Дети набережной

Дети набережной

(Из жизни Одесского порта)

— Вот так мороз!

— Хуже огня печет!

— Аж дух захватывает!

— А у тебя, бабушка, кто тут лежит?!

— Родной сын. Руку ему на фабрике отхватило…

Так восклицала и такими фразами обменивалась большая толпа, облепившая широкие ворота N-ской больницы.

Неприветливо было на улице. На мостовой и панелях белыми застывшими волнами лежал снег, и он сеял без конца, острый, колючий.

Каждую минуту при этом с затянутого льдом моря срывался норд-ост. Он напоминал бешеного пса, перегрызшего цепь; выл, рычал, поднимал до крыш облака снежной пыли и винтил их, терзал телеграфные провода, вывески, нагие, сморщенные акации, гнался за пешеходами, валил их с ног и обжигал ледяным дыханием.

— Господи! Когда же наконец откроют ворота!! — заскулила женщина с ребенком на руках.

— Не раньше чем через полчаса, — ответил простуженный голос.

— Я замерзну!

Какой-то нервный субъект взялся за массивную чугунную ручку калитки и стал энергично трясти ее.

— Так их, иродов, молодчина! — загудела толпа.

Калитка с треском распахнулась, и вырос больничный сторож. Он был похож на медведя в своей толстой овчине с мохнатым отложным воротником, в высокой смушковой шапке и черных валенках.

— Ну, чего?! — прикрикнул он на субъекта, дергавшего ручку.

— Легче!.. Я, брат, не из пугливых! — ответил тот задорно.

— Сказано: в полпервого пущать будут, — несколько уже мягче проговорил сторож.

— Можно сейчас! Мы не собаки!

— Тебе хорошо! — вмешались другие. — Наворотил на себя целого барана, а мы тут мерзнуть!

Но вот внимание толпы было отвлечено в сторону. К больнице со звоном подкатили аристократические сани.

Толстый румяный кучер с трудом осадил вороных. Рядом с ним восседал, подбоченясь орлом, лакей в цилиндре.

Лакей ловко спрыгнул с козел и высадил даму. Он подбежал после к воротам и густым басом и властно, точно барыня его была королевой, крикнул:

— Пропустите!

Толпа машинально раздалась, поглядывая на нее не то с робостью, не то с любопытством.

— Скоро прием?! — спросила певуче на ходу барыня.

— Скоро, скоро, ваше сия-сь! Пожалуйте! — засуетился сторож.

Она, не слушая его, величественно прошла меж двух живых стен и скрылась в открытой калитке.

Когда дама скрылась, толпа снова, и на этот раз с остервенением, набросилась на сторожа:

— А ей можно?!

— Она в шляпе?!

— Вот какие у вас порядки!

— Бедный погибать должон!..

— Не ваше дело! Кого хочу, того пускаю! А ты не лазь! — огрызался сторож.

Он оттолкнул слишком напиравшего субъекта и с грохотом захлопнул калитку.

Толпа приуныла и притихла.

Прошло несколько минут тягостного молчания. Вдруг в тишину врезался чей-то тоненький голос. Казалось, что пискнула крыса. Голос послышался снизу, с земли.

— Нет правды на свете!

Все нагнули головы и увидали затертого среди них малыша лет двенадцати — тринадцати, ростом в полтора аршина.

Как тоненькая сосулька, выглядывал он из легкой синей блузки и таких же штанишек.

На голове его чудом держалась величиной в блюдце шапочка, такая, какие носят английские моряки.

Пропищав великую истину, он смело окинул толпу быстрыми карими глазами.

Малыш этот был не кто иной, как Сенька Горох — почетный гражданин одесского карантина и видный представитель малолетних портовых стрелков, или блотиков. Он вставил свою фразу в общий хор с апломбом человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы.

Некоторые при виде малыша с лисьей мордочкой улыбнулись, а приказчик бакалейного магазина Сидоров, стоявший с ним рядом, заметил:

— Ишь, искатель правды нашелся!

— Может быть, на том свете есть правда, — проскулила опять замерзавшая женщина.

— И на том свете нет! — отрезал, хмуря брови и шмыгая носом, Сенька.

