Письма Лазаря Кармена Корнею Чуковскому

Письма журналиста Лазаря Кармена Корнею Чуковскому

Одесский журналист Лазарь Осипович Кармен (Коренман, 1876—1920) давно и прочно забыт, о нем вспоминают разве что как об отце знаменитого кинооператора Романа Кармена. Главной причиной забвения стала ранняя смерть, и хотя друзья и родственники два-три раза переиздали его рассказы, поместили несколько мемуарных очерков о нем — эти издания не смогли актуализировать его творчество. Отчасти это удел всех журналистов, деятельность которых полностью подчинена злобе дня, и бесполезно сетовать на это. Но для истории журналистики небесполезно воcкресить судьбы этих людей, и среди них — Лазаря Кармена, далеко не последнего среди журналистов, начинавших свой творческий путь в Одессе.

Имя героини оперы Ж. Бизе несомненно было выбрано по созвучию с собственной фамилией, и известность в читательских кругах компенсировала его гендерную нестыковку с тем, кто подписывал им свои фельетоны. В одесских газетах было принято подписываться звучными псевдонимами. Как писал Дон-Аминадо, «Лоэнгрин, Барон Икс, Железная маска, Незнакомец… — все это тоже было данью времени, эпохе, условным требованиям литературной моды и тогдашним российским нравам»1. Избранное имя во многом определило и литературную судьбу — если главной темой Кармена-журналиста была жизнь обитателей и тружеников одесского порта, то жизнь местных Карменсит также постоянно находилась в поле его зрения. Их судьбам были посвящены многие рассказы и очерки Кармена, взывая к ним, была написана повесть «Берегитесь!», где на примере деревенской девушки Нади он рассказывал о том, куда ведет этот скользкий путь. Издана она была на средства одесского отделения Российского общества защиты женщин, состоящего под председательством принцессы Е. М. Ольденбургской и открывалась патетическим обращением Кармена: «Берегитесь! Я обращаюсь к вам — женщины! Берегитесь страшного чудовища, имя которого — проституция! Обходите старательно расставленные на вашем пути капканы и соблазны! Защищайтесь до последней капли крови и не давайте закоренелому врагу вашему победить. Ибо горе побежденным. Горе! Горе! Чудовище скомкает вас и безжалостно разобьет вашу жизнь»2.

В начале 1900-х гг. Лазарь Кармен входил в своеобразный триумвират, который образовывали начинавшие почти одновременно на страницах газеты «Одесские новости» журналиста — Владимир Жаботинский, печатавший фельетоны под псевдонимом Altalena3, Николай Корнейчуков, прославивший себя под псевдонимом Корней Чуковский и сам Кармен. В «Повести моих дней» Владимир Жаботинский вспоминал об этом времени: «Когда мы входили с ними в кафе, соседи перешептывались друг с другом: может, было бы лучше, если бы мы не слышали, что они шептали, но, поверьте мне, они пели нам дифирамбы, и Кармен подкручивал кончики своих желтых усов, Чуковский проливал свой стакан на землю, ибо его чрезмерная скромность не позволяла ему сохранить спокойствие духа, а я в знак равнодушия выпячивал свою нижнюю губу, хотя и знал, что в этом не было надобности — она и без того была достаточно выпяченной от природы…»4.

Из них Кармен был старший по возрасту и обнаруживал явную склонность к репортерству. Вслед за М. Горьким он открыл для себя тему одесского «дна», он вошел в историю журналистики как бытописатель обитателей порта. «Никто с такой силой, — вспоминал позднее не менее прославленный одессит — Валентин Катаев, — еще не рисовал картину знаменитых одесских катакомб, которые во времена Кармена назывались каменоломнями: там в нечеловеческих тяжелых условиях добывался камень ракушечник, из которого построен город. С неменьшей силой изобразил писатель в своем рассказе „Мурзик“ так называемые „беспорядки“ в Одесском порту, когда на рейде стоял легендарный броненосец „Потемкин“»5.

Репортажи Кармена были написаны в приподнято-романтическом духе. Да и сам журналист в душе оставался романтиком, о чем говорят и публикуемые письма к К. И. Чуковскому. Один из его поклонников, также сотрудничавший в газете «Одесские новости», — критик Василий Львов-Рогачевский — так описывал свои впечатления от первого знакомства с Карменом: «Когда я встретил в редакции газеты этого горячего и преданного друга обездоленных, <…> я не верил своим глазам: передо мною стоял хрупкий и кроткий человек с серо-голубыми глазами романтика, с нежно-девическим лицом и светло-золотистыми кудрями… Он был воплощением простоты, искренности и нежности»6.

