Теория культурно-исторических типов (Кареев) — ДО

Теорія культурно-историческихъ типовъ.

(Н. Я. Данилевскій: «Россія и Европа. Взглядъ на культурныя и политическія отношенія славянскаго міра къ романо-германскому. Изданіе четвертое. Спб., 1889 г.).

Одинъ изъ поклонниковъ книги Данилевскаго Россія и Европа, заботливости котораго она обязана третьимъ и четвертымъ своими изданіями, именно Н. Н. Страховъ, называетъ ее „цѣлымъ катихизисомъ или кодексомъ славянофильства“, ибо въ ней, — говоритъ онъ, — послѣднее представлено „въ формѣ строгой, ясной, опредѣленной, въ такой точной и связной формѣ, въ какой едва ли существуетъ у насъ какое-нибудь другое ученіе“ (Предисловіе, стр. XXIII и XXIV). Не съ этой стороны предполагаемъ мы разобрать на слѣдующихъ страницахъ книгу Данилевскаго: есть у нея и другая сторона, которая можетъ заинтересовать людей, и не нуждающихся въ сведеніи основъ славянофильскаго ученія въ катихизисъ или кодексъ. Книга Данилевскаго, — говоритъ почтенный издатель, — содержитъ въ себѣ новый взглядъ на всю исторію человѣчества, новую теорію Всеобщей исторіи. Это, — продолжаетъ онъ, — не публицистическое сочиненіе, котораго вся занимательность заимствуется изъ извѣстныхъ практическихъ интересовъ: это — сочиненіе строго-научное, имѣющее добыть истину относительно основныхъ началъ, на которыхъ должна строиться наука исторіи (стр. XXVI). По мнѣнію г. Страхова, „переворотъ, который Россія и Европа стремится внести въ науку исторіи, подобенъ внесенію естественной системы въ науки, гдѣ господствовала система искусственная“ (стр. XXVII). Къ новому изданію книги Данилевскаго приложена большая статья (изъ Рус. Вѣстн. за 1888 г.) проф. К. Н. Бестужева-Рюмина, который также очень высоко ставитъ чисто-научную сторону сочиненія. Наприм., по его словамъ, это — „замѣчательнѣйшая изъ всѣхъ русскихъ книгъ послѣдняго времени, а, можетъ быть, даже и не одного послѣдняго… Каждое перечитываніе ея открываетъ въ ней новыя стороны… Самое существенное достоинство книги — установленіе теоріи культурно-историческихъ типовъ… Едва ли можно доказать, что прогрессъ совершался не іѣмъ путемъ, который указалъ Данилевскій… Высшая заслуга его книги — внесеніе; въ исторію естественной системы, а естественная система только одна, потому что двухъ системъ быть не можетъ“ (стр. 608—610). Вотъ эту-то научную сторону сочиненія Данилевскаго мы и подвергнемъ критикѣ.

Научные элементы Россіи и Европы довольно легко отдѣлить отъ публицистическихъ: они, такъ сказать, начинаютъ вплетаться въ публицистическую тему въ главѣ III и особенно съ IV, гдѣ опредѣляется, что такое система науки, чтобы составить все содержаніе главъ V и VI; къ числу главъ съ научнымъ преимущественно содержаніемъ нужно отнести и X; кромѣ того, и въ другихъ главахъ есть отдѣльныя мѣста, подлежащія научной критикѣ. На главныхъ изъ обозначенныхъ отдѣлахъ Россіи и Европы мы и сосредоточимъ свое вниманіе.

I. Отрицаніе Данилевскимъ общей теоріи общества.

Начнемъ съ самаго, на нашъ взглядъ, капитальнаго пункта въ историко-философскомъ ученіи Данилевскаго: онъ утверждаетъ, что общая теорія общества невозможна.