Приказчик засмеялся. Сенька забавлял его.

— Хорошо, у кого деньги, — продолжал распространяться Сенька.

— Чем хорошо? — спросил приказчик, закуривая папиросу.

— Шмырника подмазать можно.

— Шмырника?… Это что же такое?

— Сторож.

— Ловко!

— Подмазать его, он и будет — а ни-мур-мур!

— А что такое — а ни-мур-мур?

— Ну… бархатный!..

— Вот так язык!..

— С деньгами даже к самому богу пролезешь!.. Приказчик нашел, очевидно, что достаточно уделил внимания сопляку, закурил и весь ушел в свою папиросу. Он совершенно забыл о нем, но Сенька напомнил ему о своем присутствии.

— Эх! — пропищал он громко, пильнув указательным пальцем, словно смычком, под носом. — Пропал одесский карантин!

— А что? — поинтересовался приказчик.

— Как же?! — ответил тот сокрушенно. — Декохт такой, что упаси господи!

— Декохт?!

— Ну да… голод!.. Страсть как терпит народ! Валяется по ночам в клепках и вагонах! На баржан четырех копеек нет!

— А баржан что такое?

— Да что вы, ей-богу, смеетесь? — обиделся Сенька. — Не знаете, что баржан — приют?

— Откуда же мне знать! — стал оправдываться со смехом приказчик.

Сенька пожал плечами.

— А у нас скоро опять забастовка.

— Где?

— В карантине.

— Почему же «у нас?»

— Я там живу… работаю…

— Вот как?! Кто бастовать будет?!

— Все как есть! Матросы, кочегары, угольщики, полежалыцики, сносчики…

— Чего так?

— Как чего?! — вспыхнул Сенька. — Что-о?! Только Русскому обществу да всяким подрядчикам наживаться?! Довольно!.. — Глаза у Сеньки сверкнули. — Вчера ночью в порту за эллингом собрание было! Барышня одна говорила!.. Вот здорово!..

— Ничего из этих забастовок не получится.

— Легче на повороте!.. Ничего, говорите, не получится?! Тогда порт спалят и город разнесут! — уверенно заявил Сенька. — Нас двадцать тысяч.

— Ишь социалист! — улыбнулся приказчик. — И откуда ты все это знаешь?!

— Эге! — Сенька гордо тряхнул головой и пильнул снова под носом. — Чтобы я не знал?… Я все знаю. Недаром в карантине родился.

— Скажите пожалуйста!.. Наступила пауза.

Сенька шмыгал, шмыгал носом, не спуская жадных глаз со вспыхивающей в усах приказчика папиросы, и тихо позвал его:

— Мунсью! А мунсью!

— Чего тебе?

— Потянуть бы разочек…

— Ах ты, абрикос! Я тебе дам потянуть! Тебе вредно!

— Ничего мне до самой смерти не будет.

— Ты давно куришь?

— Я курил еще, когда маленький был.

В толпе послышался смех.

— А теперь ты большой?

— Большой. Мне тринадцать лет… Я и водку пью.

— Ого!

— А вы что думаете?! Возьму сотку, пробку отскочь — и одним духом!

— Ой, пропадешь!

— Все равно: пить — помирать, и не пить — помирать; лучше пить — помирать, чем не пить — помирать! — отрапортовал он любимую поговорку матерых портовых босяков.

— Здорово!.. Ну, так и быть, потяни! — И приказчик отдал ему окурок.

Сенька с жадностью затянулся и с наслаждением пустил через нос две струйки дыма. Он затянулся потом еще раз и с заметным сожалением возвратил окурок приказчику. Но тот великодушно отстранил его руку:

— Не надо!

— Вот спасибо! — просиял Сенька.

— А это что у тебя? — И приказчик указал на сильно оттопыривающиеся карманы его штанишек.

Сенька хлопнул рукой сперва по одному, потом — по другому и ответил:

— Тут мандаринки, а тут кокосы!

— Кому несешь?

Сенька замялся и ответил нехотя:

— Одной женчине. Она лежит в больнице.

— Мать?

— Н-не!

— Сестра?

— Н-не!.. Бароха…[1]

[1] — Подруга. (Прим. автора.)

