Цесаревич Константин Павлович

ЦЕСАРЕВИЧ КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ

Биографический очерк.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В русской исторической литературе отсутствует доселе полная биография цесаревича Константина Павловича. Между тем цесаревич играл такую крупную и влиятельную роль в истории России за первое тридцатилетие XIX столетия, что стоило бы взяться за перо, чтобы обрисовать эту в высшей степени своеобразную личность, представляющую и в психологическом отношении немало любопытных сторон для исследователя. Еще в колыбели нареченный императрицею Екатериною царем задуманного ею к возрождению Византийского престола, совоспитанник Александра Павловича, ученик Лагарпа, сподвижник Суворова и ревностный служака в царствование Павла Петровича, цесаревич есть невольная причина разъединения Польши с Россией (1815—1830 гг.) и жертва ослепления поляков, которым всегда так сердечно сочувствовал. Тот же цесаревич, вследствие отречения своего от всероссийского престола, является невольною причиною роковых событий 14 декабря: каждая жертва, им приносимая во благо отечества, влечет за собою мятежи и искупается тысячами других жертв. При всех слабостях и недостатках, свойственных Константину Павловичу, он, несомненно, одарен был и высокими душевными качествами, как-то: благородством, доходящим до рыцарства, самоотвержением, верностью в дружбе и данному слову, но тем не менее цесаревич был ненавистен Польше и нелюбим в России! Так сложилась нерадостная жизнь Константина Павловича, преисполненная самых удивительных противоречий.

Вскоре после кончины цесаревича Константина Павловича появилась небольшая книжка, изданная в 1831 году, под заглавием: «Жизнь Его Императорского Высочества Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича или полное и верное описание его деяний с 1799 года по самую кончину, собрание писем, в разные времена и к разным особам писанных, анекдотов и проч. Две части. — Москва, 1831». Несмотря, однако, на громкое заглавие, эта книжка, заключающая в себе всего только 135 страниц, является лишь скромным сборником официальных реляций и писем с прибавкою самого ограниченного числа анекдотов. Затем всякие дальнейшие сведения о цесаревиче отсутствуют в нашей литературе до 1877 года, когда Евгений Петрович Карнович напечатал в «Русской Старине» биографический очерк цесаревича Константина Павловича. Доселе этот труд остается единственным в нашей исторической литературе и А. С. Суворин, задумав издать его отдельной книжкой, обратился ко мне с просьбой проредактировать его ввиду того, что в последние годы в нашей исторической литературе появились новые материалы, касающиеся великого князя Константина Павловича и не бывшие известными Карповичу. Исполняя эту просьбу, я просмотрел труд Е. П. Карповича, восстановил пропуски, сделанные автором по не зависевшим от него причинам, ныне уже не существующим, исправил некоторые места по новым данным, разъяснил и дополнил текст примечаниями и, сверх того, присоединил в приложениях несколько документов, из которых письма великого князя Константина Павловича и графа Дибича еще не были напечатаны.

Н. Шильдер

ГЛАВА I

Рождение великого князя Константина Павловича. — Мечта Екатерины II о восстановлении Византийской империи. — Праздник, данный Потемкиным в честь новорожденного. — Окружение великого князя греками. — Греческая депутация. — Медаль на рождение Константина Павловича

Приближался к концу семнадцатый год царствования императрицы Екатерины И. К этому времени верховная власть, перешедшая к ней 28 июля 1762 года, окончательно упрочилась. Император Иоанн Антонович, представитель потомства царя Алексея Михайловича по старшей женской линии дома Романовых, погиб в 1764 году в шлиссельбургском заточении. Пугачевщина была подавлена, а с нею исчез и призрак покойного императора Петра III, взволновавший всю Россию. Впрочем, к тому времени, с которого начинается настоящий биографический очерк, не только упрочилось самодержавие Екатерины, но упрочилось и наследие после нее престола в двух предстоящих поколениях, так как у нее, кроме сына, был уже и внук, великий князь Александр Павлович, на котором Екатерина сосредоточивала как нежная бабушка свои заботы, попечения и надежды.

Хотя прямой наследник русского престола великий князь Павел Петрович достиг уже совершеннолетия, которое и было торжественно отпраздновано 29 сентября 1773 года, но Екатерина не только не думала передать ему державные права, но, напротив, даже по нелюбви к нему намеревалась устранить его вовсе от престола, объявив непосредственным своим преемником старшего своего внука, великого князя Александра Павловича.