Въ концѣ шестой главы (стр. 167 и слѣд.) авторъ Россіи и Европы даетъ свою классификацію наукъ, заявляя самымъ категорическимъ образомъ, что „прибѣгаетъ“ къ ней „для доказательства высшей степени національности нѣкоторыхъ наукъ“ и что при этомъ остановится лишь на нужномъ для указанной частной цѣли. Классификація наукъ — предметъ весьма интересный и важный: онъ заслуживалъ бы того, чтобы имъ заняться самимъ по себѣ, а не ради доказательства какого-либо тезиса. Въ публицистической книгѣ, назначенной для превознесенія „Россіи“ надъ „Европой“, обращаться къ классификаціи наукъ, чтобы доказать націоналистическій же тезисъ, значить прямо подрывать довѣріе къ научнымъ основамъ этой классификаціи: невольно начинаешь думать, что послѣдняя подгоняется искусственно къ тому, что „требуется доказать“. Этому важному предмету авторъ отводитъ всего четыре страницы. Вотъ суть его аргументаціи. Теоретическими науками могутъ быть названы тѣ, которыя „имѣютъ своимъ предметомъ общія міровыя сущности, безотносительно къ тѣмъ спеціальнымъ формамъ, въ какія онѣ облечены“. Такихъ міровыхъ сущностей Данилевскій признаетъ три: матерію, движеніе и духъ, и соотвѣтственно имъ три теоретическія науки: химію, физику и психологію. Матерію и духъ можно назвать сущностями, но странно подъ ту же категорію подводить движеніе, которое въ физикѣ разсматривается какъ свойство матеріи. Самъ Данилевскій говоритъ далѣе, что „всѣ остальныя науки имѣютъ своимъ предметомъ лишь видоизмѣненія матеріальныхъ и духовныхъ силъ и законовъ“, забывая, что слѣдовало бы рядомъ съ матеріальными и духовными силами и законами по его классификаціи поставить еще силы и законы признаваемой имъ третьей сущности, т.-е. движенія. Упомянутыя видоизмѣненія происходятъ „подъ вліяніемъ морфологическаго принципа, о которомъ, — говоритъ Данилевскій, — мы замѣтимъ только, что онъ не проистекаетъ изъ свойствъ матеріи и ея движенія“, а „есть идеальное въ природѣ“. „Развивать мысль эту здѣсь не у мѣста“, — прибавляетъ онъ. Очень жаль, можемъ мы только сказать, потому что весьма любопытно было бы знать, какимъ образомъ можно представить себѣ общество, какъ „осуществленіе“ матеріи, движенія и духа или хотя бы одного духа „подъ вліяніемъ морфологическаго принципа“. Авторъ ограничивается лишь указаніемъ на то, что только химія, физика и психологія могутъ вырабатывать общія теоріи, а остальныя пауки могутъ отыскивать лишь частные законы, простирающіеся на болѣе или менѣе обширныя группы предметовъ или существъ. Различія между „общими теоріями“ и „частными законами“ у автора, однако, не проведено: вѣдь, и законы химіи, физики и психологіи, взятые каждый въ отдѣльности, простираются только на болѣе или менѣе обширныя группы предметовъ, и что можно сказать о падающихъ тѣлахъ, то оказывается совершенно неприложимымъ къ преломляющемуся свѣтовому лучу. Физіологія, Анатомія, науки филологическія, историческія и общественныя, — говорить далѣе Данилевскій, — не могутъ быть науками теоретическими, а могутъ быть лишь науками сравнительными. Опять неясно: странно противуполагать теоріи сравненіе, — это понятія несоизмѣримыя, и, кромѣ того, сравненіе есть одинъ изъ пріемовъ („сравнительный методъ“), которымъ пользуются нѣкоторыя науки именно для теоретическихъ цѣлей. Между прочимъ, вѣдь, и въ психологіи играетъ роль „сравнительный методъ“. Самое главное, впрочемъ, впереди. „Общественныя явленія, — говоритъ Данилевскій, — не подлежатъ никакимъ особаго рода силамъ, слѣдовательно, и не управляются никакими Особыми законами, кромѣ общихъ духовныхъ законовъ. Эти законы дѣйствуютъ особымъ образомъ подъ вліяніемъ морфологическаго начала образованія обществъ; но такъ какъ эти начала для разныхъ обществъ различны, то и возможно только — не теоретическое, а лишь сравнительное обществословіе и части его: политика, политическая экономія“ и т. д. Первая половина приведенныхъ словъ какъ будто является введеніемъ къ разсужденію о тождественности соціологическихъ законовъ, которые суть лишь общіе духовные законы, дѣйствующіе особымъ образомъ подъ вліяніемъ „морфологическаго начала“, но вдругъ авторъ сворачиваетъ въ сторону, заявляя, что это начало у одного общества одно, у другаго другое: откуда берется оно вообще и отъ чего оно столь разнообразно, Данилевскій не считаетъ нужнымъ объяснять. Очевидно, въ его умѣ смѣшиваются представленія теоретической соціологіи (обществословія, по его терминологіи) и практической политики, т.-е. категоріи существующаго и желательнаго: иначе онъ не сталъ бы доказывать своего тезиса ссылкой на доктринеровъ, рекомендующихъ всѣмъ государствамъ англійскую конституцію, какъ нѣчто желательное. Одно дѣло — узнать, что такое государство вообще, другое дѣло — признать ту или другую форму государства за наилучшую: изъ того, что нѣтъ общей теоріи устройства по одному шаблону всякаго политическаго общества, еще не слѣдуетъ, чтобы не было нѣкоторыхъ общихъ началъ, лежащихъ въ основѣ всякаго общества. Въ самомъ дѣлѣ, иначе нельзя было бы давать общихъ опредѣленій такимъ понятіямъ, какъ государство, власть, право, законъ, судъ, рента, капиталъ и т. п., т.-е. пришлось бы совсѣмъ отказаться отъ употребленія этихъ понятій въ наукѣ. Но идемъ далѣе. Признавая, что всѣ „явленія общественнаго міра суть явленія національныя“, Данилевскій находить, что они „какъ таковыя только и могутъ быть изучаемы и разсматриваемы“. Національность этихъ явленій онъ выводитъ изъ того, что у нихъ нѣтъ теоретической основы (сказано такъ: „за неимѣніемъ теоретической основы… всѣ явленія общественнаго міра“ и пр.). Оставляя въ сторонѣ неловкость выраженія, позволяющаго думать, что Данилевскій способенъ приписывать реальнымъ явленіямъ теоретическія, т.-е. возникшія въ умѣ человѣка основы, и допускающаго вопросъ, какъ назвалъ бы авторъ основы соціальныхъ явленій въ противуположность къ теоретическимъ основамъ, мы имѣемъ полное право спросить, почему же отсутствіе какихъ-то „самобытныхъ, не производныхъ силъ и законовъ“ у общественныхъ явленій дѣлаетъ ихъ непремѣнно національными? Притомъ, что это значить? Значитъ ли это, что, напр., экономическій законъ спроса и предложенія вообще не существуетъ, такъ какъ его можно назвать скорѣе интернаціональнымъ? Или это значитъ, что такой законъ, какъ не національный и, притомъ, имѣющій теоретическую основу, нужно выкинуть изъ числа соціологическихъ законовъ вообще? Но допустимъ, что все въ этой аргументаціи Данилевскаго обстоитъ благополучно: дальше является новое затрудненіе. Пусть всѣ общественные феномены національны, но почему же ихъ изучать и разсматривать только и можно какъ таковыя, т.-е., полагаемъ, какъ однѣ на другія непохожія, своеобразныя? Вѣдь, тогда позволительно было бы и такъ разсуждать: всѣ духовныя явленія индивидуальны, а потому какъ таковыя только и могутъ быть изучаемы и разсматриваемы, т.-е. общая теорія духовныхъ явленій невозможна. Въ сущности, вѣдь, такъ и аргументируетъ Данилевскій. Общественныя явленія, — дѣлаетъ онъ затѣмъ такую уступку, — конечно, могутъ и должны быть сравниваемы между собою (это уже нѣчто иное!), и изъ такого сравненія могутъ проистекать правила для болѣе или менѣе обширной группы человѣческихъ обществъ; но, — продолжаетъ онъ, — никогда политическое или экономическое явленіе, замѣчаемое у одного народа и тамъ умѣстное и благодѣтельное, не можетъ считаться уже по одному этому умѣстнымъ и благодѣтельнымъ у другаго. Отрекшись отъ только что провозглашеннаго принципа изученія общественныхъ явленій только какъ національныхъ въ пользу разсмотрѣнія ихъ на нѣкоторой нейтральной почвѣ, Данилевскій допускаетъ такіе выводы изъ подобнаго разсмотрѣнія, что они получаютъ у него (конечно, потенціально) примѣненіе по отношенію къ цѣлымъ группамъ человѣческихъ обществъ: почему же, спросимъ мы, немыслимы выводы, которые распространились бы на всѣ человѣческія общества? Замѣчательно далѣе, что эти выводы онъ назвалъ „правилами“. Дѣло въ томъ, что общее „обществословіе“ ищетъ законы, управляющіе соціальными явленіями, а не правила, какъ поступать въ томъ или другомъ случаѣ: Данилевскій снова смѣшалъ теоретическую и практическую (чистую и прикладную) науки. Съ другой стороны, изъ того, что умѣстное у одного народа можетъ быть неумѣстнымъ у другаго, вовсе не вытекаетъ, чтобы „общественныя науки были народны по самому своему объекту“. Объектъ общественныхъ наукъ вездѣ одинъ и тотъ же, и этому нисколько не мѣшаетъ, что практически умѣстное у одного народа неумѣстно у другаго. Наконецъ, такимъ аргументомъ можно какую угодно науку провозгласить неимѣющею общей теоріи: умѣстное при обработкѣ одного матеріала неумѣстно при обработкѣ другаго и въ области химической, и въ области физической, и въ области духовной. Самъ Данилевскій даетъ намъ такой примѣръ: „никто никогда не утверждалъ, что правила нѣмецкой грамматики обязательны и для русскаго языка“. Конечно, никто этого не утверждалъ, но именно потому, что никто не видѣлъ въ правилахъ нѣмецкой грамматики общихъ законовъ языка, но изъ того, что нельзя навязывать правила нѣмецкой грамматики грамматикѣ русской, никто не дѣлалъ того вывода, будто невозможно общее языкознаніе.