Приказчик пропустил мимо ушей ответ, так как в этот момент открылась калитка и начался впуск.

Толпа рванулась вперед.

— А, впускают?! Вира наша! Ай да одесский карантин! — воскликнул весело Сенька, выплюнул остаток папиросы — тусклый огонек, чудом державшийся в узеньком ободке папиросной бумаги, — и кинулся вслед за приказчиком.

— Куда?! — услышал он неожиданно над самым ухом грозный окрик сторожа.

Сенька вздрогнул, остановился, бросил на него тревожный взгляд и заявил:

— В больницу!

— Зачем? Пшол!..

— Как пшол?! Зачем пшол… У меня тут знакомая лежит! — горячо запротестовал Сенька.

— Ты рассказывать?!

Сторож грубо схватил его за плечо и стал выталкивать.

Сенька густо покраснел, упал на землю и уперся руками и ногами:

— Чего толкаешься?! Ты не имеешь права!..

— Я тебе покажу — не имею права! Байструк!

— Сам байструк!

Сенька потом загнул такой комплимент, заимствованный им из обширного портового лексикона, что сторож опешил и выпустил его из своей мощной лапы, а почтенная старушка, бывшая свидетельницей этой сцены, покачала головой и проговорила:

— Ай-ай-ай! Такой маленький и так ругается!

— Я получше еще могу, — ответил вызывающе Сенька, глотая слезы.

Сторож, очухавшись, хотел снова схватить его и вышвырнуть на улицу, но помешала дама в меховой шубе и золотых очках, одна из врачей больницы. Она только что вошла во двор с улицы.

— Что тут случилось? Чего плачешь? — спросила она Сеньку.

— О-о-он ме-ме-ня би-ил!..

— Кто?

— Сторож!

Дама повернулась и резко заметила:

— И вечно вы, Константин, скандалы устраиваете! Зачем обижаете мальчика?!

Сторож стал оправдываться:

— Да как же?! Послушали бы, как ругается!

— А по-по-чему ты не пу-пу-скал меня в больницу? — спросил его, не переставая давиться слезами, Сенька.

— Тебе зачем в больницу? — ласково спросила дама и округло провела рукой по его влажной щеке.

— Знакомая тут…

— Врешь! — вмешался сторож. — Воровать пришел.

— Прошу вас молчать! — топнула ногой дама. — Как звать твою знакомую?!

— Ли-и-за.

— А фамилия?

— Сверчкова!

— Идем. — И она пошла вперед к больничному корпусу.

Сеня последовал за нею вприпрыжку, утирая на ходу рукавом слезы и бросая косые сердитые взгляды на сторожа.

Тот погрозил ему пальцем.

Сенька не остался в долгу. Соорудил из промерзших пальцев кукиш и послал ему его вместо воздушного поцелуя.

II

— Есть у нас больная Лиза Сверчкова? — спросила дама, входя вместе с Сенькой в приемную.

— Сейчас!

Дежурный фельдшер порылся в книге и ответил утвердительно.

— Какая палата?

— Палата для выздоравливающих.

— Мерси!.. Маша, — обратилась теперь дама к сиделке — толстой рябой бабе. — Проведи туда этого малыша!

— Можно, барышня!

— Ну-с, буян! Ступай! Тебя проведут к твоей Лизе!

«Эх! — хотел сказать ей Сеня. — Хорошая вы барышня, за вас я бы с полной душой в огонь и в воду!» — да слова не шли из горла. Он ограничился тем, что поблагодарил ее взглядом.

Маша кивнула ему головой, и они пошли.

Она долго водила его по разным коридорам и широким каменным лестницам и наконец привела в большую, светлую комнату с громадными окнами, чистыми койками и блестящим, как зеркало, полом.

Не успел Сеня оглянуть палату, как услышал знакомый, радостный голос:

— Сенечка!.. Горох!.. Сенюра!.. Марья Ивановна, сестрица!.. Он!.. Муж!

Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, откуда донесся близкий ему голос, и увидал свою Лизу. Она полулежала на койке под одеялом, вся в белом и сама белая-белая, без кровинки на лице. Солнце пронизывало острыми лучами ее восковые ушки, похожие на лепестки розы.

