Лимон

ЛИМОН

ИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

I

В тридцатых годах текущего столетия разведение картофеля сделалось у нас предметом усиленной заботы как со стороны правительства, так и со стороны многих помещиков. Плод этот представлялся самым надежным подспорьем для постоянного народного продовольствия, а тем еще более являлся полезным в неурожайные и голодные годы, так как картофель очень удобно мог заменять собою хлеб. Правительство стало чрезвычайно поощрять эту новую отрасль сельского хозяйства, и за успешное разведение картофеля была даваема весьма лестная в ту пору награда — Владимирский крест в петлицу. Впрочем, не из-за одной только этой награды, но и из-за других чисто хозяйственных, а отчасти и корыстных расчетов помещики принялись за разведение картофеля. Они сообразили, что, независимо от того, что картофель мог быть статьею народного продовольствия, а отчасти и снедью за обедом достаточных людей, он мог быть пригоден и для гонки водки, и для выделки из него патоки.

В числе помещиков-картофельников был в одной из примосковских губерний отставной кавалергардский корнет Сергей Алексеевич Скорутин. Этому корнету было уже за шестьдесят с лишком лет. Он не отличался особенным богатством, но все-таки был человек весьма достаточный, то есть мог жить с обстановкой настоящего русского барина, а также без долгов и без натяжек удовлетворять свои желания, в числе которых, без всяких расчетов на прибыли и на правительственные поощрения, явилось у него, между прочим, и желание разводить картофель на значительном пространстве его довольно обширных земельных владений. Мало-помалу он до того увлекся этим занятием, что оно обратилось у него в господствующую страсть, а так как всякий человек любит постоянно говорить о занимающем его предмете, то и у Скорутина самым любимым разговором сделался разговор о картофеле, и вечным о нем рассуждением бывший кавалергард порядком поднадоел и своим приятелям, и своим знакомым. Никто, однако, не прерывал болтовни старика, с увлечением говорившего о предмете своей страсти, и каждый, хотя и с неохотой, но все-таки выслушивал продолжительные толки о разных привозимых из-за границы породах картофеля, о способах приготовления удобной для него почвы, о проявляющихся на нем болезнях, о количестве урожая и так далее.

— Да чего вы, Сергей Алексеевич, все хлопочете о картофеле? — шутя, спросил однажды недавно приехавший в ту местность, где жил Скорутин, его сосед-помещик Болонин. — Вместо картофеля лучше было бы заняться разведением других плодов, которых у нас очень мало и потребность в которых у нас возрастает с каждым годом все более и более даже и в простонародье.

— Каких же плодов? — не без любопытства спросил Скорутин.

— Да, например, хоть бы лимонов. Посмотрите, как наше купечество да и простой народ любит пить чай с лимоном.

Болонин не успел договорить этих слов, как увидел, что собеседник его, только что так дружелюбно разговаривавший с ним, посмотрел на него разгневанным взглядом. Лицо корнета судорожно подергивалось, он дышал с трудом, и, казалось, ему нужно было собраться с духом, чтобы дать ответ на высказанное ему предложение.

— Вы слишком молоды, чтобы учить меня! — резко отозвался он наконец. — Я не вижу никакой надобности и не имею ни малейшей охоты разводить у себя апельсины.

— Извините меня, — учтиво возразил Болонин, — я предлагал разводить не апельсины, а лимоны.

Сергей Алексеевич совершенно изменился в лице, губы его задрожали.

— Это не ваше дело! — сердито оборвал он Болонина.

Болонин только с удивлением пожал плечами, недоумевая о причине внезапной вспышки Скорутина, который не только на всю околицу и на весь уезд, но даже и на всю губернию слыл человеком чрезвычайно мягким и учтивым. Скорутин, блестящий кавалергард екатерининских времен, был человек старого французского воспитания, которое, как известно, отличалось чрезвычайно утонченною вежливостью и под влиянием которого не только резкость выражения, но даже и возвышение голоса хотя бы в самом оживленном споре считалось недостатком благовоспитанности и нарушением общественных приличий.