Цѣлью нашего разбора не было доказывать возможности общей теоріи общества: мы хотѣли только представить, на какихъ шаткихъ и непродуманныхъ положеніяхъ основанъ тезисъ Данилевскаго. Авторъ Россіи и Европы, притомъ, самъ себѣ противорѣчивъ: у него самого, несомнѣнно, была своя собственная теорія общества, была своя теорія одного изъ главнѣйшихъ общественныхъ явленій — исторіи. Недаромъ ему въ особую услугу и ставится его „теорія исторіи“. Откуда бы у него могла явиться мысль искать „законы историческаго развитія“ и та увѣренность, съ какою юнъ ихъ формулировалъ, если бы онъ въ глубинѣ души не допускалъ того, что сознательно было имъ отвергнуто ради доказательства положенія, имѣющаго мало общаго съ стремленіемъ къ научной истинѣ? Невозможность общей теоріи общества, якобы основанная на классификаціи наукъ, нужна была Данилевскому для того, чтобы обосновать научнымъ образомъ свое право въ извѣстныхъ случаяхъ быть ненаучнымъ.

Гораздо откровеннѣе заявляетъ авторъ Россіи и Европы, въ чемъ заключается суть его стремленій, самъ, притомъ, подчеркивая относящіяся сюда слова: „для всякаго славянина… идея славянства должна бытъ высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше просвѣщенія, выше всякаго земнаго блага“ (стр. 133). Слова эти вполнѣ умѣстны въ книгѣ, имѣющей значеніе „катихизиса славянофильства“, но изъ того, что поэтому катихизису „идея славянства должна быть выше науки“, уже видно, насколько можно ожидать „строгой научности“ (аттестація г. Страхова мигѣ Данилевскаго) отъ Россіи и Европы.

Оказалось нужнымъ во имя „идеи славянства“ отвергнуть самую возможность общей теоріи общества, и она была отвергнута, что не мѣшало, однако, автору книги формулировать отдѣльныя теоретическія положенія соціологическаго характера, которыя тоже пошли на службу идеѣ славянства.

II. Защита Данилевскимъ націонализма въ наукѣ.

Отрицаніе самой возможности общей теоріи общества нужно было Данилевскому, какъ мы видѣли, чтобы доказать существенно національный характеръ общественныхъ наукъ.