Лиза вертелась на постели, как на иголках, и страстно протягивала ему свои тоненькие, высохшие руки. На вид ей было десять лет, но на самом деле двенадцать.

— Скорее! Сюда!.. Иди сюда!.. — молила она.

Около, на стуле, сидела сестрица и улыбалась Сеньке.

Сенька, весь красный, подошел к ней и сунул ей руку, высовывающуюся из короткого отрепанного рукава наподобие мерзлой рыбы. Лиза стремительно схватила ее, поцеловала и прижалась к ней бледной щечкой.

— Здорово! — процедил он, косясь на сестрицу.

— Здорово, здорово! — весело ответила счастливая Лиза.

— Так это он самый? — проговорила сестрица, с любопытством оглядывая его фигуру, которую с успехом можно было уложить в дамский несессер.

Лиза все время, что находилась в больнице, только и говорила о нем, хвалила его, бредила им.

Сенька чувствовал себя неловко в присутствии незнакомой женщины и рад был бы провалиться сквозь землю. Он уставился, как теленок, в землю и засопел и зашмыгал носом.

— Чего не садишься? — спросила, лаская его глазами и не выпуская его руки, Лиза.

— Да куда мне сесть? — проворчал он.

— На постель. Вот сюда, возле меня.

Он сел осторожно, как бы боясь испачкать белоснежную простыню, и снова покосился на сестрицу.

«Скоро, дескать, уйдешь?»

А та и не думала уходить. Ее интересовала встреча детей, и ей хотелось послушать их беседу. Но вдруг, к великому удовольствию обоих, ее позвали, и она ушла.

— Кто она? — спросил недовольно Сенька.

— Сестрица, — ответила Лиза.

— Чья?

— Всех! Она со всеми как сестрица… Ухаживает…

— Дрянь она!

— Что ты, Сенечка?! Как можно?! Она такая добрая, славная!

Сенька ничего на это не ответил, повернулся к ней всем лицом, посмотрел на нее внимательно и усмехнулся.

— Что ты?

— Совсем на ежика похожей стала… И куда коса твоя делась?

— Остригли, — ответила она плаксиво.

— А ты чего далась, дура?!

— Насильно остригли. На испуг взяли, сказали, что, если не дамся, в погреб запрут. Я плакала, ругалась. Ничего не помогло.

Сенька покраснел, сжал кулаки и проговорил с озлоблением:

— Ну и народ здесь! Шмырник у вас, телеграфный столб ему с паклей и гаком в зубы, не хотел пустить. Бить стал… Эх, попадется когда-нибудь мне в карантине! Полжизни отниму у него!.. Чаю дают тебе? — спросил он, немного успокоившись.

— Дают.

— А кардиф (хлеб)?

— Тоже. Все дают. И бульон, и молоко, и компот.

— Ври!

— Ей-богу! Вот крест! — И она перекрестила свою плоскую, как дощечка, грудь.

Но Сеня и теперь не поверил ей. Как истый сын порта, он ненавидел больницу, смотрел на нее как на застенок и был уверен, что здесь морят голодом.

— А здорово ты поддалась, — проговорил он немного погодя не то с сожалением, не то с желанием кольнуть ее. — Бароха была первый сорт, девяносто шестой пробы, хоть в цирке показывай, а теперь смотри — ни тебе мяса, ни тебе фасона. Нос как у тебя вытянулся! Как у петрушки! На кого ты похожа?! Холера!..

— А я виноватая?

В правом глазу у нее показалась слезинка.

— Скучно тебе, должно быть, с этими жлобами. — И он указал на соседей-больных.

Часть больных лежала на койках, часть расхаживала по палате.

— Очень даже, Сенечка. Все кряхтят, охают.

— Дармоеды!.. Послать бы их в трюм или в котлы поработать! А хорошо бы теперь, Лизка, посидеть в «Испании» под машиной и «Устю» послушать? — проговорил он мечтательно. — Ты как думаешь?

— Хорошо!

Глаза ее заблестели, и на алебастровых впалых щечках выступили розовые пятна.