Примерно также позднее описывал своего друга Лазаря Кармена, «талантливого сотрудника одесских газет» и Корней Чуковский в воспоминаниях о днях, связанных с броненосцем «Потемкин»: «Кудрявый, голубоглазый, румяный, сентиментальный, восторженный, он бросается меня обнимать <…> Я разделяю его энтузиазм вполне. Он близко связан с рабочими одесских предместий. В порту у него много друзей среди „босяков“ и грузчиков»7.

Публикуемые письма в основном относятся к началу 1900-х гг., когда литературная деятельность Чуковского только начиналась. Если Кармен и Жаботинский к этому времени занимали в газете «Одесские новости» достаточно прочное положение, то Чуковский находился еще в стадии самоопределения. Начав свой путь литературного критика длинными статьями полуфилософского содержания, Чуковский в 1903 году по совету Вл. Жаботинского поехал корреспондентом в Лондон8. Пребывание в Лондоне сыграло огромную роль в жизни Чуковского, оно помогло его интенсивному творческому росту, именно в эти годы произошло его окончательное самоопределение как критика9.

К периоду пребывания в Лондоне Чуковского и относится большая и наиболее интересная часть публикуемых писем Лазаря Кармена к нему. Они представляют несомненный интерес сразу в нескольких отношениях. Прежде всего, письма Кармена рисуют обстановку в редакции, которая как это свойственно провинциальным газетам, была своего рода ансамблем солистов. Каждый из журналистов считал себя и свою рубрику наиболее важной и зачастую относился к своим коллегам совершенно в духе пушкинской формулы — «мы почитаем всех нулями, а единицами — себя», что отражено отчасти и в публикуемых письмах.

Особенно ценные подробности содержатся в упоминаниях о Жаботинском, такие синхронные биографические свидетельства о нем — большая редкость. Но все-таки самое интересное в этих письмах сама личность Кармена, которая раскрывается необычайно ярко во всей своей необыкновенной открытости, наивности и чистоте. К сожалению, ответные письма Чуковского, скорее всего, утрачены — архив Лазаря Кармена до нас не дошел. Для современного читателя достаточно необычным и, добавим, до некоторой степени поучительным может показаться сам строй этих писем, романтическое отношение к своей невесте, которой предстояло в будущем стать его женой и пережить с ним все трудности и превратности журналистской судьбы. Эти драгоценные штрихи дополняют расхожие представления не только об одесситах, но и о журналистах начала века, среди которых еще встречались подобные романтики.

Вскоре после возвращения Чуковского из Лондона они вместе с Карменом выпустили любопытную книжечку. Содержание ее составляли предсмертные стихи Наума Грановского, одесского мастерового, покончившего с собой, бросившись со скалы в море. Перед смертью он попросил своих близких передать его стихи Кармену, с которым даже не был знаком. Кармен был тронут судьбой и доверием юноши и издал эти беспомощные стихи на собственные средства под заглавием «Предсмертные песни», с биографическим очерком о покойном, автором которого был Л. Аптекарь, и собственным послесловием. Редактировать стихи он поручил К. Чуковскому, и в подготовке этого издания ярко проявилась та дистанция, которая постепенно возникала между Карменом и Чуковским. Чуковский серьезно подошёл к свое задаче и отобрал для сборника и отредактировал то немногое, что действительно могло представлять хоть какой-нибудь литературный интерес. Редакторская деятельность Чуковского не понравилась Кармену, с точки зрения которого качество стихов не имело решающего значения. Это свое мнение он выразил в послесловии, где писал, что его друг «выкинул и урезал больше половины стихов. Уважая г. Корнея Чуковского как художественного критика, я, однако, не солидарен с ним. Я лично отпечатал бы все стихи Н. Грановского, ничуть не заботясь об их дефектах»10.