Если Александру Павловичу и по праву рождения, и по особому предназначению императрицы предстояло впоследствии царствовать в России, то вместе с тем императрица относительно другого внука, который был у нее, имела особые величавые замыслы. В эту пору ее жизни из окружавших императрицу вельмож и царедворцев ближе всех был к ней князь Григорий Александрович Потемкин. В пылком его воображении зародился так называвшийся „греческий проект“, сущность которого заключалась в том, чтобы, изгнав турок из Европы, овладеть Константинополем и, восстановив там древний престол восточно-римских или византийских императоров, посадить на него одного из великих князей русского императорского дома. При тогдашнем положении политических дел в Европе осуществление подобного плана, как казалось, не представляло неодолимых затруднений: разрозненная Германия не могла, да и не видела никакой надобности вмешиваться в дела европейского востока; Англия еще не утвердила там своего решительного влияния, да притом на каждом шагу встречала она опасную для себя соперницу — Францию, борьба с которой всего более занимала английское правительство. Что же касается Австрии и Франции, то при господствующей между ними вековой вражде нетрудно было отвлечь их внимание от Турции, возбудив между ними войну. Независимо от всего этого тогда имелась еще в виду совершенно уже ослабленная Речь Посполитая и на счет ее владений можно было устроить такую территориальную сделку, которая удовлетворила бы Австрию и даже Пруссию, если бы и та и другая — или вместе, или каждая из них порознь — вздумали воспрепятствовать Екатерине завоевать Европейскую Турцию, из владения которой можно было, впрочем, и помимо Польши, удовлетворить Австрию. Что же касается самой Турции, то после Кучук-Кайнарджийского мира, доставившего такой громадный перевес России над Портою и утвердившего влияние Екатерины на христианских подданных султана, расправа с османлисами, проектированная князем Потемкиным, представлялась задачею не особенно трудной.

В то время, когда Екатерину занимала мысль о восстановлении византийской империи, явился на свет 27 апреля 1779 года, в девятом часу пополуночи, в Царском Селе, второй ее внук, предназначавшийся ею занять престол равноапольстольного Константина. Державин хвалился тем, что предрек его рождение: когда 24 июня 1778 года происходило освещение построенного на счет великого князя Павла Петровича в Петербурге, на Каменном острове, инвалидного дома, то по этому случаю Державин написал оду, в которой, упоминая об императрице Марии Федоровне, говорил, что она „еще носителя даст шлем“. Предсказание это смело можно было сделать в отношении молодой и цветущей здоровьем женщины.

Появление на свет второго внука Екатерины было приветствовано по тогдашнему обычаю поэзиею; во втором томе „Академических Известий“ за 1779 год была напечатана „Песнь на рождение Е. И. В. благоверного государя В. К. Константина Павловича“; подписано это стихотворение К. Ф. Г., но из записок князя Федора Сергеевича Голицына видно, что песнь эта была произведением его пера. Поэт заявляет, что „приемлясь первый раз за лиру, дерзает идти во след росскому пииту“, воспевавшему „Петрову дщерь Екатерину“, восхваление которой собственно и посвящена ее песнь с упоминанием, что

Бог ветвь от корени Петрова

Во Константине произвел.

Затем заявляется о Павле как о примере щедрости и кротости и говорится об Александре, который уже и в пеленках возвещает, что он достойный потомок Екатерины и что

Воинский жар приметен в нем,

Забавы детски оставляет

И взор ко страже обращает,

Как действовать начнет ружьем.

Собственно же к новорожденному относятся следующие стихи:

В часы рожденья Константина,

Воздушно пременясь, страна

Являет, какова судьбина

От Промысла ему дана.

Ликует с нами естество:

Зефиры мраки прогоняют,

Весны приятность водворяют,

Повсюду вижу торжество…

Таково было поэтическое заявление о рождении Константина Павловича; официальное же об этом извещение заключалось в манифесте, подписанном императрицею 5 мая. В нем она объявляла всем верноподданным, что „со вторым от бремени разрешением нашей любезной невестки, ее императорского высочества великой княгини, в 27 день апреля, благословил нас Господь Бог вожделению радостию иметь второго рожденного нам внука, который наречет Константином“.

„Мы и в сем случае, — говорилось далее в манифесте, — с достодолжным благодарением ощущаем Промысл Всевышнего, судьбу царств зиждущий, что сим новым приращением нашего императорского дома дает Он вящий залог благоволения Своего, на оный и на всю империю изливаемого. Возвещая о сем верным нашим подданным, пребываем удостоверены, что все они соединят с нами к Подателю всех благ усердные молитвы о благополучном возрасте сего любезного нам внука в расширении славы дома нашего и пользы отечества“.