— А когда ты выхильчаешься отсюда?

— Я хотела давно уже выхильчаться, да не пускают.

— Ах, они с! — выругался Сенька и плюнул в угол. — И как это ты, Лизка, засыпалась?!

— Я не виноватая, — стала оправдываться она. — Помнишь, как у меня голова болела? Я думала, что она лопнет. Я зашла в амбуланц. Доктор тот, хохлатый, с корявым носом, чтобы ему отца и мать не видать, сунул мне под мышку стеклянную такую палочку с цифрами и говорит: «У тебя, голубушка, тиф. Надо в больницу отправить». Я расплакалась: «Не хочу в больницу!» — «Почему? Что такое?» — «Там людей голодом морят и убивают». — «Дурочка ты, дурочка, — стал он мне наливать масло. — Там тебе хорошо будет». — «Не хочу, пустите!» А он взял и позвал дворника. Дворник посадил меня в дрожки и повез в больницу. Так я и засыпалась.

— Надо было с дрожек плейтовать, как все делают.

— Пробовала, да не выгорело…

— Табак дело твое! — решил серьезно Сеня. — Отчего не скажешь, чтобы тебя отпустили?

— Сто раз просила, плакала, да что им! Доктор говорил, что если отпустит сейчас, у меня опять тиф будет… Возвратный…

— Грош цена всем докторам в базарный день. — Он презрительно пожал плечами. — И чего они только, телеграфный столб им, не выдумают?!

Наступило молчание.

Сеня сердитым взглядом окидывал палату, а Лиза смотрела на него с тоской.

— А я тебе, — сказал он небрежно, — всякой дряни принес. Знал, что голодом морят…

Он достал из карманов и положил перед нею на одеяло три мандаринки и две горсти кокосов.

Глаза у Лизы засветились радостью.

— Какой ты славный! — воскликнула она и живо сгребла все обеими руками. — Можно одну мандаринку съесть?

— Мне какое дело? — ответил он равнодушно. — Ешь! Твои ведь!

Она быстро очистила тоненькими, бескровными пальцами мандаринку и с живостью стала есть ее.

— Ах, какая хорошая, скусная! — восклицала она, глотая сладкий сок.

Покончив с мандаринкой, она робко спросила:

— Можно поцеловать тебя, Сенечка? — и прежде чем он ответил, она крепко обхватила его шею и стала целовать.

Больные с удивлением смотрели на них.

— Стой! Да ну тебя к свиньям! — отбивался он. — Не видишь, что смотрят?

— Ты где достал мандаринки? — спросила она потом, обгрызая мягкие, душистые и брызгающие корки.

— Как где? Известное дело! Шли биндюги с ящиками по Таможенной площади, а я как ни подскочу, как ни двину камнем в один ящик — бах, ба-бах! Мандаринки так и посыпались. Я подобрал штук десять и плейта! Биндюжники за мной. Держи, лови!.. А я как же! Дамся им!.. Окорока медвежьего!..

— Ах ты, муженек мой! — проговорила она с замиранием в голосе и тихо и радостно засмеялась. — А что у нас дома слышно?

Домом она называла карантин.

Он безнадежно махнул рукой.

— Саук и декохт[2] такой, что беги!

[2] — Холод и голод. (Прим. автора.)

Она заерзала под одеялом:

— Закурить есть?

Он отрицательно покачал головой.

— Смерть как курить хочется, — протянула она тоскливо. — Две недели табаку не нюхала.

— Купил бы «Ласточку», да последние пять копеек на конку истратил.

Наступило опять молчание.

— Косоглазая Манька как поживает? — спросила она погодя.

— Что ей! Чумы не достает. Поссорилась вчера с Настей Пожарным Краном.

— Что ты?! — поразилась Лиза. — Дружили, дружили — и вдруг… на!..

— Так поссорились, что та камнем голову провалила ей!

— Из-за чего?

— Да из-за Ваньки Монаха!.. А Нюня Коротконогая с чемоданом ходит.

— Уже?? — Лиза широко открыла глаза.

— В родильный приют собирается.

— А Маруся?