О національности науки Данилевскій говоритъ во второй половинѣ (стр. 163—171) главы VI, трактующей вообще „объ отношеніи народнаго къ общечеловѣческому“. Въ предъидущемъ, собственно говоря, мы разобрала самый конецъ этой главы, то мѣсто, гдѣ доказывается, что самъ объектъ общественныхъ наукъ существенно націоналенъ. Мы не будемъ здѣсь столъ же подробно останавливаться на только что указанныхъ страницахъ, берущихъ вопросъ шире, нежели можно было бы думать по разобранному нами окончанію главы: Данилевскій весьма интересно и въ общемъ очень вѣрно разсуждаетъ здѣсь о томъ, какъ въ науку вносятся „субъективная примѣсь и необходимая односторонность, зависящія отъ особенностей въ психическомъ строѣ разныхъ народностей“, какъ „національный характеръ придается наукѣ еще тѣмъ предпочтеніемъ, тою предплекціей, которыя каждый народъ оказываетъ нѣкоторымъ отраслямъ знанія“, что, по мнѣнію автора, зависитъ „отъ извѣстной соотвѣтственности, существующей между разными категоріями, на которыя раздѣляется предметъ научнаго изслѣдованія, и между склонностями, а, слѣдовательно, и способностями разныхъ народовъ“ и т. д. Историческіе примѣры, которыми онъ иллюстрируетъ свои соображенія, подобраны весьма удачно, и, вообще тридцать страницъ, посвященныхъ этому предмету, читаются съ удовольствіемъ. Въ сравненіи съ ними четыре послѣднія страницы главы, на коихъ мы остановились нѣсколько долѣе, производятъ положительно жалкое впечатлѣніе. Между тѣмъ, на нихъ-то Данилевскій говоритъ о наиболѣе существенной сторонѣ вопроса, доказывая національность общественныхъ наукъ „не только въ субъективномъ смыслѣ, какъ самъ онъ выражается, но и въ объективномъ“. Тамъ, гдѣ рѣчь шла о субъективной примѣси, зависящей отъ національности ученаго, нашъ авторъ былъ весьма ясенъ: онъ уподобляетъ истину благородному металлу, который мы можемъ извлекать не иначе, какъ обративъ его сначала въ сплавъ съ металлами неблагородными, съ чѣмъ, однако, приходится мириться, и прибавляетъ, что съ „теченіемъ времени, при разновидности различныхъ національныхъ направленій (и главнѣйшее подъ условіемъ этой разновидности), эти примѣси выдѣляются, элиминируются — и остается чистый благородный металлъ истины“. Ничего подобнаго не предвидится со стороны Данилевскаго по отношенію къ національнымъ объектамъ общественныхъ наукъ: тутъ уже элиминировать нечего, когда само изучаемое національно. Самъ онъ строго различаетъ привносимое въ науку извнѣ отъ объекта науки и, распространившись относительно перваго, оставляетъ насъ въ полномъ недоумѣніи, что же слѣдуетъ извлечь изъ его тезиса о существенно національномъ характерѣ общественныхъ наукъ? Въ извѣстномъ смыслѣ національными предметами науки могутъ быть и не общественныя явленія: возможно, наприм., заниматься отечественною геологіей, географіей, фауной, флорой и т. д., или чужеземною, какъ занимаются или отечественною, или иностранною исторіей. Конечно, не это имѣлъ въ виду Данилевскій, а нѣчто другое. Это нѣчто другое нужно поискать, разъ авторъ самъ намъ его не показываетъ.

„Плоды науки, — говоритъ Данилевскій въ одномъ мѣстѣ разсматриваемой главы (стр. 166), — суть достояніе всего человѣчества, въ большей мѣрѣ, чѣмъ прочія стороны цивилизаціи, которыя въ такой полнотѣ не могутъ передаваться отъ народа къ народу, особливо же отъ одного культурно-историческаго типа къ другому, но самое произращеніе этихъ плодовъ,;т.-е. обработка и развитіе наукъ, носитъ на себѣ не менѣе національный характеръ, чѣмъ искусство, народная и государственная жизнь“. Мы ставимъ вопросъ: къ чему скорѣе всего авторъ Россіи и Европы отѣесъ бы данныя общественныхъ наукъ — къ плодамъ ли науки, составляющимъ общее достояніе, причемъ національныя примѣси элиминируются, или же къ той категоріи предметовъ, которые не могутъ, по теоріи Данилевскаго, передаваться однимъ народомъ другому? Нѣтъ никакого сомнѣнія, что на этотъ вопросъ Данилевскій отвѣтилъ бы во второмъ смыслѣ. Во-первыхъ, общей теоріи общественныхъ явленій нѣтъ, и авторъ прямо нападаетъ, наприм., на политическую экономію, „думающую, — какъ онъ выражается, — что всякое господствующее въ ней ученіе есть общее для всѣхъ царствъ и народовъ“. Во-вторыхъ, по собственнымъ словамъ Данилевскаго, „наиболѣе національный характеръ имѣютъ (или, по крайней мѣрѣ, должны бы имѣть для успѣшности своего развитія) науки общественныя“, а то, что наиболѣе національно, и не подлежитъ передачѣ. Можно прибавить: не подлежитъ и заимствованію. Мы думаемъ, что выводъ отсюда одинъ только и можетъ быть, который и сдѣланъ авторомъ Россіи и Европы не въ формѣ какого-либо отвлеченнаго тезиса, а именно въ видѣ цѣлой его книги. Данилевскій мечталъ о самобытной русской наукѣ, о русской теоріи всеобщей исторіи, и его патріотическое увлеченіе подсказало ему требованіе отъ общественныхъ наукъ наиболѣе національнаго характера. Такимъ образомъ, по его представленію, общей теоріи соціальныхъ явленій не можетъ быть не только въ смыслѣ общепримѣнимости, но и въ смыслѣ общепризнаваемости: общественный явленія, представляемыя жизнью разныхъ народовъ, не подводятся подъ общіе принципы, а съ другой стороны соціальныя науки у разныхъ народовъ необходимо должны имѣть разные принципы. Такой выводъ какъ нельзя болѣе естественъ, разъ авторъ смѣшиваетъ задачи чистой и прикладной науки: условія жизни и историческія традиціи отдѣльныхъ народовъ неодинаковы, у каждаго существуютъ свои особыя задачи, интересы ихъ равнымъ образомъ не одни и тѣ же, и стоитъ только внести въ науку въ качествѣ принциповъ все это, т.-е. условія существованія и преданія исторіи, современные интересы и задачи будущаго, какіе только мы находимъ у того или другаго народа, чтобы на самомъ дѣлѣ получить науку съ характеромъ не менѣе національнымъ, чѣмъ тотъ, какимъ отличается народная и государственная жизнь. Но такая національная наука будетъ только обобщать факты національной жизни, т.-е. не будетъ общепримѣнимой, а, съ другой стороны, и признавать ее станутъ только тамъ, гдѣ она возникла, какъ возведеніе окружающей дѣйствительности на степень отвлеченной идеи. Если было бы такъ, то сдѣлалось бы совершенно невозможнымъ пониманіе учеными однѣхъ странъ общественныхъ теорій, создаваемыхъ учеными другихъ странъ: общественныя науки двухъ народовъ были бы столь же различны, какъ ихъ языки. Въ другихъ наукахъ, именно, главнымъ образомъ, въ естествознаніи, Данилевскій признаетъ возможность общей истины, постепенно очищаемой отъ національныхъ примѣсей, безъ которыхъ, по его представленію, науки разрабатываться не могутъ, но здѣсь уже дѣло не въ примѣсяхъ, а въ самомъ существѣ, строго національномъ: элиминировать приходится не его (что бы тогда осталось отъ науки?), а именно все чужое, все выросшее не на родной почвѣ, а потому, конечно, мѣшающее наукѣ сохранять „наиболѣе національный характеръ“. Но будетъ ли такая наука наукой въ истинномъ значеніи этого слова? На этотъ вопросъ пусть отвѣтитъ самъ читатель.