Манифест оканчивался повелением именовать новорожденного великим князем и императорским высочеством.

Крестины новорожденного великого князя происходили 5 мая в Царском Селе. Из церемониала этого торжества не видно, кто были его восприемниками. К купели же несла его герцогиня Курляндская на золотой глазетовой подушке, поддерживаемой справа обер-шенком Александром Александровичем Нарышкиным, а слева генерал-аншефом Николаем Ивановичем Салтыковым. Крестил его член синода, духовник государыни, протоиерей Иван Иванович Панфилов.

Безошибочно можно предполагать, что государыня, подписывая манифест о рождении великого князя Константина под словами „в расширение славы дома нашего“ подразумевала не только те доблести, которыми мог прославить себя впоследствии ее новорожденный внук как русский великий князь, но подразумевала и заранее намеченное его предназначение — быть повелителем греческого народа. Ввиду этого младенцу дали при крещении имя Константин — имя первого основателя Константинополя на месте древней Византии и имя, которое носил также и последний греческий император из дома Палеологов, павший в отчаянной битве при взятии турками Царьграда. Английский посланник в Петербурге, лорд Мельсбюри, сообщил в Лондон, что императрица тотчас после рождения Константина Павловича стала говорить в кругу близких к ней людей о возведении второго ее внука на престол византийских императоров.

Потемкин, устроив в честь новорожденного великого князя блестящий праздник на своей даче, не упустил случая сделать намек на приготовляемую Константину судьбу. Празднество это началось маскарадом, на который гости приглашены были по билетам. Бал перервался фейерверком, устроенным на большом озере, а в саду зажжена была великолепная иллюминация. Для государыни была приуготовлена „гостеприимная вечеря у подошвы гор Кавказских, в пещере, одетой миртовыми и лавровыми деревьями“. Во время этой вечери хор певцов пел строфы на „елино-греческом“ языке, в них среди восхвалений Екатерине собственно к новорожденному относились следующие строки: „Как на цветущей долине растет благоухающий крин, подобной красотой блистает Константин в колыбели“.

Греки явились у колыбели новорожденного русского великого князя: кормилицею его была гречанка по имени Елена и первым его слугою был грек Дмитрии Курута. Когда же Константин стал подрастать, то товарищами его детских игр были избраны греки. В числе их находился некто Калагеоргий, бывший впоследствии Екатеринославским губернатором. Все это делалось с тою целью, чтобы Константин с первых же дней своего детства мог ознакомиться с греческим языком, на котором он и говорил потом очень недурно.

В планы Потемкина, вполне разделяемые Екатериною, входила мечта только о восстановлении греческого господства на Балканском полуострове, об участии же славян, его населявших, вовсе не было помину, так что собственно они должны были только перейти из-под владычества турок под господство греков. Такое предпочтение, оказанное со стороны Екатерины грекам в ущерб политическому положению племени родственному и единоверному с русскими, объясняется господствовавшими в то время понятиями и взглядами. Вера наша, называемая ныне у нас „православною“, называлась в ту пору „греческою“. В высшем образовании, поэзии, живописи, театрах преобладало классическое направление, руководительницею которого была древняя Греция. Таким образом и языческая, и христианская Греция, начиная с церкви и кончая театрами, или, говоря иначе, и в религиозной, и в умственной, и в артистической жизни того времени была первенствующею представительницею. Были даже с давних пор попытки сблизить языческую Грецию с христианскою: так, у нас был допущен церковью обычай изображать на иконах Гомера как одного из языческих мужей, бессознательно предрекавших пришествие Христово.

Между тем славянские элементы не имели решительно никакого значения в общественном нашем развитии. Понятно, что поэтому симпатии всех образованных классов и всех людей религиозных были на стороне эллинизма, но не славянства. Кроме того, честолюбивой русской царице должно было казаться более обаятельным подвигом — восстановить знаменитый престол греческих кесарей, прямых наследников римских императоров, нежели сооружать какое-либо новое славянское государство, не имевшее за собою прошедшей славы.