Разговор Болонина с Скорутиным происходил при нескольких лицах, бывших в гостях у последнего за обедом. Ответив так резко на слова Болонина, сказанные в виде шутки, без всякого намерения оскорбить Сергея Алексеевича, Скорутин сильно смешался и молча, совершенно расстроенный, опустил глаза в тарелку, как бы сознавая всю неуместность своей запальчивой выходки, а сидевший рядом с Болониным старичок помещик, толкнув слегка локтем своего сболтнувшего некстати соседа, скороговоркою шепнул ему:

— Оставьте, Дмитрий Дмитриевич, разговор о лимонах, — и вслед за тем перевел речь на картофель, о котором хозяин мало-помалу разговорился с обычным увлечением и с самым добродушным видом, и, как бы забыв только что испытанное им раздражение, стал обращаться по временам и к Болонину.

Болонин догадался, что, вероятно, в разговоре о лимоне таится какая-нибудь тайна, делавшая благовоспитанного Скорутина грубым и резким, и показал вид, что он забыл неприятное для него столкновение.

Воспользовавшись начавшимся веселым и шумным послеобеденным разговором, сосед Болонина отвел его в сторону и сказал ему:

— Уж вы не сердитесь на Сергея Алексеевича, он не может слышать слова «лимон», а о причине такой загадочной с первого раза ненависти его к лимону я расскажу вам после. Случай чрезвычайно любопытный, расстроивший, можно сказать, всю жизнь нашего почтенного, милого и доброго хозяина. Извините его, старика, и удерживайтесь не только начинать с ним разговор о лимоне, но даже и произносить это ненавистное ему слово. В Сергее Алексеевиче есть своего рода подозрительность. Вы, как человек у нас новый, не знаете этого, но Сергей Алексеевич принял вашу шутку за самое чувствительное для него оскорбление.

Действительно, слово «лимон», употребленное в каком бы то ни было разговоре, а тем более в разговоре, обращенном лично к Скорутину, не только смущало и сердило его, но почти приводило в ярость.

Сильно раздражался он, если ему предлагали к чаю лимон. Он подозрительно смотрел на оказываемое ему таким образом внимание, и если в это время он вел беседу, то, насупившись, прекращал ее, становился тревожным и, как было заметно, погружался в тяжелое раздумье. Когда он бывал по временам в Петербурге или другом городе, где ходили разносчики с лимонами на лотках, то, заслышав с улицы еще издали обычный крик: «Пельсины, лимоны хороши!», он, если был один, начинал ворчать и браниться вполголоса, а если этот возмущавший Сергея Алексеевича крик захватывал его при других, то он беспокойно и подозрительно обводил всех глазами, приглядываясь, нет ли у кого-нибудь на губах насмешливой улыбки. И если он замечал ее или если только она казалась ему, то он, несмотря на свою сдержанность, позволял себе иной раз сказать какую-нибудь колкость или гневно пробормотать что-нибудь себе под нос.

При слове «лимон» Сергея Алексеевича охватывало всякий раз сперва какое-то острое раздражение, а вслед за тем овладевало им тяжелое, удручающее чувство. При этом слове в памяти бывшего екатерининского кавалергарда оживала его давным-давно минувшая молодость. Угасающее его воображение живо и ясно представляло блестящий двор покойной императрицы Екатерины II с ее любимцами, могущественными временщиками. Быстро, как зарница, мелькали перед ним его былые светлые надежды на то высокое положение, какого так легко достигали в ту пору иные счастливцы. Все это происходило оттого, что когда-то лимон имел чрезвычайно важное, можно сказать, даже решительное значение в жизни отставного кавалергарда. Лимон не только повлиял на его служебную карьеру и на его семейный быт, но сделался с самой ранней молодости предметом нравственного мучения всей его последующей неудавшейся жизни.

II

Двадцати лет Сергей Алексеевич был в царствование Екатерины II в так называвшемся кавалергардском корпусе, учрежденном Петром Великим при коронации императрицы Екатерины I, замененном при Елизавете «лейб-компаниею» и снова восстановленном при Екатерине II. Скорутин служил в той части войск, которая исстари считалась придворным войском. Военными экзерцициями кавалергардов не угомоняли, и служба их состояла в содержании дворцовых караулов в Петербурге внутри дворца, а летом и наружного караула в царских подгородных резиденциях — Петергофе и Царском Селе, так что кавалергардский корпус был постоянно на виду у императрицы. Скорутин, собственно, не был корнетом, но лишь вахмистром кавалергардского корпуса, в который, однако, вахмистрами поступали не только корнеты, но и поручики прочих полков. В торжественных случаях кавалергарды составляли ближайшую почетную стражу императрицы Екатерины, и воспоминания об этом сохранились доныне в придворных церемониалах при упоминании о «лицах, имеющих вход за кавалергардов», хотя в действительности ныне во дворце такой стражи уже не существует. В кавалергардский корпус набирали рослых и красивых молодцов, и поступающие в него даже рядовые должны были быть дворянского звания. Полковником этого корпуса считалась сама императрица.