В 1906 году Кармен вместе с женой перебрался в Петербург, куда незадолго до этого уже переехал Чуковский. Этот переезд сыграл в их судьбах далеко не одинаковую роль: Чуковский стал здесь одним из известных и влиятельных литературных критиков, а Кармен, который в Одессе когда-то «гремел», напротив, как-то потерялся. Он так и остался приверженцем романтического стиля, повествований с душераздирающими сюжетами. Но то, что на страницах одесских газет находило отклик, в столице его не получило. Вдобавок Кармен утратил то, что можно было бы назвать «своей темой», и потому составить имя на новом месте ему не удалось. Он общался в эти годы с известными писателями, его портрет попал в альбом «Галерея современных писателей» (СПб., 1910), но печатался он в основном в маргинальных, хотя и имевших большие тиражи, журналах, таких как «Пробуждение», «Новое слово», «Журнал для женщин» и т. п.

И только в Одессу он по-прежнему наезжал как триумфатор, о чем вспоминал Валентин Катаев: «Я тоже, будучи еще гимназистом и разнося свои незрелые стишки по редакциям одесских газет, однажды увидел Кармена. Он уже в то время был известным столичным писателем, приехавшим в свой родной город и зашедшим повидаться со своими бывшими товарищами — хроникёрами и репортёрами. Вижу мрачную редакционную комнату с огромным столом, за которым обычно наскоро писали на узких полосках бумаги свои материал человек десять низшей газетной братии. Писали они, макая перья в общую чернильницу, толкая локтем друг друга, ставя лиловые кляксы, — не снимая потертых пальто и шляп. Комната была наполнена табачным дымом, запах которого смешивался с тем особым запахом керосина, типографской краски, светильного газа и еще чего-то, свойственного лишь газетным помещениям. Кармен был окружен кольцом своих бывших коллег, взиравших на него как на некоего небожителя, — с чувством любви, восторга и гордости, с легким оттенком печальной зависти. Шутка ли? Столичный писатель, звезда! А ведь был таким же, как они…»11.

К петербургскому периоду относится несколько открытых писем и записок Кармена к Чуковскому, которые мы также публикуем. Поскольку оба они тогда жили в Куоккале — дачном пригороде Петербурга, переписки как таковой между ними в эти годы не было. От этого времени сохранилось несколько стихотворных экспромтов Л. Кармена, записанных в Чукоккалу12, упоминается Кармен и среди посетителей куоккальских сред, которые устраивал Илья Репин у себя в Пенатах13. Но тесное и постоянное общение с Чуковским свело на нет переписку.

В письмах Кармена к Чуковскому подробно описана история его любви к Дине, которой позднее суждено было стать его женой. К сожалению, пока не удалось найти о ней никаких биографических сведений, известно лишь, что Дина Львовна Коренман-Кармен (1889—1938) после смерти мужа занималась переводами с немецкого. В рассказе «Сын мой», обращенном к Роману Лазаревичу, отец писал о ней: «Мама твоя, когда я познакомился с нею, была очень молода и нежна, — ты видел ее на портрете. Маму тогда очень волновал рабочий вопрос. Она посещала все собрания, сходки. Однажды она отправилась на сходку далеко за город у заброшенной каменоломни. Мне так не хотелось её отпускать. Я как бы предчувствовал недоброе. Сходку накрыли. Рабочих окружили в темноте здоровенные, откормленные полицейские и полосовали их нагайками и били железными наручниками <…> Полосовали нагайками и маму твою, нашу милую, родную маму <…> И на другой день, когда я явился в участок, меня не допустили к ней. Её усадили со скверными женщинами, и только на пятый день я увидал ее через толстую ржавую решетку камеры. Лицо у неё было в синяках, измученное. Но я долго не знал, что её били, она скрывала от меня»14.

О последних годах жизни Кармена мы располагаем скудными сведениями. По воспоминаниям В. Львова-Рогачевского, в 1918 г. у Кармена обнаружилась опухоль груди (по другим сведениям — туберкулёз) и семья переехала в Одессу, в которой тогда происходила непрерывная смена властей. Кармен занял пробольшевистскую позицию. «…Когда наступил 1917 год, — писал О. Семеновский, — у Кармена не было сомнений: Октябрьская революция была его революцией. „Под красной звездой“, — так писатель озаглавил вышедший в Одессе сборник рассказов о первых днях советской власти15 , предварительно они были опубликованы в красноармейской газете „Красная звезда“. Обратите внимание: год издания — 1919-й. Так Кармен стал одним из первых советских писателей»16. Единственное упоминание о Кармене этих лет удалось найти в одесской газете «Советская власть», где была опубликована заметка «Прогулка детей пролетариата». В ней описывалось, как дети красноармейцев и рабочих «под руководством писателя т. Кармена пошли к морю… и т. Кармен давал им объяснения о значении Одесского порта» 17.