Мысль о том, чтобы сделать Константина главою греческого народа, не покидала императрицу и в последующие годы, и для первого шага к осуществлению этой мысли придуман был даже довольно странный способ. Так, статс-секретарь государыни Храповицкий в „Дневнике“ своем под 17 августа 1787 года пишет: „В сундуке отыскал для себя и читал секретный проект Потемкина, чтобы, воспользовавшись персидскими неустройствами, занять Баку и Дербент и, присоединив Гилань, назвать Албаниею для будущего наследника великого князя Константина Павловича“. А 7 июня 1788 года Храповицкий передает мысль Екатерины о том, чтобы „Молдавию и Валахию оставить независимыми для будущей греческой империи под названием Дакии“. Спустя некоторое время, в июне того же года, Екатерина „с твердостью и видом удовольствия“ говорила Храповицкому, что „пусть турки идут, куда хотят; греки могут составить монархию для Константина Павловича“, а однажды, в 1789 году, сообщила ему, что, поделив Турцию, можно дать „куски Англии, Франции и Германии, а остатка, — добавила она, — довольно для великого князя Константина Павловича, pour cadet de le maison“.

Намерение государыни сделать Константина греческим императором мы встретили и в одном из писем ее к князю Потемкину от 10 октября 1788 года. Надобно полагать, что Потемкин в это время предлагал Екатерине возвести Константина на шведский престол, а она в ответ писала ему: „Константину не быть на севере; если быть не может на полудне, то остаться ему где ныне. Константин со шведами не единого закона“.

Мечтая о восстановлении для второго своего внука греческой империи, Екатерина не торопилась, однако, с осуществлением этого плана. И в 1789 году говорила: „Греков можно оживить; Константин — мальчик хорош, он через 30 лет приедет из Севастополя в Царьград. Мы теперь рога ломаем, а тогда уж будут сломаны, для него легче“. Только под конец жизни, когда революционные потрясения на западе Европы отвлекли внимание Екатерины от востока, она покинула свою излюбленную мечту о восстановлении греческой империи. Мечту императрицы разделяли и близкие к ней люди. Так, в 1792 году, как пишет Храповицкий, „Суворов и Мордвинов спят и видят, чтоб войти в Царьград; турки тотчас убегут, там останется 300 000 греков, и вот наследство великого князя Константина Павловича“.

В свою очередь, и греки начинали смотреть на Константина Павловича как на будущего своего государя. Когда был убит сулиотами сын известного Али-паши, то они отправили в Петербург депутацию, которая должна была поднести это оружие как трофей Константину Павловичу и выразить ему желание греков, чтобы он занял престол Константина Палеолога. На речь этой депутации маленький Константин отвечал по-гречески. Кроме того, в бумагах его воспитателя, гр. Н. И. Салтыкова, сохранилось письмо, вложенное в конверт, со следующею надписью: „Его высочеству, кротчайшему греческому самодержцу Константину III“. Автор этого письма, Николай Пангал, выражая желание, чтобы Всевышний хранил великого князя Константина в вожделенном здравии, писал: „Провидение со временем, при помощи стихиев, да воспешествует, согласно сердечным желаниям ваших слуг, истребить тирана, несправедливо владеющего троном предка нашего Константина Великого; да прославится сим высочайшее имя вашего императорского высочества; к тому Божьею помощью все приготовлено, все распоряжено; все под варварским игом стенающие греки иным не дышат как истреблением варвара и славою помазанника, нареченного свыше к избавлению их“. Письмо это оканчивалось следующими строками: „Теперь настоит наиспособнейшее время к истреблению врага православия и мучителя человечества и к возвышению на престоле Константина, тебя, кротчайшего государя нашего“. На письме этом Екатерина сделала надпись такого содержания: „Нет ничего живее как греческое воображение; они мысленно видят и сие им кажется существует. Если письмо по почте пришло, то на почте и пропасть могло, и для того оставить можно яко неполученное; а если с кем прислано, то словесно сказать, что содержание письма сего есть рановременное“.

К которому, впрочем, времени относится это письмо, напечатанное в „Русском Архиве“, того не видно.

Делалась, однако, подготовка к исполнению упомянутого проекта: великий князь вырастал на руках греков и окруженный ими.

По случаю рождения Константина Павловича была выбита медаль, указывавшая на будущее его назначение. На лицевой стороне этой медали, величиною более тогдашнего серебряного рубля, в подписи: „Бо-жиею милостию Екатерина II, императрица и самодержица всероссийская“ помещено изображение государыни, вправо обращенное, в малой короне и лавровом венке. На оборотной стороне медали, между фигурами веры и надежды, помещена любовь, держащая на руках младенца; все эти фигуры озаряются свыше лучами. Вдали, направо, виден Константинопольский собор Св. Софии, налево на горизонте море и выходящая звезда. В образе надпись: „Вел. кн. Константин Павлович родился в Царском Селе апреля 27-го дня 1779 года“.

Чтобы приручить греков к России, в Петербурге был учрежден Греческий кадетский корпус.