Кавалергардам жилось спокойно и беззаботно, и они сравнительно не только с полевыми, но и со всеми гвардейскими полками получали большее содержание, и не одни офицеры, но и вахмистры пользовались большим почетом и при дворе, и в петербургском обществе, чем офицеры прочих гвардейских полков. Служащие в этом корпусе нередко дослуживались до высоких чинов, а некоторые даже обратились в знатных сановников.

Нельзя не сказать, что в ту пору так называвшаяся тогда «фортуна» кружила головы многим. Многие мечтали о той блестящей судьбе, какая выпала на долю Орловых, Потемкина и других. К числу таких мечтателей-юношей принадлежал и Скорутин. Несмотря на многие хорошие качества, привлекшие к нему доброе расположение всех его сотоварищей по службе, в душе его таился порядочный запас самолюбия, честолюбия и тщеславия — таких наклонностей, которые не оставляют человека в покое, постоянно заставляя его стремиться к тому, что — как ему кажется — может вполне удовлетворить его затаенные желания.

В юности Сергей Алексеевич был красавец, высокий, стройный, с чертами и выражением лица, которые могли, наверно, понравиться каждой, а тем более влюбчивой женщине. В тогдашнем кавалергардском наряде он казался средневековым рыцарем. Блестящие серебряные латы и такой же довольно грузный шишак с волосатым густым гребнем придавали ему воинственный вид. Наружность его не теряла нисколько своей представительности и тогда, когда латы на нем заменялись красным супервестом, плотно охватывавшим его стан. Очень часто и замужние барыни и девицы засматривались на него с одинаковою благосклонностью, был ли он в том или другом наряде. Он замечал это, и чувство самолюбия подсказывало ему, что такой молодец, как он, должен иметь успех.

Стоя на часах в дворцовом карауле с огромным обнаженным палашом на правом плече, он постоянно мечтал о том, что не сегодня-завтра будет замечен и затем быстро составит себе карьеру. Шли, однако, дни за днями, стойка на карауле повторялась часто, но заветные мечты Скорутина не сбывались. Как назло, в ту пору, когда он бывал в карауле, государыня или вовсе не проходила мимо него, или если и проходила, то с большою свитою или со своими гостями, так что могла не обратить внимания на кавалергарда, усердно отдававшего воинскую честь по установленным для того правилам.

Всякий раз, когда проходившая мимо Скорутина императрица, казалось, или вовсе не замечала его, или только рассеянно, хотя по привычке и чрезвычайно милостиво, кивала головой в ответ на приемы, которые выделывал вахмистр своим блестящим палашом, Скорутин приходил в отчаяние при мысли, что счастливый для него случай был потерян, что государыня не заметила его, а ему самому не представилась возможность приблизиться к ней.

При таких неудачах Сергею Алексеевичу не оставалось ничего более, как только надеяться на следующий более удачный дворцовый караул, почему он с нетерпением ожидал каждый раз своей очереди.

В то время, когда Скорутин утешался надеждою на осуществление своих честолюбивых мечтаний, ему представилась возможность устроить свою судьбу, по-видимому, весьма счастливо. У одного из богатых и знатных вельмож екатерининского двора князя Ивана Петровича Пелымского была молоденькая и прехорошенькая дочь, княжна Ксения, считавшаяся в Петербурге одною из самых завидных невест. Княжна часто встречалась со Скорутиным в доме своих родственников, и ей полюбился молодой и красивый кавалергард, который вдобавок к тому был человек светский и образованный. Разумеется, княжна не знала о тщеславных помыслах кавалергарда. Знакомство ее с ним становилось все ближе, и в то время, когда Скорутин мечтал о фортуне, молодая девушка в свою очередь мечтала о том, чтобы сделаться невестой, а потом и женою Сергея Алексеевича. Одна почтенная старушка, дальняя родственница Скорутина, а вместе с тем и близко принятая в доме князя Ивана Петровича, взялась, по обычаю тогдашнего времени, за сватовство, и дело стало уже налаживаться.