Среди множества собравшихся тогда в Одессе писателей позиция Кармена не встречала сочувствия. «…С Карменом я теперь не кланяюсь и не буду кланяться», — записал И. А. Бунин18, об этом разрыве вспоминал позднее и Роман Кармен «Власть в городе перешла к Советам. Отец ликовал. Как большевистский пропагандист выступал с лекциями, работал в политуправлении 51-й дивизии, активно печатался в советских газетах. Однажды на улице встретил Бунина. Они с отцом были хорошо знакомы, а тот демонстративно отвернулся, не подал руки»19.

О. Семеновский описал и последние дни Кармена: «Деникинцы, захватившие Одессу, бросили его в тюрьму. В контрразведке требовали: выступить с призывом помогать Добровольческой армии, публично отречься от большевизма, от рассказов, напечатанных в советских газетах, тогда его освободят. Кармен не отрекся. Его били, истязали голодом, довели до полного изнеможения. Не отрекся. Он вышел из тюрьмы с обострившимся туберкулёзом, еле живой, уже обреченный, вышел незадолго до прихода Красной армии, чтобы вскоре, весной 1920 года, умереть»20.

Скончался Кармен в апреле 1920 г., вскоре после того, как в Одессе окончательно установилась советская власть (7 февраля). В некрологе писателя было сказано: «Несколько журналистов, родственников и знакомых проводили в могилу Кармена, народного писателя. Сын служащего торговой фирмы и сам мальчик-приказчик, он полюбил литературу и весь отдался ей. „Я был в порту, — говорил мне Кармен, когда провожали уезжавшего из Одессы на Сахалин фельетониста Дорошевича. Проводы его произвели на меня такое сильное впечатление, что я решил во что бы то ни стало и самому стать писателем“»21. Позднее в журнале «Силуэты» была помещена заметка о могиле писателя: «Четыре года тому назад скончался в Одессе популярный в рабочих кругах писатель Лазарь Осипович Коренман, писавший под псевдонимом Кармен. Один из своих очерков „На дне Одессы“ покойный инсценировал также для кино <…>. Похоронен писатель на 2-м еврейском кладбище, где могила его почти заброшена. Следовало бы нашим культурно-просветительным органам увековечить память покойного писателя воздвижением на его могиле достойного памятника» 22.

Памятник был воздвигнут, но само кладбище было снесено в 70-е гг., и, как писала Анна Мисюк, «на христианское кладбище напротив перенесли поспешно несколько памятников еврейским писателям, революционерам, основателю службы Скорой медицинской помощи»23. Среди этих памятников был и памятник Лазарю Кармену, который сейчас и находится на Новодевичьем кладбище в Одессе.

Публикуемые далее 11 писем Лазаря Кармена к Чуковскому хранятся в фонде Чуковского в Отделе рукописей РГБ (Ф. 620. К. 65. Ед. хр. 33. л.1-30). Тексты писем публикуются полностью. В хронологическом порядке письма расположены публикатором. Текст печатается по автографам с сохранением авторской орфографии. Приношу благодарность Н. Н. Панасенко за ряд сведений об одесских журналистах и о публикациях, посвященных Л. Кармену в одесских изданиях.

Вступительная статья, подготовка текста и комментарии Е. В. Ивановой.

1.

<после 16 сентября 1903>24

Дорогой мой и золотой Колюша.

Много раз собирался я писать тебе, но мне мешала постоянно апатия, которой я в последнее время подвержен. Хотел вначале выругать тебя за то, что ты пишешь свои корреспонденции стилем Сукенникова25, Марка Павловича26 и Теофрасто Ренодо27, но потом, когда ты стал разворачиваться и фельетоны твои стали все живее и живее, например, Солсбери и проч., в особенности «в тумане» (какая прелесть)28, я хотел поздравить тебя. Но опять помешала та же апатия. Я откладывал все в долгий ящик. Теперь только взял себя в руки и пишу. Сперва хочу знать как ты живешь и как поживает твоя молодая супруга? Кстати, — скажи своей супруги, что после венчания, я проникся к ней большим уважением (конечно, я уважал её и раньше). Она выросла в моих глазах намного, и я глядел на неё как на героиню. На такой подвиг — порвать связи со своей религией, сделаться вероотступницей (?) (вопросительный знак в тексте — прим. Е.И.), огорчить родных и все это сделать ради любимого человека, для того чтобы пойти за ним, быть ему поддержкой и утешением, — вряд ли способны многие из одесских пошлых девиц. Цени брат это и не огорчай её! Сестрица твоя говорила мне, что ты страдаешь бессонницей. Отчего? Неужели и в Лондоне водятся клопы?