Екатерина заказывала художникам изобразить старшего внука, рассекающим гордиев узел; а младшего, в одежде византийских кесарей — осененного крестом из семи звезд, который, по сказаниям, явился императору Константину Великому на небе, в ночь перед битвой его с Максенцием на Мильвийском мосту. В областях, приобретенных Россиею при Черном море, на пути к Константинополю, учреждались города с громкими греческими названиями. Города эти как будто должны были служить переходною полосой между двумя соседними империями — русской и греческой.

Сама императрица стала носить и ввела в моду дамский наряд, называвшийся „гречанкою“.

Добавим к этому, что мысль о восстановлении для Константина Павловича престола византийских императоров промелькнула еще раз, спустя четверть столетия после кончины императрицы Екатерины. Так, граф Ростопчин в письме своем к графу М. С. Воронцову из Парижа от 29 апреля (11 мая) 1821 г. приписывал императору Александру Павловичу намерение овладеть Константинополем, сделать его столицею своего брата Константина, так чтобы русская императорская корона перешла к великому князю Николаю Павловичу.

Наконец, даже в 1830 году в бумагах польского генерала Князевича найден был проект польской патриотической партии о предоставлении Константину Павловичу императорского греческого престола, с тем чтобы в возмездие за это Польша получила политическую независимость в своих давних границах.

ГЛАВА II

Воспитание великого князя Константина Павловича. — Граф Н. И. Салтыков. — Наставления императрицы Екатерины Салтыкову относительно ее внуков

Еще в воспитании Павла Петровича Екатерина — молодая в те годы женщина — принимала деятельное участие, давая педагогические наставления воспитателю великого князя графу Н. И. Панину. С рождением же внуков, умудрившаяся жизнью и опытом императрица считала себя еще более, чем прежде, свободною — быть первою высшею наставницею обоих будущих императоров, русского и греческого. Императрица, поручив их ближайшему и постоянному надзору генерала (впоследствии графа, а затем и светлейшего князя) Николая Ивановича Салтыкова, сама взялась быть главною руководительницею их сановного воспитания. Увлеченная идеями Локка и Жан-Жака Руссо, она начертала план воспитания будущих венценосцев с самой их колыбели, не разобрав, впрочем, при помощи строгой и разносторонней критики, вопроса, до какой степени педагогические идеалы этих знаменитых мыслителей могут быть применены даже и к обыкновенным смертным, а тем более к их императорским высочествам и при том предназначенным со временем занять два славные в целом мире престола. Плодом размышлений государыни над мудреными задачами педагогии была написанная ею и данная в руководство Салтыкову инструкция, при точном соблюдении которой должно было начаться воспитание великих князей Александра и Константина. В инструкции этой высказывалось, между прочим, чтобы платье детей было проще и легче, чтобы пища давалась им простая и буде захотят кушать между обедом и ужином, то давать им кусок хлеба; чтобы они были чаще на свежем воздухе, оставались бы на ветру, чтобы в комнате у них было не более 13° и 14° по Реомюру; чтобы они купались сколько хотят, спали не мягко, под легкими одеялами и не оставались бы праздными; чтобы в игре давалась им полная свобода, „без унимания малых неисправностей“. Несомненно, что все эти наставления по части физического воспитания удовлетворяли как нельзя более требованиям гигиены и в отношении великого князя Константина Павловича, быть может, независимо от его здорового сложения, принесли ему большую пользу, так как он в зрелых годах отличался и крепким здоровьем и замечательною физическою силою, которою он любил хвастаться и которую уважал в других.

Что касается нравственного и умственного воспитания, то требования относительно этого были заявлены на основании тогдашних теоретических воззрений, в которых смутные идеалы о совершенстве человека брали громадный перевес над условиями обыденной жизни. Такого рода неудобоисполнимыми требованиями была наполнена большая часть инструкции, написанной Екатериною, и по этой инструкции внуки ее должны были бы явиться образцами совершенства среди человечества. Требования были предъявлены слишком высокие, а потому, конечно, и осуществление их должно было представляться задачею слишком трудною и даже, в большей части случаев, совершенно неисполнимою.

Более положительные требования относительно нравственного воспитания высказывались следующие: стараться вселять в детях человеколюбие и чувство сострадания ко всякой твари; о религии отзываться при детях „не иначе как с достодолжным почтением“; „приучать их к беспрекословному повиновению, да будет то, что бабушка приказала, непрекословно исполнено, что запретила — того отнюдь не делать и чтобы казалось детям столько же трудным нарушить то, сколько переменить погоду по их хотению“; „чего повелительным голосом будут требовать — того не давать“; „отучать от страха и приучать к учтивости“.

