съ этой стороны поглядѣть: нейдетъ ли Михайла Ивановичъ? Какъ, глядь, около этого стога онъ лежитъ мертвый.... Тутъ я и заголосила…

Акулина и въ настоящее время стала всхлипывать. Я минуты двѣ хранилъ молчаніе, соображая: искренно ли ея показаніе.

— Какъ же вы его нашли, спросилъ я, — прислоненнымъ къ стогу, или лежащимъ?

— Такъ, какъ и теперь лежитъ…

— И вы его не ворошили? не складывали ему рукъ? ничего?

— Нѣтъ.... Я только упала и начала его цаловать.... Онъ тогда еще не раздулся.... Простите, ваше благородіе, прибавила она, отстраняя руки отъ лица, покрытаго краскою и ручьями слезъ, смотря на меня умоляюще-плачущими глазами, — мой грѣхъ: я дуже-дуже его любила.... Акулина зарыдала, приговаривая сквозь плачъ:

— Милый Михайла Ивановичъ!…

Чтобы прекратить тяжелую сцену, начинавшую раздражать до слезъ и мои негодные нервы, я поспѣшилъ предложить ей нѣсколько новыхъ вопросовъ, — частію потому, что я видѣлъ страстное желаніе молодой женщины кому-нибудь заявить о своихъ чувствахъ къ мертвецу, что ей неудобно было высказать домашнимъ, родственникамъ мужа, — а частію, чтобы сдѣлать показаніе пополнѣе и въ другой разъ не безпокоить несчастную для передопросовъ.

— Давно ли же вы познакомились съ Михайлой Ивановичемъ?…

— Третій годъ, еще въ нашей слободѣ, откуда я взята.... Я не здѣшняя.... Онъ ѣздилъ къ намъ скотъ закупать.... Почти года два я его такъ любила — а тутъ, какъ вышла замужъ за Мосея и познакомилась…

Я невольно улыбнулся: мнѣ пришли на умъ свѣтскія барышни…