Коля, почему ты мне до сих пор не черкнул ни единого слова? Не сволочь ли ты после этого? В первое время, когда ты находился в Лондоне, мы — Володя и прочая литературная братия из «Одес<ских> нов<остей>» беспокоились почему тебя редко печатают и мы думали выступить с протестом. Мы наделали бы скандал, если бы редакция вздумала обидеть тебя. Точно также мы справлялись — аккуратно ли тебе посылают деньги29.

Что писать тебе о себе? Настроение у меня убийственное. Я часто думаю о тебе, так как считаю тебя своим лучшим другом. Ты глубже чувствуешь остальных моих приятелей и больше понимаешь меня.

Володя сейчас в Италии30. Он должен скоро приехать. Но я отношусь к его приезду довольно холодно. Я и он — два противоположных полюса. Некоторые обстоятельства показали мне, что он типичный мещанин и человек черствый и бездушный и с большим самомнением. Я ничего не имею против его самомнения, Бог с ним. Но он душит тебя. Временами он больно наступает тебе на мозоль и дает тебе понять, что ты ничтожество, а он гений. Но Бог с ним. Поговорю теперь о Вознесенском31. Это склизко-потерянная сволочь уехала теперь в Москву и будет за 120 р.<ублей> корреспондировать оттуда. Скатертью дорога. У этого самомнения еще больше. Мне передавала одна интеллигентная девица, что он заявил ей, что он «младший брат Ницше» 32.

Младший брат Ницше и друг его и приятель — всероссийский талант Илья Абельсон33 он же одесский Сарсэ34 , пишущий рецензии под христианским псевдонимом Осипов, приставали два месяца подряд ко мне, чтобы я прочитал им свою пьесу «Репортер Волков». Я долго не хотел и, наконец, уступил. Прослушав пьесу, Вознесенский нашел, что она никуда не годится, а Абельсон, что пьеса — субъективная. Не можешь ли ты объяснить мне, что такое субъективная пьеса? Отзыв таких великих критиков поверг меня в глубокую меланхолию и я повесился, но по счастью меня заметили и сняли с крючка.

Могу кое-то рассказать тебе и о остальных сионистах из «Одес<ских> нов<остей>». Золотов35 две недели спасался в Крыму от солдатчины, Поляков36 толстеет, Хейфец возится по-прежнему с Буллером37.

Вчера имел с ним крупный разговор. Он просит убедительно, чтобы я оставил писать о «домах терпимости», так как часть публики ропщет. Я ответил ему, что могу сделать одолжение, но что я сейчас же дам анонсы в газеты о том, что продолжение «на дне Одессы»38 буду печатать выпусками по 5 к. Это обстоятельство несколько смутило его, ибо как только выходит мой фельетон, розница повышается на 600 номеров. Ужасно нетерпим одесский обыватель к моим фельетонам. Он не привык, чтобы так открыто писать о проститутках. Мне передавали, что один папаша-угандист39 выразился в одном обществе следующим образом: «Я пойду в „Одесские новости“, велю вызвать Кармена, дам ему по морде раз, другой, третий и скажу — на тебе сукин сын, шарлатан, карманщик. Чтобы ты не смел писать такие фельетоны, потому что у меня взрослые дочери есть».

Вот сволочь! Некоторые думают, что я изощряюсь в клубничке. Клянусь, что ничего подобного. Я хочу по возможности шире осветить мир падших, указать обществу, что женщина, которая из-за голода идет на улицу заслуживает оправдания. Что же ей делать? Пойти в служанки? Но разве можно служить, когда хозяйки, дамы устроили из своих кухонь инквизиции, застенки, где пытают человека. Вместе с тем, я хочу указать обществу, что те дамы, замужние, которые продаются из-за нарядов — не заслуживают оправдания, что они суть проститутки форменные.