Наконец касательно обучения великих князей Александра и Константина Павловичей преподаны были императрицею Салтыкову следующие главные наставления.

Учить детей в те часы, когда они сами изъявят к тому охоту, и не более получаса сряду; за учение не бранить, но если учатся хорошо — похвалить. Языкам учить не иначе, как в разговоре. Обучать всему тому, что телу придает поворотливость и силу. В заключение этих наставлений высказывалось следующее: „Учение должно служить единственно к отвращению праздности“. Учить музыке и „поэзии“ не полагалось ввиду того, что посвященное на научение этих предметов время может быть с большею пользою употреблено на другие занятия.

Под действием этих наставлений должен был начать развиваться и физически, и нравственно, и умственно будущий византийский император Константин. Императрица написанной ею инструкции для воспитания своих внуков придавала чрезвычайно важное значение. Инструкция эта была переведена на все европейские языки, а в кабинете государыни постоянно находилось несколько тщательно переписанных ее экземпляров, которые она раздавала вельможам и посещавшим ее знатным иностранцам.

О непосредственном блюстителе этой инструкции, графе Николае Ивановиче Салтыкове, некоторые из его современников отзываются как о человеке, отличавшемся добротою и религиозным чувством, умом ясным и проницательным, хотя это последнее качество относилось собственно только к придворной жизни. При таких хороших качествах он был, однако, известен своею скупостью и слабостью характера, так что не только всеми его домашними, но втихомолку и служебными его делами заправляла его бойкая и крутонравная сожительница, имевшая на него громадное влияние. Кроме того, графа Салтыкова укоряли в раболепстве „случайным“ людям, а также и в том, что он чуждался лиц, впавших при дворе в немилость.

В одной из своих рукописных заметок, известный литератор Воейков писал о Салтыкове следующее: „Русские не умели ценить высокие качества души Салтыкова. Нельзя было сделать лучшего выбора“. По записи Воейкова, добродетели его были следующие: „верный супруг, нежный отец, честный гражданин, бережливый хозяин (но не скупец, не скряга, как думали многие), щедрый на благодеяния и — что важнее всего — посредник в семейных неудовольствиях между державною матерью и царственным сыном, благоразумный, хладнокровный, прекрасно исполнял свою щекотливую обязанность“.

Неизвестно в точности, чем — собственно с педагогической точки зрения — руководилась императрица при выборе Салтыкова на должность первенствующего воспитателя своих внуков, но, зная умение императрицы выбирать обыкновенно людей способных к исполнению тех обязанностей, какие на них она возлагала, следует предположить, что Николай Иванович Салтыков имел за собою необходимые качества для того, чтобы оправдать своим образом действий то важное назначение, какое было дано ему по воле императрицы.

Едва ли мы ошибемся, если скажем, что главными достоинствами Салтыкова Екатерина считала бдительность и исполнительность. Еще в 1773 году она назначила Николая Ивановича гофмаршалом при великом князе Павле Петровиче, которого и старалась сблизить с ним. По поводу этого назначения императрица писала своему сыну, что Салтыков будет находиться при нем как значительное лицо не для того, чтобы придавать важность его выходам, но для того, чтобы „держать в порядке людей, ко двору великого князя назначенных“. Разумеется, что такого рода, собственно полицейские, обязанности были слишком далеки от той педагогической деятельности, которая выпала на долю Салтыкова. В этом же письме к сыну Екатерина отзывалась о Салтыкове как о человеке, „исполненном честности и кротости“, добавляя, что „везде, где он служил, были им довольны“.

Назначение Салтыкова воспитателем последовало в таком порядке.

В 1783 году он находился за границею и туда 1 апреля Екатерина писала ему: „Мне теперь осталось ожидать благополучного возвращения вашего, чтобы приступить к решительным распоряжениям, о коих я с вами самолично объяснилась, по намерению моему вверить вам наблюдение за воспитанием великих князей, моих внуков“. Со своей стороны, великий князь Павел Петрович с удовольствием смотрел на такое назначение Салтыкова, которого называл „любезным другом“, и радовался, услышав намерение государыни „приставить“ его к великим князьям.

Быть может, умение Салтыкова быть посредником между матерью и сыном — умение, о котором говорит Воейков, и было главною причиною выбора Салтыкова, тем более, что — как надобно было ожидать — воспитание великих князей сделается предметом столкновений и пререканий между их родителями и бабушкою.