III

Еще Петр Великий на том месте, где ныне существует великолепный царскосельский дворец с его роскошным и обширным парком, построил небольшой дом и около него насадил густо разросшуюся ныне аллею из тополей. Неизвестно, с какою целью устроил Петр это скромное, тогда вовсе не царское загородное жилище, так как оно не могло быть вовсе в его вкусе, по неимению вблизи его не только беспредельно разливавшегося моря, но даже и небольшого озера, тогда как другая царская приморская резиденция — Петергоф — вполне удовлетворяла его страсти к плаванию. Петр, впрочем, не только не жил в царскосельской местности, но даже не сохранилось известий, чтобы он когда-нибудь посещал построенный там домик. Все внимание Петра было обращено на обстройку и украшение Петергофа.

Императрица Елизавета Петровна, например, полюбила Сарское, изменившее впоследствии свое первоначальное чухонское название на «Царское» Село. Она избрала это село своим летним местопребыванием, и там, по ее повелению, знаменитый зодчий граф Растрелли построил нынешний великолепный дворец, наружные стены которого — как рассказывали старожилы — блистали позолотой. Но никто из государей не любил так этой местности, как императрица Екатерина II. Для нее окрестности Петергофа представляли немало тяжелых воспоминаний, и она обыкновенно переезжала на лето в Царское Село, где оставалась каждый год до поздней осени, если только какая-нибудь случайность не требовала ее присутствия в столице.

Шведские пленные, употребленные на земляные работы, выкопали прекрасный и огромный пруд, который может считаться большим искусственным озером и составляет красу Царского Села. Там были устроены фонтаны, хотя по подъему воды и по красоте далеко уступающие петергофским; были устроены каскады, мостики в китайском вкусе, хижины и искусственные развалины; расставлены были по аллеям и лужайкам парка бронзовые и мраморные группы и статуи, воздвигнута была так называемая «ростральная» колонна в память морской победы графа Орлова над турецким флотом при Чесме; построены были великолепные турецкие бани, а также и знаменитая колоннада, с которой открывается очаровательный вид на часть парка, прилегающую ко дворцу и к пруду-озеру.

Императрица чрезвычайно любила показывать приезжим к ней в гости знатным или только известным иностранцам устроенный ею царскосельский парк и, между прочим, нередко заходила с ними в оранжереи, которые под надзором прилежного и сведущего немецкого садовника Герстеля не уступали по разнообразию и обилию растений самым знаменитым учреждениям подобного рода во всей тогдашней Европе.

Однажды в прекрасный июльский день императрице вздумалось повести своих гостей, в числе которых был и известный принц де Линь, во вновь отстроенную оранжерею. Величавою и медленною поступью шла государыня, а рядом с нею принц, с которым она громко и весело разговаривала. Скорутину в этот день пришлось быть в карауле и стоять на часах у входа с широкой лестницы, ведущей с колоннады в парк, в то время когда императрица выходила из дворца. С сильным замиранием сердца он увидел спускавшуюся с лестницы государыню. «Вот теперь она наверно заметит меня, — думалось Сергею Алексеевичу: — с высоты ей очень хорошо можно меня видеть». И он приготовился отдать государыне подобающую честь, и взброшенный им ловко на плечо палаш ярко заблистал на солнце.

Он, однако, ошибся. По мере того как императрица спускалась с лестницы, громкий разговор ее с принцем де Линем становился тише, и лицо ее стало принимать озабоченное выражение. Императрица сошла с лестницы; у Скорутина сильно забилось под латами сердце, но увы! — и на этот раз она прошла мимо кавалергарда, не обратив на него никакого внимания, занятая разговором со своим спутником.

За государыней следовал рой гостей и сопровождавших ее молодых дам и девиц, в числе которых была и княжна Ксения. Проходя мимо нравившегося ей кавалергарда, она с приветливой улыбкой кивнула ему своею напудренной головкой и, отойдя несколько шагов, обернулась, чтобы еще раз взглянуть на Скорутина, который, казалось, даже не заметил ласкового привета молодой девушки и стоял в глубокой задумчивости, опустив по проходе государыни свой палаш.

«Еще один пропащий день!» — с глубокою горестью думал Скорутин, не предчувствуя, что этот день поведет за собою осуществление его надежды, что этот день доставит ему «случай» видеть государыню в скором времени так близко, как никогда еще ему не приходилось, видеть ее в ночном уборе и говорить с нею.