Могу тебе сообщить Коля новость, что вот уже четыре месяца я влюблен в одну барышню и серьезно. Минутами, когда мне казалось, что она меня любит только как друга, как брата, у меня являлось даже желание покончить с собой… Но о моей любви в следующий раз. Я еще поговорю с тобой. Пока целую тебя тысячу раз дорогой Коля, будь здоров. Низкий поклон твоей супруге. Жду от тебя немедленно письма (иначе не жди от меня никогда ни строчки). Жду также от тебя поручений. Распоряжайся мной.

Кармен.

P.S. Кланяйся Дионео40. От Амфитеатрова41 получил очень теплое письмо.

2.

<12 октября 1903 года>42

Дорогой и золотой Колюша.

Час ночи. Не хочется спать. Хочется ответить тебе на твое письмо. Я получил его днем и читал со слезами на глазах. Если бы ты знал дорогой Коля, как я люблю добрых людей. Я хотел бы чтобы все-все были добрые и жили по завету Христа, которому я поклоняюсь и за которым я следую по пятам. А ты такой добрый, славный. С чего начать Коля? Ты забросал меня вопросами и сообщил мне столько хорошего интересного. Буду жарить как попало. Начну с девушки, которую я люблю. Ты спрашиваешь — богатая ли она? На это ничего не могу ответить и это для меня не интересно. Интересно, что она мне нравится, и что я люблю очень. Мне кажется, что судьба свела нас намеренно. Два года тому назад, Коля, я в течение долгого времени встречал на Преображенской улице гимназистку-блондинку с удивительно интересным, милым, открытым, улыбающимся лицом, не похожим на пошлые лица многих одесситок. И я постоянно провожал ее взглядом. Я долго потом вспоминал ее образ. И можешь себе представить мое изумление когда, однажды я встретил (4 месяца назад) её в фойэ городского театра, гуляющей с одним знакомым. Я попросил его познакомить меня с нею, и знакомство состоялось. Она пригласила меня домой. Я не замедлил воспользоваться ее приглашением. Я разговорился с нею и убедился, что имею дело с умной, серьезной девушкой, стремящейся к свету, нетронутой натурой, которой не чуждо современное движение в России. Она с блестящими глазами говорила о людях, которые жертвуют собой на пользу идеи, иронически отзывалась о людях, которые очень узки в своих стремлениях, между прочим, выразила удивление по поводу того, что мы — журналисты стоим в стороне от общего движения и рассказала, что она в настоящее время занимается с 10 фабричными девушками, после этого я стал встречаться с нею часто, и в одно прекрасное утро я проснулся влюбленным. Понимаешь, я, который в жизни не написал ни одной строчки о влюбленных, который смеялся над романами, где говорилось о любви, который пожимал плечами при виде страданий Вертера на сцене городского театра, был влюблен. Я отбился от работы и все думал о ней. И ты думаешь, я досадовал за свое неожиданное чувство? Напротив, — безмерно радовался. Я чувствовал, что у меня выросли крылья и я облагородился. Тоска, мучившая меня, грызшая как зверь, доводившая до слез и вечная мысль о самоубийстве покинули меня. И я стал говорить себе — наконец я нашел человека, который будет мне близок, который поймет меня, который согреет меня, позволит положить голову на свои колени и даст мне возможность выплакать все свое горе, накопившееся годами и все обиды.

Она знала меня давно по фельетонам и относилась ко мне хорошо. Когда я рассказывал подробности из своих наблюдений, она слушала меня постоянно молча. У нее удивительная привычка молчать и мало говорить. Но в то время, когда она молчит, голова ее много работает и она изредка вставляет две-три фразы.

Много для нее ново и мне жаль открывать ей кулисы жизни. Делаю маленькое отступление, для того чтобы вернее охарактеризовать ее. Впоследствии она уехала в Виленскую губернию и написала мне несколько писем. Она пишет сжато и умно. Местами даже литературно и поэтично. В одном месте она писала: «Я вчера нарвала в степи васильки и сплела из них чудный венок». Понимаешь? Она находится в таком возрасте (ей 18 лет), она так еще мало тронута жизнью, что плетет венок. А как много таких нежных существ! И больно когда эти нежные существа, вступая потом в свет, сталкиваются не с васильками, а с ужасной неприкрашенной жизнью, которая обрывает их лепестки и топчет их в грязь… Буду продолжать дальше. Однажды она заявила, что собирается уехать погостить в деревню. Известие это опечалило меня, и я почувствовал сильную боль. Я боялся, что она уйдет от меня навеки и снова настанет для меня прежний мрак, снова мною овладеет моя тоска. Настал канун ее отъезда. Она живет на Дальницкой улице, далеко, далеко. Место, заброшенное, пустое. Города там почти не видно. Мы часто сиживали с нею у ворот до часу ночи, и любовались Б<ольшой> Медведицей. Б<ольшая> Медведица вообще играла большую роль в нашей любви. Итак, настал канун отъезда. Она говорит мне: «Вот я уеду, и мы может быть никогда больше не увидимся». Я ответил ей: «Да», — и подумал: «Всё кончено. Встретились люди и разошлись. А полюби она меня, как хорошо было бы. Её любовь сделала бы меня счастливым. Я вошел бы в бухту и в душе моей воцарился бы мир и тишина. Но не суждено как видно. Сказать ей, что я люблю? Эх, не стоит. Может быть, она не поймет. Да и не надо. Страдать, страдать и страдать вот наш удел. Надеть шапку, попрощаться и уйти… в тёмную даль».