Императрица очень желала, чтобы Салтыков поскорее вступил в отправление возложенных на него обязанностей. От 22 апреля 1783 года она письменно просила его, чтобы он поспешил окончить свои дела и к осени быть в Петербурге, потому что ему известно уже намерение ее поручить ему „главное надзирание“ при воспитании внуков, лета которых требуют уже неотлагательного о том попечения.

4 сентября того же года императрица писала Салтыкову: „Николай Иванович, вы меня всекрайнейше одолжите, буде на мешкав возвратитесь сюда. Внуки мои лишились призрения кончиною Софьи Ивановны Бенкендорфши. Время приспело уж отнять от них женский надзор“.

Вернувшись по настоянию государыни из-за границы в Петербург, Салтыков в исходе 1783 года начал заведовать воспитанием Александра и Константина Павловичей.

Надобно, впрочем, заметить, что еще до поручения Салтыкову „главного надзирания“ над воспитанием великих князей, он наблюдал за хозяйственною при них частью и указом императрицы, подписанным в один день с манифестом о рождении Константина Павловича, в распоряжение Салтыкова повелено было отдавать 30 000 рублей, назначенных ежегодно на содержание новорожденного великого князя, из государственных доходов, поступавших в статс-контору. Кроме этой суммы, указом, данным статс-конторе, повелено было также отпускать ежегодно по 17 433 рубля на содержание экипажей великих князей Александра и Константина Павловичей.

ГЛАВА III

Фридрих-Цезарь Лагарп. — Его отчеты о занятиях великого князя Константина Павловича. — Учителя великих князей. — Удаление Лагарпа

Когда Константину шел пятый год от рождения, он в 1783 году поступил под ближайший педагогический надзор Лагарпа.

Фридрих-Цезарь — прозванный в России Петром Ивановичем—родился в 1754 году в Швейцарии, в Водузском кантоне, и первоначально занимался адвокатурою. В 1782 году он оставил родину и приехал в Петербург, заняв здесь место домашнего учителя. Вскоре, однако, пользовавшийся в то время особенною благосклонностью императрицы, генерал-адъютант Ланской указал ей на Лагарпа как на личность вполне способную занять должность воспитателя при ее внуках. Рекомендация Ланского была уважена и Лагарп сделался наставником обоих великих князей под непосредственным наблюдением Салтыкова, которому он и представлял отчеты об успехах и поведении своих питомцев. Такие биографические сведения сообщались о Лагарпе на основании прежних о нем источников. Из напечатанного же в „Русском Архиве“ извлечения из его автобиографии оказывается, что он, путешествуя с каким-то русским вельможею по Италии, получил в Риме от известного ученого барона Гримма приглашение приехать в Петербург, где Екатерина обещала доставить ему занятия, куда он и прибыл в 1782 году. Военный чин, который он имел в швейцарской службе, был утвержден за ним императрицею, и в 1783 году он был назначен кавалером при великих князьях Александре и Константине Павловичах.

Разница в летах между старшим и младшим внуками императрицы была на один год, семь месяцев и двенадцать дней. Разница эта, более или менее незаметная в юношеских годах, была, однако, чрезвычайно чувствительна в том детском возрасте, в котором находились тогда два брата. На разницу эту не было, однако, обращено особого внимания с педагогической точки зрения.

Хотя Екатерина и находила, что уже пришло старшему внуку время „перейти из присмотра, младенчеству сходственного, в руководство, отроку приличное“, но тем не менее постановила что брат его по привычке и горячей любви будет неразлучен со старшим братом, которого пример ему нужен и полезен». Таким образом, оба брата должны были совместно учиться у Лагарпа, а такая совместность, естественно, должна была неблагоприятно отражаться на младшем из них, даже при совершенном равенстве их врожденных способностей.

Первый из отчетов, представленных Лагарпом Салтыкову, напечатанный в «Русской Старине» за 1876 год, помечен 20 сентября 1786 года. В отчете этом Лагарп, говоря, что великий князь Александр внимателен и что он в состоянии читать, хотя и неправильно, но, по крайней мере, так, что это можно понять и что ему недостает еще практики, пишет: «Я желал бы сказать то же самое и о великом князе Константине, но живость и недостаток внимания много помешали его успехам; он еще, так сказать, колеблется». Этот сравнительно неблагоприятный для Константина отзыв не мог, однако, по той причине, о которой мы сказали выше, указывать на безусловную слабость способностей к учению младшего брата в сравнении со способностями старшего. Далее Лагарп сообщал, что великий князь Константин пишет иногда довольно скоро, если занимается со вниманием, не затрудняется запомнить целую фразу, так что придерживается звуковой орфографии. Ее, скажем кстати, держался он и всю жизнь, так что его и русская, и французская письменность отличается значительными ошибками правописания. Лагарп начал учить великих князей и первым правилам арифметики, но и в этом случае Константин поотстал от старшего брата, испытывая затруднение при выучке на память таблицы умножения и высказывая вообще отвращение от того, что должно было остановить его внимание на несколько минут сряду.