Мы не станемъ излагать здѣсь собственныхъ своихъ взглядовъ на этотъ предметъ: тотъ, кого они заинтересовали бы, можетъ обратиться къ статьѣ нашей Мечта и правда о русской наукѣ, помѣщенной въ XII книгѣ Русской Мысли за 1884 г.» или къ нашей брошюрѣ Лекція о духѣ русской наука, напечатанной въ Варшавѣ въ 1885 г. Не отрицая важнаго значенія для общественныхъ наукъ тѣхъ національныхъ вкладовъ, которые имѣютъ свой корень въ особенностяхъ духа и историческихъ судебъ отдѣльныхъ народовъ, видя въ такихъ вкладахъ весьма важное средство обогащать науку новыми идеями, которыя жизнь могла выработать только у извѣстнаго народа съ извѣстною духовною физіономіей и съ извѣстнымъ прошлымъ и настоящимъ, мы требовали, однако, чтобы вклады эти были дѣйствительно научные и чтобы они дѣлались предметомъ научнаго синтеза съ другими такими же вкладами. «Національная наука, — писали мы, — обязана вести свое дѣло такъ, чтобы то, что могло по условіямъ данной общественности выработаться только въ ней, было признано и другими, „чужими“, какъ дѣйствительный вкладъ въ сокровищницу знанія, какъ поправка, расширеніе взглядовъ, выработанныхъ при иныхъ условіяхъ, всегда, конечно, одностороннихъ, и какъ освѣщеніе истины съ новой стороны». Общечеловѣческая наука, состоящая изъ теоретическихъ истинъ, способныхъ получить признаніе у всѣхъ народовъ, и составляется, какъ результатъ синтеза національныхъ вкладовъ, но именно лишь постольку, поскольку содержащіяся въ нихъ истины отрѣшаются отъ своей мѣстной и временной окраски, отвлекаются отъ конкретной національной дѣйствительности. Изъ того, что у насъ подъ общечеловѣческимъ часто разумѣли одно западно-европейское, противъ чего протестуетъ Данилевскій (стр. 119 и лѣд.), еще отнюдь не слѣдуетъ, чтобы общечеловѣческаго не могло существовать, чтобы «понятіе объ общечеловѣческомъ не имѣло въ себѣ ничего реальнаго и дѣйствительнаго», какъ заявляетъ Данилевскій (стр. 128). Если тутъ только нѣтъ игры словами и понятіями (авторъ, отрицая общечеловѣческое, признаетъ всечеловѣческое), то Данилевскій долженъ былъ бы видѣть въ наукѣ не совокупность истинъ, общихъ или по самому существу своему могущихъ сдѣлаться общими всѣмъ народамъ, а совокупность всего, что принимается за истинное всѣми народами, хотя бы отдѣльныя національныя истины и противорѣчи ли однѣ другимъ: всечеловѣческое, — говоритъ онъ, — «состоитъ только изъ совокупности всего народнаго, во всѣхъ временахъ и мѣстахъ существующаго и имѣющаго существовать» (стр. 128). Не будемъ спорить о словахъ. Пусть всечеловѣческая наука будетъ суммой всѣхъ національныхъ наукъ, не сведенныхъ къ одной, такъ сказать, всеединой наукѣ, но тогда зачѣмъ «элиминировать національныя примѣси» для полученія чистаго благороднаго металла истины, о чемъ говоритъ самъ же Данилевскій (стр. 139)? Для того, чтобы «плоды науки были дѣйствительно достояніемъ всего человѣчества», на что авторъ Россіи и Европы, какъ мы видѣли, соглашается (стр. 166), именно нужно идти дальше простой суммы «всечеловѣческаго», именно нужно изъ нея элиминировать то, что по своей національной исключительности можетъ быть достояніемъ только одного народа, будучи неспособно къ возведенію на высшую ступень общечеловѣческаго, именно нуженъ тотъ синтезъ, который изъ «совокупности» дѣлаетъ нѣчто единое, общее. Если же признать научнымъ достояніемъ всего человѣчества совокупность всего народнаго въ наукѣ, то человѣчество будетъ поставлено въ большое затрудненіе: народное въ наукѣ необходимо должно быть такъ тѣсно связано съ условіями жизни, историческими преданіями, интересами и задачами отдѣльныхъ народовъ, а все это не только различно у разныхъ народовъ, но вдобавокъ еще нерѣдко вносить въ ихъ взаимныя отношенія такой антагонизмъ, что разобраться въ хаосѣ противорѣчій не будетъ никакой возможности. Мы увидимъ, что иного результата въ вопросѣ объ общечеловѣческой наукѣ Данилевскій и не могъ получить при своей исходной точкѣ зрѣнія, отрицающей всемірно-историческій синтезъ культурныхъ продуктовъ отдѣльныхъ націй: въ этомъ отрицаніи и заключается сущность его теоріи культурно-историческихъ типовъ.