Она прочитала в моих глазах борьбу и спросила:

— «Чего вы такой скучный?»

— «Оттого, что хотелось бы многое сказать».

— «Скажите».

— «Не могу».

Она стала приставать, и я сказал ей, что я люблю её. Она молчала. Тогда я спросил — «Может быть вы любить кого-нибудь?» (надо тебе знать, что вокруг нее, как вокруг свечи, уже вились, привлеченные светом ее удивительно симпатичного лица несколько мотыльков в образе студента — социал-демократа, думавшего «взять» её своими патлами, пренебрежением к современному строю, положительными и трезвыми взглядами на «свободную любовь» и полным презрением к церковным обрядностям и браку, — и еще один «пистолет»).

Она ответила, что никого не любит.

Это для меня был сюрприз, так как я думал, что этот патлатый, так неделикатно выражавшийся о браке и расхваливавший удобства свободной любви заполонил её.

— «В таком случае ответствуйте, прекрасная синьорита, можете ли вы полюбить меня?»

Молчание и любовный взгляд. Я обнял её и прикоснулся к ней устами.

— «Чего же вы молчите?»

— «Вот Вам лучшее доказательство» — ответила она.

Она приняла мой поцелуй.

Хорошо светила в эту ночь Б<ольшая> Медведица. Вдруг калитка открылась. Вышла ее матушка.

— «Пора тебе в комнату», — сказала она ей.

Матушке в эту ночь не спалось. Она, как будто догадывалась, что с дочерью её что-то должно случиться в эту ночь. Она опоздала. Nous arrivons toujours si tard! 43 Она пришла поздно…

Мы просидели до трех часов ночи. Я лежал головой на ее плече, она играла моими волосами, мы беседовали о том, о сём, кругом было хорошо, тихо, Б<ольшая> Медведица улыбалась нам всеми своими семью звездами.

Я никогда не забуду этой ночи. Я буду умирать и буду помнить её…

На другой день она уехала, и я почувствовал, что от меня оторвалось что-то дорогое, близкое, кусок моего тела. Помню, на следующий день вечером я сидел на даче и мне казалось, что меня с нею связывает какой-то пояс в виде большого облака. С каким трепетом я ждал ее первого письма. Письмо было теплое, хорошее. И завязалась переписка.

Но вот мне показалось, что она любит меня только по-братски и я стал сильно страдать. Ты меня не узнал бы — так я осунулся, и никто не узнавал меня. И я стал плакать. Я умолял её в письмах приехать скорее, так как я умру с горя. Она всё обещала, но медлила. Раньше она подписывалась «Ваша Дина», а потом просто — Дина. Она очевидно не хотела, чтобы наша любовь далеко зашла. Я так понял и думал, что она любит меня исключительно братской любовью. Она писала в последнем письме: «Я так много пережила, прочитав Ваше письмо. Я не хочу, мне больно причинять страдания человеку, счастье которого для меня дорого, которого я люблю именно как брата, как очень близкого человека».

Наконец она приехала. Мы стали опять встречаться. Она много говорила о своем желании поехать в Германию, где сестра ее — медичка и я видел в этих разговорах желание дать мне понять, чтобы я на неё не рассчитывал. И я решил — пусть себе едет с Богом, а я забуду про свою неудачную любовь и найду утешение в работе. А я полюбил свою работу теперь горячо. По всей вероятности, думал я, она, опьяненная поклонением с моей стороны, возмечтала о себе слишком много. Может быть, ей хочется выйти за богатого замуж и проч. проч. Я стал так думать с тех пор, как она — скромная, чуждая к мишуре, стала вдруг очень и очень часто заглядывать в зеркало и говорить о жизни: «Я жить хочу». Мне стало казаться, что она говорит, уже не о той идейной жизни, о которой говорила раньше, а о жизни ради жизни.