В том же 1786 году оба великие князья не только что учились географии, но успели даже пройти первый ее курс, который — как говорит в своем отчете Лагарп — дал им самые общие понятия о земле и познакомил их с главнейшими ее разделениями. Лагарп, однако, не удовлетворился этим и, ознакомив своих учеников в большей подробности с Россиею, перешел к Польше, Пруссии, Швеции, Дании и Германии. При этом он рассказывал им о возникновении различных государств и о начале династий царствующих государей, упоминал о знаменитых людях и замечательных событиях, ограничиваясь только самыми общими замечаниями и вдаваясь в подробности лишь тогда, когда вызывало на это любопытство его питомцев.

Не удовольствовался, однако, Лагарп и географией, и принялся обучать своих питомцев истории Греции и Рима, причем, по словам его, молодость и живость великого князя Константина не дозволили ему, Лагарпу, вдаваться в большие подробности, так что и по этому предмету младший брат значительно отстал от старшего.

О том, с какою поспешностью подвигалось вперед обучение внуков Екатерины, можно до некоторой степени судить по другому отчету, представленному Лагарпом Салтыкову 31 марта 1789 года. Несмотря на разделявший оба отчета почти трехлетний промежуток, успехи великого князя Константина мало подвинулись вперед: он и по прошествии этого времени при чтении останавливался и ошибался, и читал внятно только тогда, когда бывал спокоен и внимателен, что с ним случалось, впрочем, весьма редко. Кроме того, у него обнаружился физический недостаток — он стал заикаться. Ко времени представления второго отчета ученики Лагарпа начали третий курс географии, а по истории приблизились по древней к IV веку до Рождества Христова, а по новой — до 1630 года. Кроме занятий на уроках, они читали историю аббата Милота, сочинение аббата Верто «Революция в Риме», выдержки из сочинений Жилье «История Греции», Фергюсона «О возвышении и упадке Римской империи» и Гиббона «Об упадке Римской империи», соображаясь при таком чтении с историческим курсом Кондильяка. Сверх того, Лагарп знакомил их с отрывками из Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Тита Ливия и других древних классических историков. Не были забыты Демосфен и Цицерон в переводах аббата Ожье. Вообще, судя по отчетам Лагарпа, надобно полагать, что у него история была главным предметом преподавания, причем он обращал внимание только на нравственную сторону, так что преподавание его имело вид курса нравственности, основанного на исторических фактах. Следуя такой системе, Лагарп держался взгляда самой Екатерины на значение истории как одного из предметов изучения. По поводу вопроса о преподавании истории императрица писала: «История есть описание действий и их деяний, она учит добро творить и от дурного остерегаться». Со своей стороны, Лагарп, убежденный в том, что общественный деятель должен искать в истории не бесплодные рассказы о битвах или событиях — видимые последствия которых не шли далее их века, а нечто другое, — слегка касался древностей греческих и римских, стараясь, взамен их, ознакомить своих учеников с замечательными историческими событиями и в особенности с теми выходящими из ряда людьми, добродетели которых, достойные дела или ошибки должны служить главным наставлением для призванных играть роль на театре света. Лагарп был преисполнен республиканских правил и, преподавая великим князьям древнюю и новую историю, старался объяснять и оправдывать внушаемые им принципы такими примерами, которые всего бы лучше могли подействовать на здравый смысл и сердце его учеников. Ко времени представления Лагарпом графу Салтыкову второго упомянутого нами отчета, великие князья по арифметике не пошли далее пропорций. В геометрии не оказывали они особых успехов и медленность их по обоим этим предметам Лагарп объяснял живостью и резвостью Константина. И в эту пору Константин, имевший уже десять лет, не мог еще читать безошибочно. Неуспех Константина, ввиду врожденных его способностей, Лагарп приписывал тому, что он весьма редко или, вернее сказать, никогда не упражняет своих способностей вне классного времени. Имея возможность пренебрегать вовсе той малой работой, которая задается ему время от времени, или исполнять ее — когда и как ему заблагорассудится, он и теперь, как и пять лет тому назад, постоянно был занят только «своими ружьями, знаменами и алебардами и думает только об играх в солдатики как во время, так и после урока».