Герстель, предуведомленный заблаговременно о том, что императрица после обеда пожалует со своими гостями в новую оранжерею, срезал, соответственно числу ожидаемых посетителей, самых зрелых персиков и, держа их на серебряном подносе, покрытом кленовыми листьями, ожидал царственную хозяйку с подносом в руках у входа в оранжерею.

С глубоким, почтительным поклоном он поднес высокой посетительнице плоды своих трудов. Государыня, взяв один персик, предложила другие своим спутникам и спутницам и затем вместе с ними и в сопровождении Герстеля, дававшего государыне объяснения о разводимых им плодовых деревьях, отправилась для осмотра оранжереи. Заметно, однако, было, что беседа с принцем де Линем сильно расстроила ее.

— В этой части оранжереи, — докладывал Герстель императрице по-немецки, — я произвожу опыты над увеличением объема плодов. Нынешние садоводы успели довести их объем до громадных, необыкновенных размеров. Я переписывался об этом с известным германским садоводом фон Бурстом, и он сообщил мне, что более всего в этом отношении представляют затруднения лимоны. Но, кажется, мне удастся достигнуть того, чего не удалось достигнуть моему ученому и опытному коллеге.

— Буду очень рада вашему успеху, — как-то рассеянно проговорила императрица, на которую во время прогулки к оранжереям несколько туманных намеков принца де Линя на отношения Швеции и России произвели сильное впечатление. Разговор с ним об этом заставил ее призадуматься о том положении, в каком находилась тогда Россия по случаю войны с Турциею, а также и о том, до какой степени могло бы ухудшиться это положение, если б России стала грозить опасность со стороны Швеции. Отдавшись этим мыслям, Екатерина, казалось, не слушала объяснений Герстеля и разговаривала с ним, как будто не отдавая себе сознательного отчета в том, что она говорила.

— Извольте взглянуть на это лимонное дерево, — продолжал Герстель. Говоря это, он взял стоявшую около кадки длинную камышовую трость, концом ее раскрыл зелено-желтоватую листву дерева и показал государыне созревший, но еще зеленый лимон. — На этом лимоне все прочие плодовые завязи мною срезаны, так что оставалась только одна на самой верхушке дерева. В эту завязь, обратившуюся уже в плод, должны вверх по порам дерева идти все те соки, от прилива которых созревали бы другие плоды. Можно сказать, что здесь один лимон будет созревать за счет всех лимонов, которые были бы на этом дереве. Таким образом, — продолжал ученый садовник, — все соки сосредоточатся на одном только лимоне, и я надеюсь, что он достигнет объема если не арбуза, то тыквы.

— Чего доброго, ниневийской тыквы, — сострил по-русски Безбородко, отличный начетчик Священного писания.

Между тем императрица, занятая намеками принца де Линя, отошла во время объяснений Герстеля немного в сторону от посетителей и посетительниц оранжереи, стоявших около лимонного дерева, и, делая вид, будто слушает воодушевившегося садовника, начала с горячностью, полушепотом разговаривать о чем-то с де Линем. Заметив, что Герстель кончил свои объяснения и с почтительным вниманием смотрит на нее, как будто ожидая, что она скажет, императрица сделала шаг к дереву.

— Господин Герстель ожидает, что на этом дереве вырастет только один лимон, но зато такой величины, что изумит всю вселенную, — доложил ей Иван Перфильевич Елагин.

— Это будет очень любопытно, — проговорила императрица, хотя и было заметно, что, занятая разговором с принцем де Линем, она вовсе не слыхала объяснений Герстеля.

— Следовало бы этот лимон, — заговорил по-французски со своим хохлацким выговором Безбородко, не обращаясь прямо ни к кому из присутствовавших, — хорошенько сторожить, и как только он созреет и упадет, тотчас же представить ее величеству.

— Это правда: державной хозяйке должно первой взглянуть на такое редкостное, небывалое еще в обширной ее империи произведение природы, — отозвался де Линь.

— В самом деле, это будет очень любопытно, — проговорила императрица, занятая по-прежнему прерванным разговором с принцем и продолжавшая вдаваться в политические соображения.

Присутствовавший при этом Елагин поспешно вынул из бокового кармана своего кафтана записную книжку, выдвинул из золотого рейсфедера карандаш и записал, что ее величеству угодно было изъявить свою высочайшую волю, дабы находящийся на лимонном под таким-то нумером дереве плод, после того, как он созреет и упадет с ветки, был бы тотчас же представлен ее величеству.