— Сошлась с каким-то фрайером. Он себя штурманом дальнего плавания называет. Плавает по Николаевскому бульвару и вахту у Джереме в трактире держит, а хвастает, что лазил по Средиземному морю, ковырялся в Ледовитом океане и мотался в Дарданеллах.

Лиза звонко расхохоталась.

— А вчера, — продолжал Сеня, — было еще такое дело. У нас теперь на Таможенной костры горят. А Мишка Кавалер возьми и сбацай из костра одно полено. Хотел выменять его на шкал, да мент (городовой) накрыл его и резиной по башке. Потеха!.. А ты слышала, что бонбу возле театра бросили?!

— Опять?

— Опять, и ногу одному менту оторвало.

— Только?! — И в глазах ее блеснул злой огонек.

— Здорово взялись за них. Каждый день то одного, то другого кладут. А много крови нашей блатной они выпили! Вот бы еще Федорчука!..

Федорчук был также ментом и дежурил на таможне. Он был злейшим врагом блотиков.

— Настанет и его очередь!

— И кто кладет их?

— Социалисты!

— Фартовый народ!

— Фартовый.

Лиза, слушая его, грызла кокосы. Она давно не ела их, и они показались ей такими вкусными.

— Слушай! — сказал он ей вдруг серьезно. — Вылезай-ка ты из этой гнусной ховиры. Я без тебя, как без правой руки. Сама знаешь. Некому на цинке мне постоять, арапу к ховире отнести. Попроси опять, чтобы отпустили тебя…

— А если не отпустят?

— Тогда мы тут такой хай наделаем, что сами попросят уйти.

Вошла сестрица.

— Наговорились? — спросила она мягко.

Сенька посмотрел на нее с усмешкой.

— Это что? — И она ткнула пальцем в мандаринки и кокосы.

Голос ее звучал теперь строго.

— Это!.. Это!.. Мне принес Сеня! — пролепетала Лиза с испугом и накрыла их руками.

В глазах ее сверкнула решимость.

— Милая моя, — в голосе сестрицы зазвучала прежняя мягкость, — мандаринки, так и быть, разрешаю, а эту гадость давай! — И она потянулась руками к кокосам. — Я выброшу их!

— Нет, нет! — крикнула истерически Лиза. Сенька посмотрел на сестрицу исподлобья и спросил:

— Почему это гадость?

— Да потому!.. Если она будет их есть, то обязательно заболеет возвратным тифом. Тиф опять вернется к ней. Ты ведь не хочешь умереть, милая? Не так ли?!

— Я не умру! Все это выдумки! Лиза заплакала.

— Надо ведь человеку что-нибудь есть, — заметил угрюмо Сеня, отвернув лицо.

— Да она ест! Все, что можно, ей дают, — ответила сестрица.

— Пой, ласточка! — буркнул Сенька.

— Что? — спросила сестрица.

— Я говорю, погода хорошая…

— А мне показалось другое… Ну, вот! Заболеет от этих кокосов, и снова возись с нею. Я и так измучилась в первый раз. Она бредила какой-то Настей Пожарным Краном, Нинкой Коротконогой, каким-то ментом… Отдай, говорят, — обратилась она к Лизе.

— Не отдам! Не хочу!

Сеня сжал кулаки и косо посмотрел на выпуклый живот сестрицы, накрытый белым передником. Если бы он не дрейфил, он пустил бы в ход свой любимый прием — разбежался бы и заехал головой ей под ложечку.

Видя отчаяние Лизы, сестрица смягчилась.

— Бог с тобой! Не трону твоих кокосов. Только обещай, что не будешь есть их.

— Обещаю!

— Спрячь их сейчас же под подушкой. Лиза спрятала.

Сеня стремительно встал и бросил Лизе:

— Прощай!

— Так скоро?! Сенечка!.. Погоди!.. — залепетала она.

— Не желаю! — И он быстро направился к дверям.

— Будешь еще раз?! Сеня!.. Сенюра! Он не ответил.

— Однако твой приятель злой, — заметила сестрица.

Лиза посмотрела на нее с ненавистью и крикнула:

— Это вы, вы все злые! Мучаете! Кровь пьете! А он славный, хороший!

Она зарылась, как крот, в подушку и горько заплакала.