И такъ, Данилевскій — безусловный защитникъ націонализма въ наукѣ, причемъ, однако, его аргументы не могутъ быть названы убѣдительными. Ставъ на такую точку зрѣнія относительно общественныхъ наукъ, онъ, разумѣется, долженъ былъ самъ придать своимъ историческимъ воззрѣніямъ націоналистическій характеръ; только подъ такимъ условіемъ и возможно было превращеніе «естественной системы исторіи», къ которой онъ стремился, въ «катихизисъ славянофильства», получившійся, на самомъ дѣлѣ, изъ его книги.

Когда-то Гизо, какъ французъ, объявилъ, что съ строго философской точки зрѣнія французская цивилизація одна наилучшимъ образомъ отражаетъ всю европейскую цивилизацію, даже воспроизводитъ вѣрнѣе, чѣмъ всякая другая, общій типъ, основную идею цивилизаціи. Конечно, это было патріотическое увлеченіе, отъ каковаго открещивается и Бокль, принадлежавшій къ англійской націи и утверждавшій, что наиболѣе нормальной была исторія Англіи. Къ этимъ двумъ примѣрамъ прибавимъ третій: для нѣмца Гегеля германскій духъ былъ выразителемъ послѣдняго момента въ развитіи «всемірнаго духа», завершеніемъ исторіи человѣчества. Чтобы не забыть и Италію, укажемъ на итальянскаго патріота Джіоберти, написавшаго громадный томъ О гражданскомъ и моральномъ первенствѣ Италіи. Общечеловѣческая историческая наука, обязанная многимъ и Гизо, и Боклю, и Гегелю, конечно, «элиминируетъ» такія національныя пристрастія, и это ее нисколько не обезцвѣтитъ; всечеловѣческой наукѣ, кажется, нужно было бы быть «совокупностью всего народнаго» и въ этихъ, только что нами приведенныхъ утвержденіяхъ писателей разныхъ національностей относительно историческаго значенія послѣднихъ. Такъ какъ, впрочемъ, эти писатели другъ другу противорѣчатъ, то каждому народу, повидимому, остается только признавать за истину то, что ему говоритъ его собственная по самому существу своему національная наука. У Данилевскаго на дѣлѣ такъ и выходитъ: для славянъ, которые, по его словамъ, идею славянства должны ставить выше науки (разумѣется, общечеловѣческой, а не славянской, такъ какъ послѣдняя и есть носительница идеи славянства), онъ даетъ славянскую истину, какъ Гизо давалъ своимъ соотечественникамъ истину французскую, Бокль — англійскую, Гегель — нѣмецкою, Джіоберти — итальянскую.

Въ VI главѣ Россіи и Европы есть одно мѣсто, гдѣ Данилевскій, повидимому, принципіально возстаетъ противъ подобной идеализаціи «своего». Именно онъ указываетъ на то, что «само ученіе славянофиловъ», имѣвшее одинъ изъ источниковъ своихъ въ германской философіи, «не чуждо было оттѣнка гуманитарности, т.-е. увлеченія общечеловѣческимъ»: «если, — говоритъ онъ, — оно напирало на необходимость самобытнаго національнаго развитія, то отчасти потому, что, сознавая высокое достоинство славянскихъ началъ, а также видя успѣвшую уже высказаться, въ теченіе долговременнаго развитія, односторонность и непримиримое противорѣчіе началъ европейскихъ, считало, будто бы славянамъ суждено разрѣшить общечеловѣческую задачу, чего не могли сдѣлать ихъ предшественники. Такой задачи, — замѣчаетъ авторъ, — однако же, вовсе и не существуетъ, по крайней мѣрѣ, въ томъ смыслѣ, чтобы ей когда-нибудь послѣдовало конкретное движеніе, чтобы когда-нибудь какое-либо культурно-историческое племя ее осуществило для себя и остальнаго человѣчества» (стр. 121). Весьма резонныя слова; но что же оказывается: Данилевскій ихъ забываетъ страницъ черезъ четыреста, т.-е. къ концу книги, гдѣ, «вмѣсто заключенія», мы находимъ главу XVII о «славянскомъ культурно-историческомъ типѣ».

Въ этой главѣ Данилевскій даетъ «возможно краткія и всеобъемлющія формулы» результатовъ, достигнутыхъ жизнью отдѣльныхъ народовъ, и сравниваетъ эти формулы «съ теоретическими требованіями (тутъ онѣ оказались возможными) отъ полнаго и всесторонняго хода историческаго движенія» (стр. 516). Категорій культурныхъ дѣятельностей онъ насчитываетъ «ни болѣе, ни менѣе четырехъ», именно дѣятельности: 1) религіозную, 2) культурную въ тѣсномъ смыслѣ слова (наука, художество, техника), 3) политическую и общественно-экономическую (стр. 517). Въ первоначальныхъ культурахъ всѣ эти дѣятельности еще смѣшаны, но еврейская культура уже исключительно религіозная, греческая — собственно культурная (эстетическая), римская, главнымъ образомъ, — политическая, т.-е., по автору, типы: еврейскій, греческій и римскій суть типы одноосновные (стр. 522). Германо-романскій культурно историческій типъ Данилевскій опредѣляетъ уже какъ политико-культурный, и поэтому называетъ его двуосновнымъ (стр. 525). Что касается славянскаго типа, то, по пророчеству автора Россіи и Европы, онъ «въ первый разъ представилъ синтезъ всѣхъ сторонъ культурной дѣятельности въ обширномъ значеніи этого слова, — сторонъ, которыя разрабатывались его предшественниками на историческомъ поприщѣ въ отдѣльности или въ весьма неполномъ соединеніи», т.-е. «будетъ первымъ полнымъ четырехосновнымъ культурно-историческимъ типомъ» (стр. 556).