Осмотр оранжереи продолжался, но императрица уже не принимала в этом никакого участия. Отойдя в одно из отделений оранжереи, она со все возрастающим оживлением продолжала беседу с де Линем, который и со своей стороны разговаривал с заметною горячностью.

— Идите, mesdames и messieurs, далее, — ласково сказала по-французски императрица сопутствовавшим ей лицам. — Принц так умеет меня очаровывать, что я делаюсь неподвижною на одном месте.

В ответ на это принц поклонился императрице низким поклоном, а свита государыни перешла в другое отделение.

Окончив беседу с де Линем, императрица, заметно взволнованная и сопровождаемая им, присоединилась к прочим своим спутницам и вскоре в сопровождении их вышла из оранжереи.

На возвратном пути во дворец государыня снова прошла мимо Скорутина, опять проделавшего весьма старательно артикул, предписываемый воинским уставом, но и на этот раз ни его усердие по исполнению служебных обязанностей, ни он сам не удостоились ни малейшего внимания со стороны государыни. Вдобавок к этому и княжна Пелымская, недовольная, что Скорутин никаким движением не ответил на первый ее ласковый привет, прошла теперь мимо него, отвернувши свое хорошенькое личико, на котором отражалось выражение досады. Но занятый только мыслью об императрице, Скорутин остался равнодушен к явному нерасположению, выраженному ему княжною.

IV

Выйдя вместе с императрицею из оранжереи, Елагин побежал к себе на квартиру, отведенную ему в одной из дворцовых построек, и немедленно потребовал к себе главного царскосельского командира, исполнявшего в Царском Селе должность коменданта, а сам в ожидании его прихода написал высочайшее повеление о происхождении караульного при начавшем созревать в оранжерее лимоне, с тем, что когда означенный плод упадет с ветки на землю, то дабы оный плод тотчас же был представлен на всемилостивейшее воззрение ее величеству. Со своей стороны, главный командир безотлагательно распорядился о внесении такой высочайшей воли в дежурную книгу, находящуюся при дворцовой кордегардии.

Приставление воинского караула к лимонному дереву не представляется нисколько странным, если принять в соображение подобный же случай, происшедший гораздо позднее, тоже в Царском Селе. Прогуливаясь по тамошнему цветочному саду, император Александр Павлович увидел распускавшуюся великолепную розу, которую он пожелал послать матери своей императрице Марии Федоровне. Государь приказал садовнику сберечь этот цветок, и лишь только он расцветет окончательно, представить розан ему. Распоряжение это было тотчас сообщено военному начальству, которое, со своей стороны, распорядилось поставить около куста часового с ружьем. Под охраною военного караула розан пышно распустился и был представлен государю, но об отмене караульного поста на том месте, где рос куст розанов, распоряжения своевременно сделано не было. Куст расцветал своим чередом ежегодно. Немало сорвано было с него цветов, которые увяли или поставлены в воду, связанные в букет или приколотые в волосах или на груди у хорошеньких и непригожих дам и девиц, а однажды поставленный караул продолжал своим чередом сменяться и сменяться, так как никто не догадался об отмене его.

Скончался император Александр Павлович, и воцарился император Николай, а царскосельская дворцовая кордегардия по-прежнему продолжала высылать от себя часового к тому месту, где когда-то рос розовый куст, совершенно уже засохший. Начальники главного караула недоумевали: зачем был назначен такой караульный пост, в котором, казалось, не встречалось ни малейшей надобности, — но не находили нужным возбуждать об этом вопрос. В прежнее время солдаты расходовались в караулы куда как безрассудно, благо их было так много, что можно было расставлять их повсюду. Наконец догадались сделать в этом отношении благоразумные сбережения и остановились на вопросе: с какою целью назначено было выставлять часового в цветочном саду? За истекшею давностью никто не мог разрешить этого мудреного вопроса, и только после продолжительных поисков в архивных книгах кордегардии нашли сделанную в них запись о постановке при несуществовавшем уже теперь розовом кусте военного караула, а затем, конечно, такое распоряжение было отменено в надлежащем порядке.

Наряд нижнего чина от дворцовой кордегардии в оранжереи для содержания караула при созревавшем там лимоне продолжался своим чередом с надлежащею отчетностью караульному офицеру при каждой смене.