Итак — я думал забыть про свою любовь, но вышло иначе. Три дня только назад мы окончательно объяснились с нею, и она ответила, что любит меня.

— «Как раньше?» — спросил я её.

— «Нет. Раньше было одно, а теперь другое».

— «А вы выйдете за меня замуж?»

— «Не будем об этом теперь говорить, — ответила она и добавила, — я хочу уметь работать».

Я понял, что ей неловко выходить замуж и сидеть у кого-либо на шее. После этого вечера я ее не видел. Последнее объяснение состоялось позавчера. Нет сомнения, что она меня любит.

Но что будет дальше?…

Дорогой Коля. Я поставлен в ужасные условия. Брат, как тебе известно, — солдат и ещё служить ему два года. Два года, стало быть, еще я должен кормить родных и управлять нашим домашним кораблем. Отвратительный корабль. Он протекает с тех пор, как я родился и сколько не затыкаешь его трещины и выкачиваешь из него воду — все же он тонет. Все деньги уходят на него. Но дело не в этом. Дело в том, что не знаю, как отнесутся ее родные ко мне. Родные ее — патриархальные евреи, но славные и гостеприимные. В Одессе у них масса родственников — целая саранча, миллион племянников, кузенов, кузин, дядей и тётушек. Они могут выдать её за одного из её кузенов, оборотливого и коммерческого, который будет её хорошо поить и кормить. Впрочем, родные хорошо относятся ко мне, и её сестра, которая, как кажется, по моим наблюдениям, благоволит ко мне, знает о моей любви и покровительствует.

А если бы согласиться родные не захотели, то она — Дина ведь не такая девушка, которая даст повести себя за рога к венцу за нелюбимого человека. Она послала мне из Вержболова карточку-открытку. На открытке изображен юноша, сидящий в кабинете и окруженный книгами. К юноше в белом облаке спускается прекрасная молодая девушка и говорит ему: «иди в долину слёз». Я сказал Дине — «идем вместе туда». Она согласна. А это — жертва с ее стороны, так как она, благодаря своей красоте и хорошим качествам, могла бы пойти в долину роз, а не в долину слёз. Кроме слёз, я не могу ничего обещать ей. Зато я обещаю ей интересную жизнь. Мы будем гореть, жить страданиями других, жить с пользой и она должна будет считать себя уже удовлетворенной тем, что спасла меня — одинокого, от тоски и быть может, самоубийства. Коля! Верь мне! Я прошёл через страшное горнило нужды, горя, прошёл через тысячу соблазнов, соприкасался со всякой грязью, но пронёс сосуд с чистой водою и не расплескал ни капли. Это чистая вода — душа, любовь ко всем падшим, униженным, оскорбленным (знаешь, какую я часто думу думал: поехать в Америку, в Нью-Йорк или в Англию и расцеловать первого негра и выразить ему свою симпатию. Как много страдали негры!), — и вера в работу свою. Я — не рыжий44. Если бы я на минуту подумал или пришел к убеждению, что я рыжий, я бросил бы работу. Сейчас подлецы в редакции сильно жмут меня. Требуют, чтобы я перестал писать о домах терпимости в угоду десяток буржуев45. Буржуи эти думают, что я задался целью подносить читателю клубничку. Ошибаются они горько. Я задумал большое дело. Я хотел широко осветить, как никто, это тёмное царство, показать, что падшая — наша сестра, и, что если поскоблить с неё грязь, мы натолкнёмся на чудный розан, на чудную душу, чего нет у многих девиц и дам, умащающих свои телеса благовонными маслами. У этих — чистое тело, но на месте души — ком грязи. Многое рассказал бы я тебе о проститутках, но боюсь, чтобы письмо не разрослось в дорогу от Одессы до Лондона. Удивительный народ! Некоторые говорят, — вот их подлинные слова «к чему нам это знать?» т. е. как живут и страдают проститутки. Зачем писать об этом. А одна модная артистка, вся сотканная из лучей, звуков и молитв говорит мне — «у вас, Кармен, хорошие струны, но зачем вы занимаетесь гнилью? Пусть гниет. Оставьте её».