Гнэо говорилъ, что французская цивилизація вѣрнѣе воспроизводитъ общій типъ, основную идею цивилизаціи: Данилевскій оспариваетъ эту привилегію въ пользу славянской культуры.

Бокль утверждалъ, что самый нормальный ходъ общественнаго развитія представляется англійскою исторіей, и эту привилегію Данилевскій переносить на славянъ.

Гегель видѣлъ въ германскомъ духѣ выраженіе послѣдняго момента въ развитіи «всемірнаго духа: „нѣтъ, — говоритъ Данилевскій, — только славянамъ суждено создать окончательный четырехсоставный типъ культуры“.

Данилевскій на стр. 121 своей книги писалъ, что никогда никакое культурно-историческое племя не осуществитъ для себя и для остальнаго человѣчества задачу человѣчества: тотъ же Данилевскій на стр. 556—557 той же книги предсказываетъ, что славяне создадутъ синтезъ тѣхъ сторонъ культуры, которыя разрабатывались евреями, греками, римлянами, „германо-романцами“ въ отдѣльности или въ весьма неполномъ соединеніи, и что потому „на обширныхъ равнинахъ славянства должны слиться въ одинъ обширный водоемъ“ всѣ потоки всемірной исторіи и къ берегу этого водоема должны собраться „чуждые народы“ утолять свою духовную жажду.

Кто изъ нихъ правъ и гдѣ правъ самъ себѣ противорѣчащій Данилевскій? Съ точки зрѣнія общечеловѣческой науки, отвергаемой, однако, авторомъ Россіи и Европы, правъ только одинъ онъ на страницѣ 121 своей книги. Съ точки зрѣнія національныхъ наукъ и науки всечеловѣческой, какъ ихъ совокупности, пришлось бы, наоборотъ, признать одинаково правыми всѣхъ и неправымъ только самого Данилевскаго на стр. 121.

И такъ, до сихъ поръ относительно научной стороны Россіи и Европы мы узнали двѣ вещи: 1) позволительно, отрицая самую возможность общей теоріи общественныхъ явленій, слѣдовательно, и исторіи, тѣмъ не менѣе, создавать общую теорію исторіи и предъявлять „ходу историческаго движенія“ извѣстныя „теоретическія требованія“, съ которыми можно было бы сравнивать краткія, но всеобъемлющія формулы развитія отдѣльныхъ народовъ; 2) позволительно, отрицая общечеловѣческую науку, создавать науку всечеловѣческую, которая должна составиться изъ всего, что ни на-есть самаго народнаго въ отдѣльныхъ научныхъ литературахъ, хотя бы имѣющая отсюда получиться „естественная система“ напоминала собою самый неестественный хаосъ національныхъ мнѣній.

III. Отрицаніе Данилевскимъ единой нити въ развитіи человѣчества.

Переходимъ теперь къ главной мысли Данилевскаго. „Онъ, — говоритъ г. Страховъ въ своемъ предисловіи къ Россіи и Европѣ, — далъ новую формулу для построенія исторіи, формулу гораздо болѣе широкую, чѣмъ прежнія, и потому, безъ всякаго сомнѣнія, болѣе справедливую, болѣе научную, болѣе способную уловить дѣйствительность предмета, чѣмъ прежнія формулы. Именно онъ отвергъ единую нить въ развитіи человѣчества, ту мысль, что исторія есть прогрессъ нѣкотораго общаго разума, нѣкоторой общей цивилизаціи. Такой цивилизаціи нѣтъ, — говоритъ Данилевскій, — существуютъ только частныя цивилизаціи, существуетъ развитіе отдѣльныхъ культурно историческихъ типовъ“. Прежній взглядъ г. Страховъ и называетъ искусственнымъ, противуполагая ему взглядъ Данилевскаго, какъ естественный. Мы и разберемъ теперь поочередно отрицаніе Данилевскимъ единой нити въ развитіи человѣчества и его теорію культурно-историческихъ типовъ.