— При карауле моем в «ранжерее», — рапортовал сменившийся часовой, являясь к офицеру, — все обстоит благополучно: никто не убит, не ранен, не взят в плен, ни под караул, ни в бегах никто не находится, а лимон еще не упал, — добавлял часовой, и такой его рапорт записывался по заведенному порядку в дежурную книгу.

Дежурные офицеры, подписывая такие рапорты, только подшучивали и подсмеивались над лимоном, и лишь один Скорутин хмурился, когда ему нужно было, уходя с караула, ставить свою подпись под таким рапортом.

— Ведь вот поди же, — ворчал он, — кому какое на роду написано счастье: государыня соизволила обратить внимание на какой-то лимон — эка, подумаешь, невидаль! — а я, как ни старался, не удостоился даже ни разу благосклонного ее взгляда; судьба, да и только!

Герстель чрезвычайно заботился о своем питомце-лимоне, который, как он надеялся, должен был сделаться чудом природы. Заботливый немец по нескольку раз в день забегал в оранжерею, постукивал сложенными в кулак пальцами о кадку, внимательно прислушиваясь к происходившему от этого звуку, и по нему старался заключить о том, достаточно ли влажна в кадке земля, в которую он, для более тщательной поверки, при каждом своем приходе тыкал по нескольку раз пальцем. Подставлял он к созревающему лимону складную лестницу и, взбираясь на нее при своей тучности с большим трудом, подолгу стоял на ступеньке, внимательно присматриваясь к висевшему на ветке лимону, как будто в ожидании, что он сейчас раздуется еще более, созреет и упадет на землю. Правда, лимон с каждым днем увеличивался в объеме и был уже до такой степени велик, что представлялся замечательным по объему плодом, но зрел он очень медленно. Наконец, на радость Герстеля, он стал сперва желтеть, а потом и золотиться, продолжая вместе с тем увеличиваться в объеме. Радости старательного садовника не было границ.

Молва о необыкновенном лимоне, зреющем в одной из царскосельских оранжерей, все более и более распространялась по Петербургу и относительно его распускались слухи с разными прикрасами и преувеличениями. Приезжавшие из Петербурга в Царское Село знатные персоны и люди среднего состояния старались попасть на дворцовую оранжерею, чтобы хоть мельком взглянуть на готовящееся диво, а приставленный — как говорили, по именному повелению — к этому дереву кавалергард в блестящих латах, в сверкающем шишаке и с большущим палашом внушал особое уважение к золотевшему между листьев лимону. Немного, однако, было таких счастливцев, которым удавалось осуществить их желание. Когда где-нибудь заходила речь о царскосельском лимоне, все рассуждали очень просто, а вместе с тем и вполне здраво, говоря, что если бы зреющий лимон не был каким-то невиданным чудом, то, всеконечно, премудрая государыня не заботилась бы так о его сохранении.

— Сие удивительное произрастение составляет счастливое предназнаменование для нашего возлюбленного отечества, — шамкал какой-то старичок, пробравшийся в оранжерею и, задравши вверх голову, умиленно посматривавший на золотившийся лимон.

Естествоиспытатели и ботаники наезжали из Петербурга в Царское Село, чтобы взглянуть на диво-лимон, и после того принимались за длиннейшие ученые трактаты или пускались между собой в разговоры и прения о естестве природы и о творимых ею чудесах, не постижимых уму человеческому.

Один из витий заготовлял уже торжественное слово по случаю нарождения в нашем отечестве необыкновенного плода.

«Не едиными лишь еловыми шишками, столь пользительным даром природы, обладает империя всероссийская; но богата она еще и разными изящными произведениями естества, служащими или на пользу, или в усладу человечества. Ни единожды, однако, не являла щедрая природа столько изумительных своих даров, как в настоящие времена, когда в нескольких стадиях от северной нашей Пальмиры, омываемой суровыми, бурно шумящими волнами некогда Варяжского моря, над которым носится хладное дыхание Борея, народился фрукт, совершенно полуночным странам не свойственный и приводящий в изумление тех, кои могут воззреть на него. Вкус лимону, или иначе цитрону, свойственный обыкновенно кислый бывает, но чаятельно, что…»

На этом слове подготовлявшийся заблаговременно оратор споткнулся. Он не мог ничего придумать далее и принялся грызть гусиное перо, надеясь, что новый порыв вдохновения даст ему возможность продолжать начатое им похвальное слово нарождающемуся лимону.

Один из пиитов той поры, следуя духу времени, заготовлял торжественную оду, начинающуюся так:

Под небом северном Пальмиры

Лимон изящнейший возрос.

Певцы российски, стройте лиры,

Ликуй и славься, храбрый Росс,

При виде дивной сей картины,

Кой человек еще не зрел:

От теплоты Екатерины

Лимон средь хладных стран созрел!

— Каково, батюшка? А? Каково, отец родной? — горячился один из тогдашних патриотов при встрече со своим знакомым. — Что скажут, позвольте-ка вас спросить, наши враги? Доказали мы, что у нас могут родиться такие фигуры, каких нет в Европе, да какое в Европе, — в целом свете! Царскосельский лимон… Ась?

И лицо лимонного патриота сияло самодовольством и радостью, как и лицо его приятеля.

V

Так как государыня в этом году оставалась жить еще и в конце сентября в Царском Селе, то также оставался и кавалергардский корпус, а в составе его и Скорутин. Он, как и прежде, сдавая караул, раздражался рапортами о лимоне и уже начал терять надежду на свое случайное и быстрое повышение. Нередко, сидя один в караульной комнате, он подумывал о том, не лучше ли ему будет отказаться от несбыточных мечтаний и обратиться к старушке Ивиной с просьбою, чтобы она решительно и скорее посватала ему княжну Ксению, как молоденькую, хорошенькую и вдобавок к тому богатую и знатную невесту. Брак с княжною представлялся ему теперь благоприятным. Он был произведен в вахмистры, и теперь ему уже не приходилось стоять в одиночном карауле во всей красе на пути государыни. Намереваясь отправиться в Петербург, чтобы переговорить окончательно с Настасьей Егоровной о своем сватовстве, он чрезвычайно досадовал, что другой офицер, которому он должен был передать караул на кордегардии, так запоздал своим возвращением из Петербурга в Царское Село. С нетерпением ожидая приезда своего товарища, он не раз уже посылал вестового на его квартиру справиться, приехал ли очередной дежурный по кордегардии.

— Что ты, братец, так запоздал? Продержал меня на дежурстве лишних четыре часа! Шутка ли это, я тороплюсь ехать в Питер, а тут сиди словно под арестом! — раздраженным голосом крикнул Скорутин спешно входившему в кордегардию на смену его кавалергарду.

— Да жди, когда упадет лимон? — смеясь, отозвался последний. — Не моя, дружище, вина, что я опоздал, меня просто-напросто остановили, нельзя было ехать: начиная с десятой и до двадцатой версты дорогу заставили рогатками. Никого не пропускали. Ехал с докладом к государыне статс-секретарь Храповицкий, так и того не пропустили.

— Что ты, голубчик, бредишь? Аль в Питере ты так угостился, что до сих пор в себя прийти не можешь? — с удивлением проговорил Скорутин.

— И не думал бредить, а говорю только о том, что вправду со мною было. Я и сам сперва не мог взять в толк такого чудного запрета. Ведь вздумал никого не пропускать по большой проезжей дороге!

— Кто вздумал? Ведь этим пересекли дорогу не только курьерам и посыльным, отправляемым от ее величества, но и самой государыне, если бы она соблаговолила ехать в это время из Царского Села в свой столичной город. Да кто ж осмелился учинить такую продерзость? — горячился Скорутин.

— Известно кто — «индейский петух», — язвительно проговорил товарищ Скорутина Буков.

— Ах он этакий поганец! — почти с яростью крикнул Сергей Алексеевич.

Ругань эта относилась к князю Платону Зубову, которого за его надутость и надменность звали обыкновенно среди молодежи «индейским петухом».

Возвратившийся из Петербурга товарищ Скорутина говорил сущую правду, когда оправдывал свой запоздалый приезд своевольным распоряжением Зубова. Этот зазнавшийся до крайности любимец императрицы не хотел знать пределов своему самовластию. На этот раз он, вздумав поохотиться в окрестностях Петербурга и предвидя, что, быть может, ему придется гнаться за зайцем или за лисицей вдоль иди поперек московской дороги, которая шла также и в Царское Село, приказал приостановить от такого-то и до такого-то часа всякое движение по этой дороге. Приказание было исполнено во всей строгости. Экипажи, волы, телеги, конные и пешие люди — одним словом, все и всё было остановлено на протяжении двадцати верст, и движение было допущено лишь после того, когда князь, сопровождаемый толпою охотников, проехал беспрепятственно через пустую дорогу.