Данилевскій совершенно вѣрно подмѣтилъ одну особенность въ западно-европейскомъ пониманіи исторіи человѣчества: это — встрѣчающееся и у историковъ, и у философовъ исторіи (напримѣръ, у Гегеля или у Конта) отождествленіе судьбы романо-германской Европы съ судьбами всего человѣчества (стр. 85). Впрочемъ, изъ русскихъ писателей не одинъ Данилевскій это подмѣтилъ: я бы могъ привести здѣсь мнѣнія по этому пункту гр. Л. Н. Толстаго (въ Войнѣ и Мирѣ) и Стронина (въ Исторіи общественности). Далѣе, авторъ Россіи и Европы и объяснилъ хорошо причину этого явленія, указывая на нѣкоторую ошибку исторической перспективы: разобравъ дѣленіе всемірной исторіи на древнюю, среднюю и новую, онъ обращаетъ вниманіе читателя на тотъ фактъ, что „различія, замѣчаемыя въ характерѣ событій среднихъ и новыхъ вѣковъ, должны были показаться столь важными и существенными для историковъ, къ которымъ они были ближе (и по времени, и по тому, что совершались въ средѣ того же племени, къ которому принадлежали эти историки), что все остальное человѣчество и всѣ предшествовавшіе вѣка представлялись имъ какъ бы на заднемъ планѣ ландшафта, гдѣ всѣ отдѣльныя черты сглаживаются, и онъ служитъ только фономъ для первыхъ плановъ картины. Но, — продолжаетъ Данилевскій, — не кажущееся и видимость, а сущность и дѣйствительность составляютъ дѣло науки. Этотъ перспективный взглядъ на исторію произвелъ ту ошибку, что вся совокупность фазисовъ совершенно своеобразнаго развитія нѣсколькихъ одновременно и даже послѣдовательно жившихъ племенъ, названная древнею исторіей, была поставлена на ряду, на одну ступень съ каждымъ изъ двухъ фазисовъ развитія одного только племени, какъ бы третій первоначальный фазисъ развитія этого племени“ (стр. 84 и 85). Этимъ, дѣйствительно, исторія вытягивается въ одну линію, и лучшимъ примѣромъ такого изображенія всемірной исторіи является философія исторіи Гегеля, разсматривающая жизнь многихъ народовъ, которыхъ мы обозначаемъ общимъ именемъ древняго Востока, какъ младенчество всего человѣчества, исторію Греціи — какъ его юность, исторію Рима — какъ его зрѣлый возрастъ, исторію германскаго Міра — какъ его старость: тутъ, во-первыхъ, части отвѣчаютъ за цѣлое, а, во-вторыхъ, все нанизывается на одну нить. Послѣднее особенно замѣтно въ примѣненіи общей идеи къ подробностямъ: такъ, Гегель начало исторіи полагаетъ къ Китаѣ, а Индію заставляетъ продолжать то, что начато было въ Китаѣ, чтобы предоставить дальнѣйшее продолженіе Персидскому государству, въ которомъ, опять-таки, за вавилоно-ассирійскимъ элементомъ слѣдуетъ финикійско-еврейскій, а за нимъ — египетскій. Этотъ примѣръ показываетъ, что, кромѣ перспективной ошибки, о которой говоритъ Данилевскій, тутъ играетъ роль другая еще ошибка — предположеніе внутренняго единства всемірной исторіи, якобы совершающагося по одному опредѣленному плану. Въ главѣ III первой книги Основныхъ вопросовъ философіи исторіи (т. I, стр. 43 и слѣдующія по второму изданію) нами было разобрано такое представленіе всемірной исторіи и обнаружена его ложность, такъ что въ общемъ пришлось бы только соглашаться съ Данилевскимъ, приводя тѣ мѣста его книги, въ которыхъ онъ критикуетъ обычное представленіе о вытянутой въ одну линію всемірной исторіи. Такъ какъ цѣлью настоящей статьи мы и не думали ставить подкрѣпленіе собственныхъ историко-философскихъ воззрѣній ссылками на одного изъ своихъ въ данномъ случаѣ единомышленниковъ, равно какъ вовсе не думали подкрѣплять вѣрныя, на нашъ взглядъ, положенія Данилевскаго, новыми соображеніями, которыя ему въ голову не приходили, то на констатированіи того факта, что Данилевскій отвергъ единую нить въ исторіи человѣчества, и на заявленіи о своемъ согласіи съ нимъ въ этомъ отношеніи и можно остановиться, не входя въ подробности его аргументаціи. Мало, однако, отвергнуть то или другое положеніе: еще вопросъ въ томъ, какой изъ этого будетъ сдѣланъ выводъ и чѣмъ будетъ замѣнено отвергнутое.

Громадное большинство философовъ исторіи вѣрило въ единый планъ развитія всего человѣчества, отдѣльнымъ моментамъ котораго (плана) соотвѣтствуютъ исторіи отдѣльныхъ народовъ, начиная съ культурныхъ народовъ древняго Востока и кончая новѣйшими европейскими націями. Данилевскій отрицаетъ существованіе такого плана, замѣняя его нѣсколькими „самостоятельными, своеобразными планами историческаго развитія“ (стр. 88) отдѣльныхъ культурно-историческихъ типовъ, которыхъ онъ насчиталъ именно болѣе десяти. Если первое воззрѣніе исторію всѣхъ народовъ вытягиваетъ въ одну линію, дѣлая, напримѣръ, изъ Рима только продолженіе Греціи, то въ Россіи и Европѣ исторіи отдѣльныхъ „культурныхъ типовъ“ представляются какъ параллельныя линіи, никогда не встрѣчающіяся, нигдѣ не соприкасающіяся, нигдѣ не сливающіяся. Конечно, Римъ не былъ простымъ продолженіемъ Греціи, какъ это часто принимается въ планомѣрныхъ философіяхъ исторіи: у Греціи была своя собственная линія, которая продолжалась и въ то время, когда, по ходячему представленію, Грецію смѣнилъ Римъ, равно какъ и у Рима была своя линія еще въ ту эпоху, когда Греція жила полною жизнью. Тѣмъ не менѣе, въ представленіи, дѣлающемъ изъ Рима преемника Греціи, есть доля истины, и вотъ эту-то долю истины Данилевскій игнорируетъ, ударяясь въ противуположную крайность, т.-е. доказывая полную обособленность тѣхъ линій, которыя противуположное воззрѣніе дѣлало продолженіями однѣ другихъ. Воззрѣніе, нашедшее самое рѣзкое выраженіе въ философіи исторіи Гегеля, допускаетъ именно, что нѣчто, имѣвшее сначала форму Греція, такъ сказать, цѣликомъ перелилось въ форму Рима, такъ что при этомъ отъ Греціи какъ будто ничего больше и не осталось, но за то Римъ только тутъ настоящимъ образомъ началъ существовать; на самомъ дѣлѣ было, разумѣется, не такъ, хотя и не такъ, какъ думаетъ Данилевскій, — утверждающій, что совсѣмъ никакой общей исторіи въ только что указанномъ смыслѣ не существуетъ, ибо есть-де особый законъ непередаваемости цивилизаціи отъ одного культурно-историческаго типа другому (стр. 97). Историческія линіи, раздѣльно существующія, но соприкасающіяся одна съ другою и даже одна съ другою сливающіяся, гегельянская концепція неправильно дѣлаетъ отрѣзками нѣкоторой единой линіи, проходящей черезъ всю всемірную исторію, забывая при этомъ ихъ раздѣльное существованіе, а теорія Данилевскаго, наоборотъ, изолируетъ ихъ одну отъ другой, несмотря на то, что онѣ между собою, все-таки, переплетаются. Гегель во имя единства „всемірнаго духа“ ломаетъ всѣ историческія перегородки, — Данилевскій во имя самобытности культурно историческихъ типовъ закупориваетъ всѣ отдушины въ этихъ перегородкахъ.